Двадцать одна фрезия

Фарфоровая чашка была грациозно сжата тонкими пальцами, владелица чьих внимательно слушала до жути неинтересный рассказ сестры о мнимых приключениях в Ноттингеме. Однако, чуткая сестра не могла позволить себе такую роскошь как избежание семейных собраний на выкатном диване у костра; каждый член семьи поник глубоко в свои мысли, время от времени кивая друг-другу уподобляясь китайским болванчикам, что несвязно соглашаются, бросая необдуманные жесты в адрес другого. Отсутствие звонкого голоса, что требовал завершения столь унылого консилиума, был замечен лишь старшей когда-то Форбс, которая тоскливо глядела на пустовавшую софу, рукоятки чьи были то ли исцарапаны, то ли выгрызены – нервам Катерины позавидует не каждый. – Папа, – произнесла девушка в очередной раз, акцентировав ударение на последний слог. – Я уверена, будь ты со мной там – ты бы с ума сошел, клянусь! Адриана – младшая представительница семьи Форбс стала куда раскрепощённее после недлительного визита своей тяжелобольной тетушки; в речи ее по прежнему проскальзывали нотки обдуманной медлительности, однако эпитеты коими она смела выражаться приобрели взрослый характер. – Стефан писал Бонните, что Катерина решила переехать к родственникам на севере, это правда? – не умолкавшая до тех пор мисс Форбс, осознав, что осеклась, стремительно прекратила поток несвязных вопросов и неугомонного говора, однако было поздно, родное имя цепко бросилось в слух старшей сестры, которая взъевшись зрачками в сестренку, требовала объяснений. – Неблагодарная девица, – буркнула себе под нос миссис Форбс, явно демонстрируя свое желание развить тему напрасности ложной дочери. – Не зря говорят, что многое зависит от крови… Нечистая бесовка опозорила и себя, и свою семью! Кэролайн, будучи возмущенной несправедливыми кривотолками в адрес обожаемой сестры, громко фыркнула, показывая свою позицию, что определенно была противоположена матерной. Наклонив голову влево, она изучающий посмотрела на сестру, стараясь понять, что скрывает маленькая инфанта и почему она это скрывает. Внезапно, белокурая барышня почувствовала себя на месте своего супруга – старается вникнуть в положение другого, ощутить его на своей шкуре, залезть в голову, взъесться там и не выходить оттуда… Никогда не выходить. Слегка тряхнув головой, она отвела свой стеклянный взгляд в сторону, стараясь найти ему место в этой до неприличия большой гостиной, как ей казалось на тот момент. – Адри, милая, ты говорила, что вы тесно общались с Боннитой, – мягко улыбнулась она своей сестренке, как в глазах заплясали чертики, предвещая коварный план разоблачения. – Как у нее дела? – Не сказала бы, что тесно… – промямлила она в ответ, вцепившись в чашку которая резко отличалась от привычного сервиза выгравированной надписью «Ноттингем» - любовь маленькой леди к городу была неописуемой. – Но, она в порядке. – Стефан говорил, что Бонни приболела, разве нет? – вкрадчиво поинтересовалась она, как вдруг на лице сестренки вырисовалось облегчение – купилась. Адриана, предположив, что Стефан уже рассказал о своей якобы тайной переписке с дальней родственницей семьи Форбс – Боннитой Беннет своей дорогой подруге – Кэролайн, решила вдаться подробности, которые ее сестра должна была знать и без нее – однако, миссис Майклсон пошла на весомый риск, соврав, что состоит в курсе дел. – Стефан все еще одержим своей этой… Ну, ты ее знаешь, – небрежно махнула она рукой, будто запустив самоуничтожающий механизм внутри сестры, лицо которой заволокло мраком, взгляд стал блуждать по комнате, стараясь найти себе приют в чьих-нибудь серых глазах. Кэролайн умна достаточно, и наивна не достаточно, чтобы быть убежденной в том, что речь идет о ней; в момент обрыва того тоненького моста, который вел ее в теплые края, где ей бесконечно хорошо, она поняла, что она осталась на той темной, опасной стороне навсегда. Мост разрушен, или его не существовало вовсе – это не важно; важно то, что она осознала, что распрекрасие огненного адского пламени запало ей в душу, поселилось в ее чистом, неприкаянном сердце, окрашивая его в роковой, дьявольски красный.

