Двадцать одна фрезия

Глаза цвета болота устремили поникший взгляд на настенные часы, что отбивали третий час – третий час ночи; темные, свисающие мешки под глазами выдавали точное количество бессонных ночей; линия губ согнулась в жалкое подобие улыбки, когда в комнату вошел мужчина, державший в руках небольшой кейс, содержимое которого оставалось неизвестным. – Мистер Бендер, я ждал Вас, – произнес мужчина с хрипотцой в голосе, затем откашлявшись продолжил: – Какие новости? Массивная дверь заскрипела от легкого порыва ветра, который заставил занавески осторожно поколыхаться; пламя, что искрилось красными огнями в левой верхней свече над портретом женщины в белом, потухло; страницы книги стали быстро перелистываться будто капризный ребенок ищет в ней иллюстрации. Каждая мелочь была взята во внимание Никлауса, который пребывал в состоянии крайней отрешенности, потеряв какую-либо связь со внешним миром: слишком много груза для трезвых плечей. – Так-так, мистер Майклсон, обрадовать мне Вас нечем, – сжал он губы, подперев подбородок рукой. – Кэролайн серьезно больна, вот только не могу понять чем, – бормотал он задумчиво; не дождавшись приглашения, он сел на близстоящий стул. – У меня есть несколько вопросов. – Да, конечно… Присаживайтесь, – растерянно проговорил Клаус, отведя взгляд от часов. – Слушаю. – Больная выходила на улицу во время шторма? – задал он вопрос, так сказать, в лоб. От одного упоминания стихийного бедствия по телу его прошелся ряд мурашек, что беспощадно топтали, будто издеваясь над мужчиной, потерявшим контроль над своим организмом, сознанием. Пред глазами стали крутиться картины того дня начиная с самого утра заканчивая треклятой полуночной синевой; быстро, резко, грубо, больно – этих слов достаточно, чтобы описать тот день. – Выходила, – сухо ответил тот; глубокая складка легла меж его бровей. – Она была легко одета, – не стал он врать, дабы не навредить супруге, которая нужна была ему живой, хотя бы потому, что звание «вдовца» его не устраивало. – Плохо, очень плохо, – покачал он головой, затем потянулся к своему чемоданчику. – Хорошо, переживала ли она стресс в последнее время? – Разве что, из-за цвета башмаков, – махнул он рукой, растянув губы в усталой улыбке. – Вы ведь знаете этих женщин. – То есть стресса не было… – опечаленно прошептал он, копошась в своих бумагах. – Когда был ваш последний половой акт? В его ушах отдалось эхом краткое, но столь навязчивое, словосочетание «половой акт». Так, значит, люди называют то, чем занимались они в спальне, кабинете. – Что? – искривился мужчина, считав этот интимный вопрос на его искаженный слух, как доктор повторил его немного переформулировав: – Да, мистер Майклсон, когда вы имели связь со своей супругой в последний раз? В какой-то момент, неизвестно когда именно, он осознал о возможности существования другого партнера, что имел прекрасную возможностью воспользоваться нелюбовью дамы к своему мужу. – Знаете что? Я не стану отвечать на столь глупый вопрос! – взревел мужчина, обернувшись к мистеру Беннету, что сидел собирая кипу бумаг. – Право Ваше, однако я полагаю, что дело именно в этом, – он растягивал, словно резину, последнее слово, которое подобно рогатка била Клауса своим снаряжением каждый раз, когда доктор натягивал струны звуков. – Раз стресса не было… – То есть, болен и я? – недоверчиво произнес он, опускаясь на кресло. – Если определять по симптомам больной и Вашим показаниям, то у нее орфема – рецессивная половая болезнь, выражающаяся только у женщин, которая обычно «живет» в крови, не тревожа своего обладателя, до тех пор пока не будет спровоцирована половым актом с мужчиной, что есть носитель подобной болезни при рецессивной хромосоме Х или же резким снижением иммунитета от прогулок под штормом; в нашем же случае и тем и другим. Юноша стоял у черного выхода поместья, пуская клубы дыма в воздух, накаленный до немоготы от его напряженного взгляда в зал сквозь окно. Глухие, отдаленные шаги стали слышаться со стороны южного крыла дома, Клаус оторвался от рассматривания особы в бисквитном платье имеющим особый шлейф в длину в дюйм. – Старина, – поникший произнес парень, притрагиваясь к плечу блондина с завитыми у висков волосами. – Она ушла. Все чувства, ощущения, переживания слились в одно, под названием боль; его будто оставили без кислорода, без последней капли воды. – Что? – сглотнул юноша, синие глаза увлажнились вмиг. – Ребекка… – Тише, ты не так понял, – вскинул он руками, стараясь привести друга в чувства. – Она действительно ушла – из дому –, сказав, что это она очернила честь семьи. – Треклятая орфема! – заорал он во все горло, проклиная всех Богов за этот «дар», столь щедро данный его сестре. Несмотря на крайне недовольный вид Никлауса, он осознавал, что это и есть тот самый логический конец; так называемая альтернатива – альтернатива смерти. – Ник, я уезжаю, – произнес шатен. – Я найду ее, обещаю. – Стефан, я… Передай ей, что я люблю ее, что я простил ей все. Моей маленькой девочке… Моей Ребекке… – прохрипел он с тонкой чуткостью, лелея, лаская имя сестренки. – Скажу Вам вот что, уважаемый, чтобы она была здорова ко вторнику, – сказал будто отрезал; внезапно он поднялся на ноги и удалился из просторной гостиной, оставляя озадаченного лекаря наедине с давящими стенами этого дома.

