Двадцать одна фрезия

Если рассмотреть светловолосую барышню с глазами цвета неба как вещь, то он собственник; если рассмотреть как табак, то он зависим; если как карамель на палочке, то он сладкоежка; а что, если рассмотреть ее как женщину? Тут его предусмотрительность сводится на нет, исчезая где-то в бездонных черных думах, что водоворотом крутились в его голове. Перед ним оголенный мольберт, который в одночасье покрывается темными пятнами акварели, кою он нещадно лил на полотно, пытаясь изобразить сегодняшний повод для пьянства. Водя кистью, спустя несколько десяток минут, он добивается своего и перед ним восстает картина, что заставляла блеклые глаза чернеть, наливаясь угольной жидкостью; свободная рука сжимала стакан в который налит импортный виски, привезенный из Швейцарии еще прошлой зимой. Чувство разбитости как та фарфоровая ваза, которую он опрокинул у входа в мастерскую, вводило мужчину в непонятное, еще не изученное им состояние. События сегодняшнего дня вернули его в ту жизнь, в которой у него было мнимое счастье с его бесшабашной возлюбленной. Прикусив губу до покраснения, девушка подняла виноватый взгляд исподлобья на юношу, который лишь кратко кивнул, его стеклянные глаза были напряжены, не позволяя холодной капле скатиться по щеке, а лишь скопиться где-то в уголках глаз. – Кати, милая, я приехал сказать, что я уезжаю, – отрешенно произнес он, казалось бы, выученную им фразу. – Не скучай, пташка моя, – по доброму произнес он, силясь улыбнуться. – Не буду, Никки, не буду, – весело пролепетала она, вставая с колен шатена, который с трудом расплел пальцы на ее талии. – Счастливого пути! Она выглядела неприлично счастливой рядом со своим новым спутником, как казалось ему. До того опьянённой своей радостью, что и не поинтересовалась его отъездом: куда? Зачем? Надолго? Дыра в груди стала расползаться, впитывая свой яд и в другие органы. Видеть ее беззаботно уткнувшуюся в шею другого было дьявольский больно, однако была ли у него возможность сказать и слово против? Как можно посягаться на то, что по праву и не принадлежит тебе. Оставив небольшую коробочку обвязанную шелковой лентой у невысокой тумбы, он покинул помещение раз и навсегда. Прося Бога лишь об одном – никогда не посещать это место вновь; никогда не видеть ее; никогда не слышать звонкий детский смех; никогда не чувствовать ту жгучую боль в области груди. Вера в Бога пропала у него с тех самых пор, как только он посетил то место вновь, увидел ее вновь, услышал тот самый смех, и, наконец, снова почувствовал ту душераздирающую агонию. Когда Клаус сел на угол близстоящего деревянного стола, перед ним уже был законченный эскиз: девушка, черты лица чьи были детально изображены, на коленях у безликого мужчины. Снизу была вычекано одно единственное слово, что бросалось в глаза: «вор». Был ли он, то есть, тот кто изображен на картине вором? Определенно. Не то, что бы тот украл у Майклсона вещицу, скорее счастье, да, однозначно – счастье. По меньшей мере, ему было удобно думать именно так; верить в то, что вина не на его плечах – наилучший выход из ситуации. Быть может вор – светловолосый ангел, крылья которого были обрезаны лично им? Вор его сердца? Хотя, кому оно нужно? Разве кому-нибудь могло приглянуться черное, мрачное, покрытое толстой коркой льда сердце? Естественно нет! Пошатываясь, он вышел из мастерской, покинув там свое творение и все мысли о своей законной жене и ее сладострастном любовнике. Сделав несколько шагов, он почувствовал ванильный запах пекущейся сдобы, что ударил в нос своим приторно сладким запахом. – Хейла! – воскликнул он, увидав перед собой юную девушку, несущую поднос, на котором была тарелка с теплыми круасанами. Она не обернулась, тогда он повторил несколько громче. – Хейла!.. Хейли!?.. – А, Господин, это вы… – улыбнулась она, расслабив нахмуренные брови. – Вам чем-то помочь? – Ну, милая, ты ведь знаешь, чем ты можешь помочь мне, – бесцеремонно улыбнулся мужчина, оперившись плечом об стену. – Жду тебя в кабинете через десять минут.

