Двадцать одна фрезия

Осторожно подхожу к громоздкой дубовой двери, поднимая растерянный взгляд на величественный переход, скорее всего, ведущий меня к нему, к моему супругу. До моего слуха доносится чей-то, определенно женский, шумный выдох, сопровождающийся усталым стоном, который наверняка издают только во время сна. Сердце екнуло, а руки принялись предательский дрожать. Мои незваные гости в виде мелкой дрожи внезапно исчезли, вместе с тем, как моя ладонь встретилась с холодом метала дверной ручки; возвращающий в реальность скрип двери заставил меня остановиться, прежде чем я не зашла слишком далеко, далеко за пределы дозволенного. Все, что было после тех событий лишь расплывалось перед моими глазами, которые были покрыты тонкой коркой хрустальной слезы. Не имело для меня никакого значения, что тела их были обернуты в гардероб, едва соприкасаясь друг с другом. Верить в то, что ты любишь человека, который и не догадывается об истинном смысле этого слова так безрассудно, до того глупо, что щеки непроизвольно покрываются багряным румянцем! Забежав в свою комнату, я пустила скупую слезу по мужу, которого я любила; слеза не ограничилась соленной дорожкой по щеке, а продолжилась погромом гостиной комнаты, однако это явно не то, о чем я упомянула бы в своих мемуарах, пиши я их. Спустя некоторое время, и несколько разбитых ваз, я, по обычаю, спустилась на первый этаж, дабы провести утреннюю трапезу; маска безразличия, что едва ли слилась с моим истинным ликом была снова на мне. Он сидел за столом, крепко сжимая в руках несколько писем, внимательно вчитываясь в одно из них; по выражению его лица, можно было догадаться, что отправитель письма явно не отличается навыками каллиграфии; пофыркая, чертыхнувшись, он таки обратил свое внимание на женщину, что сидела, сжав в руке чашку ассамского чая, содержавший в себе смесь средне- и мелких листьев, то есть на меня. Напиток полностью олицетворял мое внутренне состояние, крепкий, интенсивный красный цвет настоя – цвет потухшей во мне страсти, сильная терпкость подобна моей выдержке, похвалиться которой было не сложно, а стойкий аромат… это должно быть мой яд, которым я неосознанно брызжу на него, вспоминая все наше прошлое, воображая наше будущее. Иногда мне кажется, что мы умрем именно таким образом: сидя, завтракая за столом, рассуждая над схожестью нас с крепким чаем; затем его сердце схватит удар, отчего он откинется на спинку стула, беспомощно всхлипывая, а я лишь молчаливо возьму в левую руку тупой нож для масла и воткну его в свое сердце. Как бы там ни было, он мне и в момент смерти кажется веющим холод, стойким, сильным, а я для себя кажусь лишь умирающей вслед за ним лебедью, млеющей куклой, кукловод которой покинул ее. – Чем будешь заниматься днем? – вдруг спросил он, оторвав меня из бесконечных размышлений о наших непонятных отношениях, если их можно было поименовать именно так. – Как обычно, дома… – пожала я плечами, сохраняя трепет внутри, не позволяя необоснованной усладе выйти наружу. Его голос, по-прежнему охрипший, звучал так по-особенному именно сейчас, а его заинтересованность в моих делах заставила меня подумать о его намерениях провести этот день со своей супругой. – Отлично, я выезжаю в город по делам, – он сжимает губы, явно недоговаривая что-то, намеренно скрывая свои планы от меня. Быть увлеченной им – самая крупная ошибка моей жизни, определенно; импульсивный мужчина, имеющий свои принципы, устои, призрачные правила, нарушать которых не осмеливался никто, я в том числе. – Тебе что-нибудь привезти? – Нет, – неуверенно я стала мотать головой со стороны в сторону. – Лучше я поеду с тобой, – предложила я, как он мгновенно ответил мне, будто зная, что я скажу именно это. – Оставайся дома. – Он явно не намеревался быть таким резким, в какой-то мере грубым. – Тебе лучше остаться, пташка моя, – он привстал со стула, и его рука легла поверх моей, отчего по телу пробежал электрический ток, заряжая бабочек в моем животе, заставляя их распахнуть крылья и безостановочно махать ими. В этот момент я почувствовала, как сильно я желаю услышать заветных три слова из его уст; нецелесообразное вожделение коснуться губами его горячих, желанных мне губ; казалось это и есть панацея от всего – моей внутренней агонии, внешнего безразличия, смешанных чувств к Стефану и любви к супругу. Меня надо лечить от этого всего, я нуждаюсь в лечение от последнего, в особенности. – Клаус, я хочу… – слова стали вырываться из уст, но я вовремя осеклась, не продолжив: «сказать, что я люблю тебя». – Я привезу тебе фрезии, – улыбнулся он, отчего-то мне показалось, что он усмехается, но должно быть лишь показалось. – Мне пора, – прохрипел он, выдержав паузу. – До вечера, – кивнула я ему, убедившись в том, что моя маска все еще на мне. Дверь скрипуче закрылась за его статной фигурой, оставляя меня на едини со шлейфом его терпкого парфюма и ароматом утреннего чая. Вслед я шепотом, в никуда я произношу три заветных слова, коих мои уста были неспособны оставить в своих пределах: – Люблю тебя, Клаус.

