Двадцать одна фрезия

Массивный стол из красного дерева был заполнен стопкой чистых бумаг, пол же, напротив, был насыщен черновыми вариантами писем, что были искомканы в своеобразные шары. Грубые пальцы с неровной шершавей кожей, которая была местами потрескана, крепко сжимали перьевую ручку, чернила которой небрежно капали на лист, оставляя незамысловатые кляксы. Аккуратный, каллиграфический почерк словно вырисовывал каждую букву, однако напряжение мужчины выдавалось следами на столе, которые появлялись от его сильного напора на ручку. «Здравствуй! Учитывая наше общение, которое отсутствовало как таковое на протяжении уже восьмого года, то мое письмо должно вызвать у тебя хоть какие-нибудь чувства эмоции. Жаль, что мне глубоко наплевать на них, дорогой брат! Сожалею о том, что не могу высказать столь важные для нас обоих слова тебе лично, однако стечение обстоятельств, которое направлено против нас, не позволит этому произойти. Для начала, прошу простить меня за содеянные грехи; затаенная тобою обида, если таковая есть, съест тебя изнутри, именно поэтому советую тебе забыть о прошлом. С детства ты отличался злопамятностью, но считаю, что ты способен на исключение ради своего дорогого не-до-братца. Более того, ошибки прошлого были совершены не одним мной, думаю, и тебе стоит просить прощения; на твою радость, я не имею никаких претензий ни к тебе, ни к твоим скелетам в шкафах, да судит тебя ваш бог, но позволь заметить, что некоторые люди все еще в ожидание слов раскаяния из твоих благородных уст. То, что было восемь лет назад должно остаться там, ибо это безрассудно жить одним прошлым, которое несомненно оставило и приятную истому, помимо рубцов на сердце. Ты, я уверен, влюблен в свою даму по-прежнему - слепо, но твой поступок не сделает ее счастливой. Да, уважаемый Майклсон-старший, я знаю, что это ты ее «украл». Семья Катерины очень переживает за свою «дочь», а сама она должно быть уже начала свои капризные вздохи о том, что ей не по себе быть с тобой, когда родители ее и горячо любимая сестра в совершенном небытие. Рекомендую тебе, друг мой, позволить девушке взвесить все на трезвую голову, отогнав опьяняющую страсть, коей ты ее и завлек. Уверен, читая это письмо, ты не извлек для себя ничего полезного, все это ты знал и без моих разъяснений, однако холодный рассудок видно и тебя покинул, раз Катерина все еще не в особняке Форбсов на юге, а в твоем заброшенном северном поместье. Знаю, тебе интересны мои чувства к Кати, они неизменно сильны и самоотверженны – как в первый день; но это не меняет ничего, я слышал о ней из достоверного источника – она несчастна…» Он снова остановил свою писанину, очередной лист был сжат в его крепкой ладони и пренебрежительно откинут в сторону; стальная ручка с грохотом упала на стол, отчего несколько капель размазались по ровной поверхности. Скрип двери послышался откуда издали, вслед за ним последовали шаги, судя по стуку каблуков – женские, которые в одночасье остановились, как послышался оглушительный крик. Клаус встал со стула и рванулся к двери, дабы определить причину воплей, что доносились из комнаты его супруги, в которой она проводит уже вторые сутки, упиваясь своими слезами. Из приоткрытой двери виднелись стройные ноги, которые обездвижено покоились на ковру и коренастая фигура, которая сидя на корточках у тех самых ног, бормотала просьбу очнуться немедленно. – Что здесь происходит? – нахмурился мужчина, приоткрыв дверь шире. – Мистер Майклсон, – в искреннем удивлении произнесла гувернантка, слегка заикаясь. – Она… Я пришла… Она мертва? – Мертва? – сердце стало бешено биться в груди, маска невозмутимости казалось была откинута в сторону, как он качнул головой в сторону и полуприсел рядом с телом. – Она так же мертва, как и я, – раздраженный на поспешные выводы прислуги шикнул Клаус, не отпуская из рук кисть своей жены, которая отдавала глухим постукиванием. – Она жива? – облегчение украсило грубые черты ее лица. – Ох, она видно сознание потеряла, – смущенно произнесла гувернантка, прочувствовав основание гнева господина. – Еще бы… Она же и кусок в рот не взяла за последние дни! – Сандра, прошу, идите, – сдержанно произнес он, поднимая белокурую даму, которая пала в пустую бездну. – Идите и принесите госпоже воды, да поесть. Зеленоглазая женщина лишь кивнула и удалилась из хозяйских покоев, дабы не вызвать еще большей неприязни Майклсона, который был взвинчен до невозможности. Он аккуратно положил жену на просторную кровать, затем сел рядом у ее ног, и стал осторожно снимать с нее ботинки, которые явно были надеты для неплановой прогулки. Несмотря на скрупулезные движения супруга, Кэролайн раскрыла свои светлые очи и глубоко вдохнула воздух в легкие, так неумело, будто разучилась дышать за то время, пока ей снились противоестественные зарисовки из прошлого. – Тебя уже на тот свет успели отправить, – серьезно проговорил он, не останавливая своего занятия, посмотрев на нее исподлобья. – Благо, бешеный стук твоего заячьего сердца доходит аж до моего кабинета. – Хоть в чем то есть польза от существования этого органа, – вспыльчиво ответила она, тоном упрекая его за столь заботливый отзыв на ее пробуждение от недавней потери сознания. – Помимо той, что оставляет тебя живой, – колко заметил Клаус, проведя ладонью по уже оголенной ее ступне. – Лучше бы оно остановилось, в таком случае, – обиженно произнесла девушка, затем опустила взгляд вниз, на его руку, которая нежно гладила ее ноги. – Меня пугают твои суицидальные наклонности, – возмущенно, но с нарастающей усмешкой, произнес мужчина. – Ты имел ввиду радуют, – поправляет она его и смело встречает его озадаченный взгляд. – Именно, – улыбнулся он, сжав пальцами ее лодыжку. – Мертвая жена, лучше чем отсутствие жены. Глаза его были холодными, стеклянными, заглянув в такие однажды, вряд ли захочется снова, однако вглядевшись в них внимательнее, ты завораживаешься в захватывающем ужасе – оторваться невозможно. Ее же голубые, мягкие глаза привычно увлажнились, но чувство обиды, которое по расписанию, должно было появиться именно сейчас, ибо он снова сравнял ее ни с чем, исчезло; печаль будто покинула молодую особу, как и все остальные чувства, которые бурно кипели в ней лишь несколько дней назад. – Прости, дорогой, самочувствие ухудшилось, – утомленно произнесла она, былая диковинка в голосе сменилась монотонным спокойствием. Кэролайн снова стала той, которую он искренне ненавидел, презирал; фарфоровая кукла, чопорная англичанка, покорная жена, деланная аристократка. Скрывать то, что он упивался минутами ее срыва было бессмысленно, ибо все читалось на его лице, которое редко дает кому-либо такое удовольствие, как понять его внутренний мир.

