Двадцать одна фрезия

Языки пламени шаловливо играли красными огоньками, наполняя темную комнату светом, разнося тепло по просторному помещению. По моим расчетам прошло не больше трех бутылок американского виски – бурброна – с тех пор, как Элайджа на пару со Стефаном покинули меня, переполошили все в моей голове, заставили каждой клеточкой тела почувствовать 1875 год и ушли. Дорогой братец оповестил меня о том, что Катерина в целости и сохранности и предоставил мне устный ответ на письмо, написанное мной несколько дней назад. Переписав пол-дюжину черновиков, где я изливаю свои чувства и сыплю его извинениями, я остановился на традиционном варианте нашего общения – напрямую спросил, что он сделал с мнимой Форбс, высказал свое мнение по поводу его безрассудства, несколько раз упомянув о его несносном характере и конечно же, напоследок, добавил, что я всегда буду помнить то лето, лето семьдесят пятого. Сальваторе со своим неподдельным интересом к моей жене заставил меня тушить пожар треклятым виски в три часа ночи… Прекрасный друг, ничего не скажешь. На самом деле, я просто отказываюсь понимать его, я не осуждаю его. Нет. Я определенно осуждаю его, ведь это неправильно любить двух женщин одновременно? Возможно, это все-таки правильно, но любить троих одновременно – по меньшей мере глупо. Мой пьяный бред полностью заселил мои мысли, подобно новому жильцу: порылся во всех полках, открыл все книги, даже сломал что-то, но в итоге, наигравшись со всем новым, просто присел на краешек кровати и уткнулся пустым взглядом в свою старую сумку, привезенную с собой, и ощутил горькое послевкусие новой жизни, ведь желание вернуть прошлое преобладало. Но он, тот жилец, счастливчик, ведь он может взять ту самую потрепанную сумку и рвануть назад, в свой старый дом, к своей старой жене, от которой так отчаянно сбежал в столицу. А мой пьяный бред? Что он может сделать? Ничего… Лишь дать трещину чему-то внутри и прийти ко мне утром в виде адской головной боли и специфического запаха. Затем я встану, вернусь в мир, где на первом этаже, в столовой, меня ждет женщина, чьи пустые, ледяные глаза стараются не увлажниться от моих тяжелых слов в ее адрес. Погрузившись в рассуждения, я ощутил утомительную слабость, которая была вызвана тяжелым днем и безобразным количеством алкоголя в моей крови; веки стали тяжелеть, все перед глазами расплываться.

