Двадцать одна фрезия

Густые соломенные волосы взвились у висков, где у левого полушария выскочила одинокая пульсирующая жилка; скрещенные в замок руки подпирали мужской подбородок, в то время как взгляд его бродил по двум парам мужской обуви. Шатен постукивал носом своих лакированных туфель об шерстяной ковер, а высокий, статный мужчина наводил круги по комнате, спрятав руки за спиной. – Ну, вот мы все и собрались! – с наигранной отрадностью произнес Клаус, наконец подняв свой озадаченный взгляд на приятелей. – Три мушкетера, – усмехнулся брюнет, остановив свое увлекательное занятие. Зал снова накрыло натяжное молчание; трое мужчин поникли в свои мысли, отстранившись от внешнего мира, который был сделан против них. Никлаус Майклсон был незаконнорожденным сыном Эстер – герцогини Севера, –бастард, как принято называть таких как он. С детства мальчишка славился своим волевым характером, остроумием и неусидчивостью; в отличие от своих братьев и сестер, в чьих венах текла исключительно голубая кровь, он не был склонен к хроническим болезням, высокой чувствительности и не был мастером в выражение своих чувств путем разглагольствования; все, что чувствовал юноша было на его холстах, нигде больше. Со временем в нем стал проявляться ген его отца, который был самым известным преступником столицы – его боялись все, а те, кто перестал его бояться… Те, пожалуй, имели на то уважительную причину – смерть; жестокость Клауса стала переходить все границы, ровно до тех пор, пока он не приехал на юг страны по очередному дельцу, тогда он и встретил ее… 1875 год, Юг Англии. Мужчины выстроились в ряд, когда в зал робкой походкой вошла юная леди, чья пышная юбка неровно колыхалась в такт шагу. Девичьи формы были скрыты под светло-бежевой прослойкой платья в венецианском стиле; дрожащие то ли от непривычного для южан холода, то ли от волнения пальцы были одеты в шелковые перчатки; аквамариновые очи виднелись из под широкой маски. – Она прекрасна, – послышался хриплый голос за спиной, отчего Клаус обернулся к источнику – Стефан стоял, завороженно наблюдая за девушкой, что набирала грациозность с каждым неуверенным шагом. – Недурна, но не более, – бросил мужчина, переведя взгляд на только вошедшую особу, что сливалась с толпой других, себе подобных. – В таком случае, я беру на себя эту «недурную», – мечтательно прикусил нижнюю губу шатен, хлопая по плечу товарища, так называемого компаньона. Картины из прошлого одна за другой сминались перед его глазами; вся остановка, что сообразилась в гостиной комнате напоминала ему о том треклятом дне – день, когда началось все; когда началась игра. Наверняка, он задумывался о разных путях сложения его жизни, если бы не тот вечер, однако он был уверен, что он поступил бы так снова, и снова, и снова; он бы наступил на те грабли еще тысячу раз, только бы почувствовать вкус ее губ вновь, обхватить крепкими ладонями ее тонкую талию, почувствовать ее ровное дыхание у себя на груди. Протянув левую ладонь вместо правой, как положено, он растянул губы в слащавой улыбке, оголяя глубокие ямочки. – Разрешите? – пропел он в своей обычной манере. Девушка поклонилась в реверансе, затем осторожно протянула ему руку, позволяя ей утонуть в его массивной ладони. Человеческий гул утих, позволяя симфонии наполнить стены зала своим превосходством, заставляя сотни пар кружиться в красивом танце этой ночи. – Никлаус, – не переставал улыбаться блондин, глядя на юное создание в ег руках своими голубыми, чистыми глазами. – Я Никлаус Майклсон. – Кати, – опустила она взгляд, как наткнулась на пуговицы, на которых был вычерчен узор, будто цветок, такой она видала у отца в библиотеке. – Кати, – он будто пробовал ее сладкое имя на вкус, наслаждаясь единым звуком. – Ты из дома?.. – Из дома Форбс, – кратко кивнула девушка, подловив суть вопроса. – Я наслышана о Вас, мистер Майклсон, – проговорила она уверенно, выдержав паузу в несколько минут, а мужчина лишь глухо рассмеялся в ответ на такое заявление. – Не удивлен, – самозабвенно сказал он, спустя