Двадцать одна фрезия

Мужчина впал в состояние апатии, которое было так знакомо ему, внешняя оболочка спокойствия и равнодушия была разорвана в клочья одним ее словом – «церковь». Строки из письма выплыли перед его глазами, ровные, отточенные буквы сложенные в треклятое предложение, заставившее его достичь высшей точки ярости.

«...мы поедем в церковь – наше место – завтра утром...»

– Нет! – громко произнес он, удерживая девушку за плечо, чтобы та остановила свой ход в сторону столовой. – Никуда ты не пойдешь! Что я говорил о церкви?! – Клаус, – зашевелила она плечом в попытке откинуть его ладонь. – Я не могу так… Мне нужно ходить в церковь хотя бы раз в неделю. – Это еще что за устой? – будучи рассерженным еще больше от ее бесстрастного тона, он сжал ладони крепче, так, что о побеге и речи не могло быть. – Глупая маленькая лгунья, неужто ты думаешь, что я так слеп, чтобы не видеть очевидного? – шепотом произнес он, опаляя горячим дыханием ее шею. – Что?.. – нахмурилась девушка, не понимая к чему клонит ее супруг. Мужчина провел тыльной стороной ладони по ее плечу, затем поднялся к шее, и осторожно поглаживая волосы, он резко сжал кулак у ее затылка, отчего она невольно вскрикнула, вцепившись в его руку. Таким образом он потащил ее в сторону своего кабинета, а она продолжала кричать, умоляя отпустить; отперев дверь свободной рукой, он кинул девушку на бежевый ковер словно ненужную вещь, она схватилась за голову и принялась изнывать от боли, что стучала в голове. Услышав как защелкнулся замок, девушка осознала, что это и есть конец, ее конец; она стала смеяться, подняв голову к потолку, тем самым привлекая его внимание – ведь правда забавно: быть избитой, возможно даже и убитой, непонятно за что. – Я рад, что тебе весело, – злобно хохотнул он, приседая на корточки к ней. – Так, повесели же и меня, мелкая потаскуха. Острая боль овладела ею: то ли от его обращения, то ли от хлесткой пощечины от которой она откинулась на мягкий ковер. Ее бросило в крупную дрожь, когда он стал разрывать платье на ней, попутно оставляя засосы на шее, плече, груди; кусая ее соски, водя языком по ним; сминая ее грудь, ягодицы; сжимая пальцы на тонкой талии, оставляя кровоподтеки. Она перестала ощущать отдельную местную боль – все слилось воедино, создавая параллельную реальность, где царит мрак, жестокость, насилие, власть сильного над слабым. Им управляла ярость – она ослепляла его, не позволяя заметить недоумение в заплаканных глазах, багровые пятна, оставляемые вследствие его жестких касаний. Он получал удовольствие от тех стонов, что не имели ничего общего с усладой; наслаждался слезами, что непрестанно струились из бесцветных от потери каких-либо чувств глаз. «Наказать», – крутилось у него в голове, став его единственной целью, которую он непременно достигнет. Он вошел в нее резко, глубоко; почувствовав теплые стенки ее влагалища, он понял, что это и есть блаженство – иметь ее на полу своего кабинета, даже не снимая с себя одежду. Да, ему нравилась эта первобытность, дикость, животность, но предоставь ему шанс, он непременно сотворил бы тоже самое на кровати усыпанной розами, –хотя нет, фрезиями – даря ей те необходимые ласки, чувства, нежность, однако это невозможно, по меньшей мере не сегодня – сегодня она провинилась, он проучит ее. – Не встретишься с ним… Не получится, дорогая, – хрипло шепнул он. Адская боль пронзила ее вместе с его вхождением, принудив взвыть от безысходности, беззащитности. Она лежала под ним обездвиженная, подобно тряпичной кукле в его руках, в то время, как он совершал фрикции, с каждым толчком входя все глубже. Секс для нее перестал иметь какое-либо значение, граничащее с удовольствием. – Я лучше него? – бормоча что-то он, продолжал свое занятие. – Он тебя тоже имел так – на полу, грязно, дико, до хрипоты в горле? – он обезумел, а дикие искорки в возбужденных глазах были этому подтверждение. – Тебе нравится, девочка моя? Ответь! Он с таким рвением обладал ею, ощущая разницу между ней и той дворовой шавкой, – Хейли, отмечая, какая она узкая, приятная, теплая внутри, какая у нее грациозная фигура, как трясутся ее груди под этой бешеной качкой. Мнимое удовольствие доставленной той дешевкой ничто, по сравнению с этим – он ее хозяин, господин, Бог. Мужчина кончил, заливая ее теплой спермой, издавая победный рык. Она облегченно выдохнула, прозревая, что это ее мучения закончились, как увидела пред собой темное, уже засохшее пятно на ковре – варенье, приготовленное ему. Горячая пелена слез образовалась на голубых глазах, сквозь нее она увидела бумагу, что была скомкана около того самого пятна. Все приобрело смысл – письмо. Девушка перешла в сидячую позу; истерический смех разнесся по помещению, ударяясь об высокие стены, заполняя каждый угол кабинета, слезы стали падать по щекам – было непонятно, то ли она рыдает, то ли смеется, скорее и то и другое. – Ты идиот! – взревела она, срывая голос. – Я ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! – она громко плакала, закрыв лицо руками, а он стоял над ней, с расстегнутой ширинкой и глазами полного страха и непонимания, – как у нее совсем недавно. – Заткнись, мразь! – сказал он не своим голосом, сделав шаг в ее сторону, она резко отпрянула и схватила пергамент со знакомыми строками на нем. – Не удалось встретиться со своим дружком? – усмехнулся он, сделав еще один шаг, но удивился, не увидев и намека на ожидаемый страх в ее глазах, лице, движениях. – Письму этому свыше недели! – заорала она во все горло, вставая на ноги. – Я тогда и не знала о его приезде в Лондон, дата письма – до встречи со Стефаном! – Правильно, – еще один шаг. – Ты отправила ему письмо, чтобы назначить встречу. Ну, что скажешь? Нечего сказать? Правильно… Лучше молчи, шмара! – Письмо было написано Катерине, – горько усмехнулась она, а по щекам снова слезы. Перед ним стояла девушка в разорванном платье, по телу ее можно было насчитать десятки синяков, кровоподтеков, ссадин, глаза красные от слез, губы искусаны в кровь – он только увидел ее, только прозрел от своей ярости. Как же колит в груди – чертовски колит!