* * *

Веки стали тяжелеть от слез, что водоворотом скопились в аквамариновых глазах; противный ком подступил к горлу, а нижняя губа стала судорожно подрагивать. Состояние ее стало хуже вдвойне с появлением в комнате предмета их недавнего разговора – Стефана Сальваторе. – Кэрри, какой сюрприз! – радостно окликнул он ее с порога, вскинув руки в стороны, призывая девушку кинуться в свои объятия. – Здравствуй, – спокойно ответила девушка, переведя на него блестящие свои глаза. – Где остальные? – нахмурился мужчина, подсев к Кэролайн. – Все?.. Они ушли. Их нет где-то с часу, – замешкалась девушка, суетливо перебирая пальцами ткань юбки цвета мяты. – Клаус обещал приехать за мной, скоро будет. – Интересно, – выпятил он нижнюю губу, слегка потирая подбородок. – Значит, ты здесь одна? – А кого ты ожидал застать здесь? – резко, резче чем планировалось, ответила она, метнув ожесточенным взглядом в его сторону. – Кэрри, что с тобой? – спросил он осторожно, отчего по бледной ее коже издевательски прошелся ряд мурашек. Действительно, что с ней? Будь он хоть женат и отец троих детей – какое ей – замужней женщине – дело до него? Воспитание, да и гордость, юной особы явно не позволят ей выяснять отношения с человеком, который приходится ей никем, как давним знакомым. Его связь с какой-либо женщиной должна касаться ее в последнюю очередь… Ее – влюбленную в него девчушку, четырнадцатилетнюю Кэролайн Форбс, которая все еще живет внутри женщины, которая состоит в выгодной партии с Никлаусом Майклсоном – Кэролайн Майклсон. – Прости, – мотнула она головой. – Утомилась. Стефан встал со своего места и присел на колени, сжимая в ладонях обе ее коленные чашечки; внимательный, чуткий взгляд глядел на нее снизу вверх; в глазах его читалось восхищение, завороженность красотой этой особы. – Стефан, перестань, – попросила она, положив свою хрупкую ладонь поверх его, пытаясь убрать его руку; одна лишняя секунда, задержанная на его коже заставила ее упоиться его теплом, когда он ловко перехватил ее ладонь, крепко сжимая ее. – Что перестать? – невинно поинтересовался он, свободной рукой прокрадываясь ей под гардероб, поглаживая ее ногу сквозь тонкий капрон. – Перестань смотреть… – выдохнула она, почувствовав его руку на своем бедре. – Перестань думать… Говорить… – возбужденно шептала она, блаженно прикрыв глаза. – Хотеть… Заставлять меня… Думать… Хотеть… Из груди ее вырвался сладкий стон, когда его губы стали очерчивать влажную дорожку от скул к шее; правая рука по прежнему гладила бедра, когда левая мяла ее грудь сквозь плотную ткань наряда. Она запустила пальцы в его взлохмаченные волосы, крепко сжимая их от переизбытка гормона в крови. Пара посторонних серых, темно-серых, глаз внимательно наблюдала за этой картиной сквозь узорчатое окно; руки мужчины сжались в кулак, а глаза налились кровью. Простояв в таком положение не больше с полминуты, он развернулся на пятках и уверенным шагом направился прочь – подальше от этого порочного общества, что полно лжи.

* * *

Она чувствовала пухлые губы на своей шее, до боли знакомое горячее дыхание опаляющее тонкую кожу; нежность, смешанная с агонией, когда он осторожно прикусывает ее шею, оставляя на ней багряные засосы – она так скучала по этому; скучала по тому, чего никогда не было. Крепкая рука сжимала ее талию, лишая деву возможности двигаться, беря все под свой контроль, как это свойственно хищнику. – Клаус, – шумно выдыхает девушка, прильнув к его губам, как вдруг почувствовала холодный ветер от того, что мужчина резко отпрянул от нее. Сомкнутые веки девушки открылись, и вдруг, она увидела перед собой не то, что чувствовала – Стефан стоял напротив, смотря на нее взглядом смертельной ненависти – ненависти не к ней, а к кому-то другому… к кому-то, кто сейчас глушил боль внеочередным стаканом скотча сидя у себя в библиотеке. Все, что она ощущала растворилось в воздухе, пропитанном запахом апельсиновой цедры, подобно миражу далекой пустыни. – Прости… – только и вымолвила она, поспешно приводя себя в порядок. – Ты его любишь, верно? – ухмыльнулся он, присев на близстоящий стол, подпирая лицо ладонью; вместо вразумительного ответа, по комнате разносится горький смех злой негодницы. – Да, Стефан, мне смешно, – отвечает она, буквально давясь волной нахлынувшего забвения. – Мне смешно, что я убедила себя в том, что люблю это чудовище! Люблю какой-то странной, мрачной, нечеловеческой любовью… Он меня ненавидит каждой живой, и не живой, клеточкой своего тела, каждый миллиметр его души бунтует против моего присутствия рядом, а я люблю его… Я настолько глупа, Стеф! Так глупа, – взревела она, заливаясь горькими слезами отчаяния. – Я то как глуп, – покачал мужчина головой. – Я раздобыл рычаги и мотыги, дабы пойти на Геркулесов труд ради твоего сердца… А ты, великодушная, влюблена в недочеловека, который сгубит тебя. – Я не влюблена! – заголосила девушка, а из глаз брызнули громоздкие соленные капли. – Я просто люблю. – Иди ко мне, моя малышка, – он притянул ее к себе за руку, и крепко прижал к груди. – Все хорошо, все будет хорошо. – Она редко всхлипывала, утирая заплаканные глаза, затем, силясь улыбнуться, произнесла: – Я не имею права мучать тебя, когда я не знаю, что я чувствую. Позволь мне разобраться в себе, друг мой, позволь же. – Друг мой, – вторил он ей, перебирая светлые пряди пальцами.