* * *

Нежданный гость сидел в гостиной, сжимая пальцами чашку с традиционным английским чаем, глаза его разбегались по комнате, останавливая изучающий взор на каждом из предметов, как вдруг дубовая дверь распахнулась и перед ним появилась мужская фигура. – Я вижу, ты идешь на поправку, – заметил Клаус, сделав несколько шагов в сторону софы, на которой сидел шатен. – Так и есть, спасибо, – кивнул он, кладя чашку на невысокий стол у дивана. – Не стоит благодарности, друг мой, – приторно слащаво улыбнулся блондин, вальяжно рассевшись на диване напротив. – Разве что за то, что сломал тебе челюсть. – Не в первой же, – безразлично напомнил Стефан. – Ладно, брось трепаться, зачем явился? – Слышал, Катерина… Пропала, – начал было он, как был бессовестно прерван свои закадычным другом. – Так она же из семьи Форбс, – в притворном удивлении вскинул он бровями. – Ты ошибся домом, если ты пришел выразить соболезнования. – И еще, говорят, что Кэрри больна, – продолжил он, напрочь игнорируя бестактность Клауса. – Кэролайн действительно была больна, но сейчас ей намного лучше, – вмиг посерьезнев произнес мужчина. Неловкую тишину, которая образовалась в комнате, накаляя воздух до невозможности, нарушил глухой, громкий стук в дверь, за которым последовал женский голос: – Мистер Элайджа Майклсон прибыл, господин.