* * *

День был проведен практический бесполезно, в томном ожидании мужчины, который часто отлучался именно так. За окном темнело, а мое желание увидеть его, кинуться к нему на шею ежеминутно сменялось с тем, чтобы накричать на него, умоляя выйти из моей головы, а главное сердца, убедив его в том, что он там очень не вовремя. Решившись скрасить свое одиночество, я все-таки спустилась вниз, в пекарную – была я там в последний раз, когда варила джем для супруга – попыхтев над железными противнями, вооружившись деревянными ложками, я таки приготовила подобие ягодного пирога, который, как мне казалось, обязан угодить вкусу моего суженного. Сообразив, что он определенно не спустится туда, дабы испробовать мое кулинарное творение, я обернула пирог в плотную ткань и поднялась с ним наверх, в нашу комнату. Шаркая ногами по мраморному полу, я изучала незамысловатые узоры, наслаждаясь теплом, отдающимся от пряности. Злосчастная дверь сверкнула своим величием передо мной, напоминая о событиях данного утра, о которых я благополучно забыла. Я так искренне ненавидела его кабинет… Вторая ночь… Утро… Он и она… Как бы я не хотела вцепиться в него упреками, что-то не позволяло мне сделать это. Странное чувство того, что наше путешествие подходит к концу охватывало меня, убаюкивая трепетной грустью и внутренней болью. Необоснованное чувство. Мои мысли были прерваны посторонним шумом, который доносился изнутри комнаты; значит он уже приехал. Отперев дверь, совсем как утром, я ощутила весомый удар в грудь, отчего стала задыхаться. Нет, это должно быть был удар по самолюбию. Эта девчушка, Хлейла, даже не помню ее имени, перебирала многочисленные книги одна за другой. – Что ты здесь делаешь? Разве я не велела тебе не появляться здесь? – ревность кипит во мне; от того, я полагаю, что мне думается, он испытывает больше трепета даже к ней, нежели ко мне. Я никогда не засыпала в его объятиях, ни нагой, ни одетой, тем более. – Расставляю книги, – лениво ответила она мне, аккуратно поставив его книги на угол его стола; все в этой комнате принадлежало ему, она не имело права прикасаться к этому. Я ревновала его вещи. Смешно. – Ну, это я вижу, – кивнула я, принимая правила игры. Делить своего мужчину с ней я не намерена. – А теперь брысь отсюда, милая, пока я не взъерошила твои перья. – Как только закончу, – спокойно твердил ее голос, уже ставшим таким мне ненавистным. – Клаус сказал, что устал от беспорядка на полках. – Для тебя мистер Майклсон! – как она смела? Посягаться на святое, я проучу эту бесстыдницу! Как только я шагнула вперед, я почувствовала как холодный ветер дунул сзади, опаляя своим холодом мою спину; скрип двери сменился уверенным, громким шагом. – Что здесь происходит? – мужской баритон подтвердил мои догадки. – Прислуга совсем полезла на шею, – пренебрежительно ответила я, сверкнув глазами на эту бесовку. – Думаю, стоит задуматься об устранении проблемы. – В чем, собственно, заключается эта твоя проблема, Кэролайн? – строго вопрошает он, будто увидев мою вину в случившемся. – Как в чем?! Я ведь велела ей не появляться здесь – в этой части дома! Чертовка совсем обнаглела! – Миссис Майклсон, хозяин дома я, – вскинул он бровями, внутри меня будто что-то оборвалось. – «Чертовка», как ты выразилась, моя личная прислуга. С недавних пор, – похотливая улыбка, предназначенная не мне, осветила его мрачный вид.

* * *

Наш вздор длился около пятнадцати минут, затем эта парочка удлилась из моего поля зрения, закрыв за собой тяжелую дверь. Я осталась смотреть на дорогой, отшлейфованный дуб, ощущая обжигающий холод соленных капель, что безжалостно катились по щекам. На тумбе, которая находилась справа от двери покоился миниатюрный букет цветов – фрезий, я и забыла, как сильно любила их. Вскочив с места, я рванулась к ним, боясь, что это лишь мираж далекой пустыни. Вдохнув боготворимый аромат полной грудью, я заметила строчное послание на пергаменте; аккуратно развернув его, я почувствовала как земля уходит из под ног, сладкая дрожь перетекает к кончикам пальцев, а уста непроизвольно раскрылись. «Люблю. K.»