* * *

Мужчина сидел у кровати, брезгливо рассматривая обмякшее тело, которое время от времени брыкалось от беспокойства кошмарами и билось в судорогах от жизненно опасной болезни; в один момент на него нахлынула волна нежности, тогда он накрыл ее дрожащую ладонь своей крепкой, пусть и холодной, но отдающей специфическое тепло, ладонью, любовность немедля сменилась привычной пренебрежительностью, затем и гневом, неудержимой яростью, в последствие которой был разбит не один Королевский сервиз. – Не уходи, – простонала она, когда он пришел навестить ее в очередной раз. Казалось, его никто не заставлял, при том приходил он к ней без особого, да и в целом какого-либо, энтузиазма. – Никогда! Парень лежал под яблоневым деревом, сжимая в ладонях кустик черной смородины, водя им по белоснежным щекам, заставляя девушку извиваться от нахлынувшего смеха от высокой чувствительности к прикосновениям. – Кати, – протянул он, в ответ он услышал игривое мурлыкание. – Ты, должно быть, сошла с ума, раз думаешь, что я уеду оставив тебя здесь. – Никки, перестань, – ответила девушка всегдашним голосом. – Я люблю тебя. Ты любовь всей моей жизни… На это лето. Легкомысленность молодой, дозволено сказать маленькой, девушки преобладала над здравым смыслом и зрелостью. Все, чего она хотела – танцев, ухажеров, сладких слов в свой адрес, да побольше восхищенных взглядов; как жаль, что она не понимала, что он мог дать ей все это, даже больше! – Клянусь, – серьезно начала она, приподнимаясь на локтях. – Ты женишься, станешь счастлив! Только пообещай мне, Никки, что не забудешь меня. Обещаешь? – он промолчал в ответ, устремив свой взгляд на цветущие яблоки, что грозились упасть на него сверху, одарив его синяками. – Мне так важно знать, что кто-то будет по прежнему любить меня! И в тридцать и в пятьдесят. – Что ж, мне тебя жаль, маленький котенок, – грубо ответил он, затем снова смолкнул. – Кати, я люблю тебя, – улыбнулся он, оголяя глубокие ямочки, повернувшись лицом к девушке, что лежала справа, лицо ее стало мрачным, грустным. – И буду любить тебя и в тридцать и в пятьдесят. Кэролайн подскочила в кровати в холодном поту, прижав ладони к лицу, она громко заревела в голос – бредила. Действительно жалкое зрелище, которое вызывало в нем ничего кроме отвращения – ни жалости, ни понимания, ни сочувствия. – М-м-ожешь подать воды? – взмолила белокурая девица, перебирая простынь холодными, длинными пальцами. Он выполнил ее просьбу, затем встав на ноги, подошел к окну. Скрестив руки за спиной, он устремил томительный взгляд в окно, где расстилался тонкий ручей в лесной гуще. Сделав несколько глотков, казалось бы целебной, воды, она перевела взгляд на знакомую фигуру, которая отдавалась тенью. – Где я? – быстро заморгала барышня, пытаясь унять слезы, что так и просились. Обстановка была незнакомой, но судя по тому, как все обставлено – со вкусом – это явно особняк Майклсонов. – Что случилось? – Ты больна, – спокойно констатировал Никлаус. – Орфема – болезнь такая, возможно знаешь. Передается путем полового сношения… – без осторожности обернулся он к ней с неподдельной злостью в почерневших глазах. – Знаю, сестра Стефана умерла от подобной, – скорбно произнесла она, будто смирившись со своей участью, но на столь печальное известие Клаус стал смеяться – громко и искренне. – Да уж, милая, сестра говоришь, – покачал он головой. – Боюсь, что твой друг, ошибся родней. – Он и твой друг! – огрызнулась она, будучи задетой тем, как он акцентировал внимание на их связи. Чувство страха, смирения, скованности исчезло вместе со слезами, которые должны были навернуться на аквамариновые глаза незамедлительно. – Ребекка – моя сестра, а ему она приходится… Приходилась невестой. Все флешбеки принадлежат Никлаусу. Спасибо, что читаете сей фик!