* * *

Девушка стояла по середине комнаты, опустив красные, покрытые тонкой пеленой слез, глаза в пол; он уже вальяжно разлегся на кожаном кресле, время от времени самозабвенно покачиваясь в нем. Противоречивые чувства бурлили внутри юной, необразованной, очерненной порочным обществом и определенными ее ячейками девушки; влюбленная в него до безумия, но все еще старающаяся помнить те мудрые слова матери о чести, которые имели особое значение именно сейчас. Сейчас он прикажет ей раздеться, а она лишь безмолвно станет стягивать с себя сначала левую лямку тонкого платья, затем правую, все пройдет именно так, как в прошлый раз, и позапрошлый – он воспользуется ею ночью, а утром… Он станет глядеть на другую, свою жену, взглядом, что таит в себе неподдельное восхищение, взглядом, которым он никогда не одарит простую служанку, которая сумела разглядеть в нем целый мир, а не просто превратного мужчину, что мнит из себя властелином жизни этой и иной. – Раздевайся, – доносится до ее перепонок его охрипший голос. Все именно так, как запланировано: им, судьбой, Богом, да кем угодно. Она была благодарна им всем, хотя бы за те мгновения баснословного счастья, счастья, которого не существует. Хейли медленно поднимает руку и кладет ее к себе на плечо, на левое, но затем мгновенно откидывает ладонь вниз, будто какими-то потусторонними силами, а он внимательно смотрит на нее, взглядом, прощупывающим до костей, вламывающимся внутрь без стука или даже предупреждения. – Я не буду, – осторожно шепчет она, немного запинаясь под давлением его темных очей. – Не буду, мистер Майклсон, простите. Вы женаты, я не могу так… – Не можешь? – он издает тихий смешок, видно стараясь не ранить девушку, резко замолкает. – Хорошо, тогда уходи. Она поднимает на него непонимающий взгляд; где тот мужчина в которого она влюблена? Почему он не настойчив, не зол, не пришел в ярость от отказа какой-то девчушки, которую он ни во что не ставит? Встретившись с ним глазами, она нашла все свои бесконечные вопросы, что один за другим всплывали в голове: он сломлен. Та тварь, что думает лишь о себе, белокурая дама – его жена, что мнит из себя обиженную жизнью, в конец разбила этого сильного, своенравного, беспощадного, но справедливого мужчину. – Тебе плохо?.. – границы между ними будто стерлись после того долгого разговора, что уже состоялся между их глазами. – Хороший вопрос, – усмехнулся он, вставая с кресла. – Не пытайся копошиться у меня в душе… Там пусто. – Не правда! – она перестала отдавать отчет словам, действиям, сделав смелый шаг вперед. – Ты полон человечности, так чего же ты ее отчаянно скрываешь? В тебе столько чувств, сколько нет ни в одном из нас!.. – Милая, все, что у меня есть, так это помпезный титул и притворное достоинство; ни сердца, ни чувств в нем тем более, – повел он бровями, затем пренебрежительно обошел девушку и направился в сторону двери, намереваясь покинуть это место, пока эта дрянная девчонка в конец не обнаглела, залезший в его душу, куда и черт наплевал. – Стой, – она перехватила мужчину за локоть, он медленно повернулся к ней и окинул ее ошарашенным взглядом; только сейчас он почувствовал, что алкоголь ударил в голову, равномерно распределяя приятное тепло по телу. Мужчина обхватил обеими ладонями лицо молодой девушки, затем аккуратно приблизился к ее лицу своими губами. Его губы прожигали ее щеки чередой коротких поцелуев, медленно направляясь к распахнутым губам. Он проник в них языком, лаская контур губ, проводя сладостную линию по небу, оттягивающие прикусывая нижнюю губу. – Не смей так говорить, ведь… – произнесла она еле оторвавшись от его таких желанных губ, но неучтиво остановилась; сказать, что она любит его было бы лишним, ведь ему все равно. – Ведь ты не такой. – Я именно такой, – кивнул он, уткнувшись в ее шею носом. Руки его блуждали по ее спине, попутно отстегивая незамысловатые пуговицы. Хейли перехватила его ладонь своей, крепко сжав его крепкую руку. – Прошу… Не сегодня. – Ей хотелось быть с ним сегодня, но не телом, а душой; она хотела больше, чем могла себе позволить – откровенности. Как ни странно, Клаус отстранился от нее и стал смотреть на нее в упор, будто сквозь нее. Затем обойдя ее присел на ковер, опираясь спиной об диван; кратко кивнув на место рядом, он постучал ладонью по ковру, призывая ее занять место рядом с ним. Он подарил ей самую незабываемую ночь в ее жизни; ночь полную истины.

* * *

Кэролайн провела ночь не так хорошо, как ее супруг. В связи с тем, что двор накрыло звездное небо, которое не освещало дорогу, а лишь создавало изысканный блеск, она была не способна вернуться в свой дом, именно поэтому она осталась проводить ночь в отчем доме, что стал для нее так чужд. Отсутствие Катерины создавало иллюзию пустоты в этом громоздком особняке; Стефан так же ушел, после галантного отказа своей возлюбленной. Родители казались ей лишь двумя тушками, передвигающимися по дому, время от времени обмениваясь любезностями с уже не своей дочерью; родная сестра и вовсе перестала нести какое-либо ценное значение в жизни девушки. Приоритеты расставлены, наконец. Она знает наверняка, что все, что ей нужно, и было нужно всегда, это лишь внимание одного человека, от которого она стала зависима, не заметно для себя – Никлауса Майклсона. Солнце разлилось по голубому небу рыжими пятнами, девушка велела прислуге подогнать карету, дабы она смогла добраться до родного дома. Спустя несколько томительных минут, она стояла у порога, рассматривая белую, видно породистую, лошадь, которая была прикована к миниатюрной карете. Когда они, наконец, добрались до дома, преодолев расстояние и дорогу, расстеленную кочками, барышня вдруг почувствовала минутное волнение, что окинуло дрожью все тело, от макушки до кончиков пальцев. Брови ее запали у переносья, выражая внешний бунт на внутреннюю тревогу тела; ведь она его жена, значит имеет права быть счастливой рядом с ним, как бы он не хотел от нее избавиться. Войдя в дом, Кэролайн почувствовала то, что принято называть ностальгией, несмотря на то, что она отсутствовала лишь день. Быть может это верно, ведь это ностальгия по прошлой жизни, наверное, такое случается, когда делаешь шаг на встречу новой. – Клаус?.. – громко произнесла она, остановившись у громоздкой дубовой двери кабинета, после того, как обошла почти весь дом в поисках своего супруга. – Ты тут?.. Я войду?.. За чередой безответных вопросов, последовало молчание, отчего она осмелилась одернуть ручку двери, распахнув ее. Перед ней предстала картина, которое разрушила все ожидания о новой, другой, жизни, с мужчиной, который лежал на ковре, обнимая темноволосую девку. Это начало новой жизни? Разве что начало конца.