* * *

Как я и предсказывал, Кэролайн сидела в столовой, крепко сжимая в руках утренний кофе. Бесовка запрещает мне пить его, а сама тайком наслаждается крепостью напитка. Она резко подняла на меня растерянный взгляд, как только услышала мои довольно громкие, отчетливые шаги. – Доброе утро, дорогой, – тихо поздоровалась девушка, отложив чашку в угол стола, будто пытаясь скрыть от меня свои тайные пристрастия, я же предпочел оставить ее жест без внимания. – Доброе, – кивнул я, отодвигая свой стул, чувствуя ее незаинтересованный, блеклый взгляд прикованный ко мне; я не понимал, к чему этот фарс? Махнув рукой, я призвал к себе служанку, которая механически влила в пустую фарфоровую чашку вязкий, горький напиток. Терпкий аромат разнесся по столовой комнате, наполняя ее уютом. – Адрианна вернулась из Ноттингема, – она снова подала свой тонкий голос аккомпанированный легким шмыганьем носа. – Она была в Ноттингеме? – сорвался из моих губ непроизвольный вопрос, но затем я вспомнил, что младшая Форбс действительно отсутствовала в особняке в последние наши визиты. – Она была у Беннетов, тетушка Эбби серьезно болела… Ей сейчас легче, вот Адри и вернулась, – спокойно ответила Кэролайн, затем стала бродить своим взглядом по моему лицу, в поисках полагающей реакции, а я лишь глядел в ее синие глаза, время от времени опуская взгляд ниже, к губам, ожидая, когда она произнесет свою просьбу, которая уже читалась в глазах. – Я думала, навестить сестренку. – Не сегодня, – покачал я головой, а в ее глазах мелькнуло разочарование, однако губы изогнулись в привычную дугу, ровный ряд зуб блеснул своим белоснежием. – Ну, не сегодня, так не сегодня, – согласилась она, продолжая дарить мне свою нарисованную улыбку. – Тогда, может, мы сходим на ярмарку… Сегодня ведь четверг. Предложение посетить то место снова ввело меня в мгновенное оцепенение; взгляд мой иступился на одном предмете, размывая все вокруг. Неловкая тишина наполнила помещение, когда девушка терпеливо ждала моего ответа, видимо привыкший быть игнорируемой постоянно. – У меня есть дела, на самом деле, – наконец ответил я, растягивая предложение. – Но, ты можешь сходить. Только возьми с собой слугу, иначе тебя раздавит толпа местных неандертальцев. – Нет смысла посещать то место без тебя, – выдохнула девушка, притягивая к себе спрятанную чашку кофе. Ее слова заставили меня рассмеяться, слишком по-доброму, искренне, по-моему, именно поэтому я резко прерываю нахлынувшую волну смеха, затем взглянув на нее исподлобья, произношу: – Дорогая, ты не поверишь, но я устал от фальши, – я не знаю, почему я произнес это. С недавних пор я перестал отдавать отчет своим действиям; искренность не есть основа нашего брака, так чего же она бесконца вылетает наружу? – Брак фиктивен, – развел я руками. Раз уж я решил быть правдивым, то сделаю это правильно. – Значит, тебе не обязательно притворятся, что ты жить без меня не можешь, – вскинул я бровями, стараясь придать своему виду непринужденность, хоть и ощущал напряжение каждой клеткой тела. – Достаточно просто быть миссис Майклсон, поверь мне, пташка моя. – Ну, что ты, милый, – нахмурила она свои светлые брови, отчего над переносицей образовалась неглубокая складка; она пыталась изобразить противостояние, бунт, однако я знал, знал, что она согласна с каждым моим словом. – Я вышла за тебя замуж, потому что люблю тебя. Мерлезонский балет, часть вторая, снова она пристала ко мне своими глупыми признаниями. Благодаря этой белокурой особе мое понятие о любви сгубилось, а слова о ней вовсе обесценились. – Хорошо, – неохотно соглашаюсь с ней я. – Но, ты должна знать, что для меня ты просто жена.

* * *

На следующее утро моя голубка проснулась раньше обыденного, и стала тихо, боясь разбудить меня, собираться для визита отчего дома. Меня же, якобы спящего, забавляло то, как она тихонько, на цыпочках, перебиралась из угла в угол, в поисках соответствующего гардероба, дабы красонуться пред младшей сестрой. Несмотря на то, что гордая и независимая женщина проводила все свое время в комнате для гостей, преобладающая часть ее вещей по-прежнему находились в нашей совместной спальне. – Я тебя заберу после полудня, – намеренно громко произнес я, отчего та чуть ли не вскрикнула. – Л-ладно, – закивала она головой, будто нашкодивший ребенок, которого поймали с поличным. Приподнявшись на локтях, я осознал, что мое сознательное присутствие в комнате напугало девушку неспроста; выпирающие ключицы перетекали в длинную белоснежную шею, покрытую мелким градом светлых родинок, грудь ее были прикрыта алым платьем, свисавшимся вниз, попутно прикрывая ровные ноги, которое было крепко сжато ее костлявыми, длинными пальцами. Я стал наблюдать за ней, в ожидание продолжения; по ее смущенному взгляду было ясно, что я наблюдал за ней с особым, маниакальным, интересом. – Ты ведь меня любишь? – улыбнулся я своей светлой мысли. – Так и есть, дорогой, – уверенно ответила она, явно позабыв о своем виде. – Тогда покажи мне, – мне хотелось отмотать время вперед, ведь те несколько минут, которые я был вынужден тянуть были мучительно медленными. – Покажи же, как ты любишь меня. Она сделала ровно два шага на встречу ко мне, что довольно сильно впечатлило меня, можно сказать, ввело в ступор; пальцы ее разжались, алая ткань пала на мраморный пол. Передо мной предстали ее упругие груди, осиная талия, белоснежные бедра нимфы, длинные, красивые ноги. Спустя несколько мгновений, я почувствовал ее горячие губы на своей шее; она проводила дорожку сладостных поцелуев… – Достаточно, – привстал я с кровати, – тебе пора уйти.