некоторое время. – Пташка моя, что если мы сбежим отсюда? – Я бы рада, но… – начала она, затем замолкла, раздумывая о чем-то, – хотя нет, я вовсе не рада… Я не из тех, кто позволит Вам испить свою девственную ложу, будучи такой молодой и неопытной! – мужчина залился искренним хохотом, отчего на щеках его образовался непривычный румянец. – Кати, Кати, – покачал он головой. – Я не из тех, кто пользуется молодостью и неопытностью таких прелестных дам, – полушепотом произнес он, опаляя ее шею своих разгоряченным дыханием. Из воспоминаний того теплого, даже горячего, вечера его вырвал знакомый голос: – Я здесь поинтересоваться здоровьем Кэрри, – строго отчеканил Стефан, объясняя свои позиции. – Совру, если скажу, что рад видеть тебя, – повернулся он к Майклсону-старшему, который вцепился ладонями в спинку дивана. – Кэрри? – недоумевающе нахмурил Элайджа свои густые, темные брови. – Это ты о старшей Форбс? – Тебе ли не знать, – фыркнул хозяин дома, окинув брата брезгливым взглядом. – Что она делает здесь? Неужто я не один тут злодей-похититель? – пошутил старший брат по-английский – злостно, с ноткой глумления в низком голосе. – Она, к сожалению, моя жена, – выдохнул мужчина, внимательно посмотрев на Стефана, который бросал на него искрометящий взгляд несносимой ненависти. Внутри этого господина бушевала не менее всеразрушающая буря; если же братья Майклсон наслаждались своими дамами, то он разрывался меж двумя огнями: страстной, дерзкой Катериной и доброй, искренней Кэролайн, в то время как на Севере его ждал третий огонь – горячая, но не менее отзывчивая, грациозная и одновременно волевая женщина – Ребекка Майклсон. Воспоминания из 1875 года так же изменили жизнь мужчины; безумец был влюблен… сразу в троих дам, да не простых, а самых желанных дам Королевства, более того, каждая из них питала к нему самые теплые чувства, имея скрытое желание примерить на себя фамилию Сальваторе. Девушка высилась над ним, будучи прижатой его коленями, когда руки его прижимали ее к себе, обвив осиную талию. – Стефан, я влюблена… Но не в тебя, – грустно произнесла девушка, а одинокая слеза покатилась по бархатной коже, оставляя за собой обжигающий след. Единственная, кто смог отказать ему в его прихотях, смирить его желание, преклонить его пред собой была она, но она ушла, забрав с собой весь свет, который одарял мужчину теплом; все восемь лет он был будто в темной пещере, которую обдавало холодным восточным ветром, но он снова почувствовал прилив сил, света с появлением светлой головы юной миссис Майклсон в его жизни – она была его факелом из прошлого, который хранил тепло восьмилетней давности по сей день. – От этой ностальгии… Голова идет кругом, – вскинул руками брюнет, после пробил неизвестную мелодию пальцами, барабаня об деревянный корпус дивана. Затем сделав несколько шагов к камину, взял бутылку, наполненную янтарной жидкостью. Элайджа – старший брат Никлауса, однако родной сын Майкла, то есть сводный брат. Мужчина никогда не был похож ни на Клауса, ни на остальных братьев; хитер, смышлен, умен и всегда имеет при себе свое притворное благородство. Тот год – 1875 – так же сыграл свою злую шутку с мужчиной, заставляя его холодный рассудок треснуть от перенапряжения и того едкого орудия, коим пользовалась юная мисс Петрова, которая предпочитала прикрываться фамилией своего добродушного дядюшки – Билла Форбса. Юная, чересчур юная, особа сумела скрутить голову уже состоявшегося на тот момент мужчины, не оставляя ему и единой возможности совладать собой и своими желаниями. Катерина дергала за нужные нити, превращая взрослого мужчину в податливую марионетку в своих руках, а он, в свою очередь, поклялся сотворить подобное и с ней. Знал бы он, что она обезумевала вместе с ним, каждый Божий день, каждую Дъяволову ночь. – За то треклятое лето, – поднял близстоящий бокал с красным вином Клаус, салютуя брату. – За нее, – поддержал его Стефан, жадно влив в себя непонятный напиток, щедро налитый ему Элайджей. – За них… – прошептал он, сморщившись от горькости нектара.