Двадцать одна фрезия

Комната внушающих размеров стала сужаться до невозможности, превращаясь в крохотную коморку, что слишком мала для этих двоих. Угнетатель оскалился, оголяя острые зубы, стеклянные глаза стали прощупывать ее до костей ледяным взглядом; девушку поглотила одна, глубокая, всепоглощающая дума. Он смотрел на нее не без презрения, однако иное чувство преобладало – мужчина был разочарован, разочарован ею. Логическая цепь, что образовалась в голове его, не смела покидать его мысли на протяжении третьих суток; орфема – болезнь, которой болела Ребекка, – от которой она и умерла – передается половым путем, Стефан же, будучи женихом ненаглядной, состоял с ней в интимных отношениях, а Кэролайн… Слишком легко догадаться, особенно если ты расстроенный на весь мир человек, не раз обыгравший Злодейку Судьбу. – Пташка моя, ты чего это так грустишь? – обеспокоенно произнес он, наклоняясь над ней. – Болезнь… Страшно умирать? – скрытая угроза читалась в низком, отдающем хрипотцу, голосе, гласящая о том, что он знает, все знает. – Клаус, – прошептала она, сильно, до крови, прикусив губу. Как же ей хотелось сказать ему, сказать о том, что она устала от всего, что готова простить ему все, лишь бы он оставил ее в покое. – Какой сегодня день? – шумно выдыхает девушка, ощущая как тяжело ей даются слова. – Луна полная, – кратко ответил мужчина, резко отстранившись от нее. Он прочел в ее ультрамариновых, по прежнему чистых, невинных, глазах о ее желании быть искренней с ним, однако толика сомнения будто плавала в очах ее, отражаясь темным, серым оттенком; ее фраза будто выбила его из колеи – она сделала свой выбор. В ее же светлой головке были иные мысли, заняты они были одним словом – полнолуние, одним местом – аллея, одним именем – Стефан. Она лежит здесь, возможно умирая, нет, не от страшного недуга, скорее от потери шанса на счастье, окончательной потери шанса. Слезы застыли на глазах, покрывая их тонкой, стеклянной пеленой; в носу ее защипало, отдаваясь вяжущей волной к глазам; на потрескавшихся губах сочилась алая кровь, что аккуратно стекала к подбородку; – Почитай мне чего-нибудь, – искривился мучительно рот. – Сочту это как последнее желание, – улыбнулся он спокойно и жутко, затем поднявшись на ноги, направился к книжной полке, что стояла у камина. – Почему ты так стремительно посылаешь меня в могилу? – усмехнулась она, слегка откашлявшись. Он предпочел не отвечать на глупый вопрос умалишенной, лишь раскрыл книгу и стал читать первую открывшуюся страницу: – «Ты даешь мне понять, какой ты была жестокой – жестокой и лживой. Почему ты мной пренебрегала? Почему ты предала свое собственное сердце, Кэти? У меня нет слов утешения. Ты это заслужила. Ты сама убила себя. Да, ты можешь целовать меня, и плакать, и вымогать у меня поцелуи и слезы: в них твоя гибель… твой приговор. Ты меня любила – так какое же ты имела право оставить меня? Какое право – ответь! Когда бедствия, и унижения, и смерть – все, что могут послать бог и дьявол, – ничто не в силах было разлучить нас, ты сделала это сама по доброй воле. Не я разбил твое сердце – его разбила ты; и, разбив его, разбила и мое. Тем хуже для меня, что я крепкий. Разве я могу жить? Какая это будет жизнь, когда тебя… О боже! Хотела бы ты жить, когда твоя душа в могиле?» Она вслушивалась в каждую букву, собирая их в слова, предложения; смысл доходил до нее медленно, отчужденно; мужчина читал с такой душераздирающей печалью в голосе, руки его стали дрожать, кровь в венах будто закипела, больно обжигая сердце, что качало ее. – Достаточно, – захлопнул он книгу в темно-шоколадной обложке. – Эмилия Бронте, – прохрипела девушка, устремив взгляд в никуда. – Не люблю я этот роман… Он наполнен какой-то душевной болью, печалью. – Так оно и есть, – кивнул мужчина, затем двинул ногой, явно намереваясь встать, однако маленькая, горячая ладонь легла на его колено, отчего по телу прошлась теплая, мелкая дрожь. – Торговка, – шепнула она, поднимая голову; он бережно поправил подушку под ней. – Она говорила о тебе… Твоем сердце… Кто она? Парень бежал вслед за злой негодницей, мчавшаяся по склону, крепко сжимая в руках мужскую сорочку. В один момент она оказалась придавленной между его сильной грудью и твердой землей, отчего она непроизвольно вскрикнула. – Кати, ты заставляешь меня думать, что тебе нравится видеть меня оголенным, богомерзкая распутница, – весело хохотнул он, расставив ладони по обе стороны от ее головы. Его светло-голубые, такие красивые, глаза восхищенно вглядывались в любимое лико, замечая каждую черту, изгиб; взгляд ее, по прежнему кокетливый, игривый устремился на него исподлобья. – Поцелуй меня, – серьезно проговорила она, не отрывая глаз от его сочных, припухлых губ. Юноша наклонился к ней, затем накрыл ее губы своими; поцелуй их был нежным, мягким, он будто боялся разбить то хрупкое создание, что извивалось под ним, обхватив шею его своими крохотными руками. – Я люблю тебя, – хрипло произнес он, еле оторвавшись от желанных губ. – Знаю, Никки, знаю, – улыбнулась она. – Храни меня в своем сердце, храни меня там всегда. Мужчина улыбнулся воспоминаниям, затем переведя взгляд на истощавшуюся, осунувшуюся белокурую даму, тихо произнес: – Она была той еще эгоисткой, – губ его тронула легкая, непринужденная улыбка. – И все? – вкрадчиво спросила она, осознав, что он не собирается продолжать описание. – Нет, что ты, – качнул он головой. – Я способен говорить о ней днями и ночами; часов в сутках будет не достаточно для описания ее красоты, ума, изящества. – Где она сейчас? – осмелилась поинтересоваться девушка, шмыгнув носом. – В моем сердце, – грустно произнес он, в глазах его виднелась потрясающая гамма чувств; отчего-то печаль охватила юную леди. – Призрак моей бессмертной любви. Чертовски тоскливо стало от его слов, возникал лишь один вопрос: «Отчего?». – Клаус, – окликнула она мужчину, что сидел поникший, потонувший в своих мыслях, воспоминаниях. – Я тебе не лгала, пусть ты и был жесток. Я люблю тебя. – Пташка моя, – повел он холодными, длинными пальцами по ее щеке. – Ты лжешь и сейчас.

* * *

Циферблат громоздких, массивных часов сминался с одиннадцати пятидесяти девяти на двенадцать, глухой звон колокола разнесся по дому. Мужчина ворочался у себя в кровати, видно от кошмаров, мучавших его, в то время как она бежала, бежала со всех ног, по вязкой, влажной земле, путаясь в подоле своего платья. Воспаленные глаза глядели по сторонам в поисках знакомой фигуры вдали, бескровные губы на которых засыхала уже бордовая кровь неистово дрожали от холода полуночья, по ключицам скатывался серебряный кулон, что метался со стороны в сторону от ветра и ее быстрого шага.