Отпуск в ноябре

Затарахтели моторы, судно чуть затрясло. Ральф подал руку Анне, и они поднялись наверх, на открытую палубу. Там бушевал полноценный ноябрь, с облаками и пронизывающим до печенок ветром. Беспардонные чайки, гавкая на свой птичий манер, преследовали пассажирский катер, как свора деревенских собак велосипедиста, но даже их сносило порывами ветра. Неловкость, возникшая в начале путешествия, довольно быстро рассеялась — Анна, расстроившаяся было из-за сбежавшего в последний момент мужа, быстро отвлеклась на созерцание морских просторов и тонущих в туманной дымке берегов, поросших разномастными домами, и сейчас выглядела безмятежно. «Я вижу, что вам неприятно, но вы правы, не стоит жаловаться на близких людей. Это не мое дело, но я готов скрасить эти два часа», думал Ральф, а вслух сказал: — Мы можем спуститься внутрь, можем остаться на палубе. Как вы хотите? Здесь прекрасный обзор, но вы одеты довольно легкомысленно для морской прогулки. Вы простынете. «Мне нравится, что вы ни о чем не спрашиваете», подумала она и ответила: — Не думала, что здесь будет такой ветродуй! Но ничего, терпимо, — улыбнулась Анна, зябко кутаясь в свой новый палантин и два одеяла, добытых на нижней палубе. Но и они слабо спасали от шквального ветра. — Думаю, за два часа мы успеем попробовать и то, и другое. Но здесь так хорошо, я еще посижу. — Тогда позвольте за вами поухаживать. Ральф накинул Анне на плечи свой пуховик и отправился вниз за горячим чаем, размышляя о том, что самый забавный философский совет он получил во время одной из пьянок с Шерифом. Ральф жаловался на очередную неудачу на личном фронте, списывая на то, что никто не хочет вникать в его обстоятельства, всем плевать на его график, нервную работу, и, похоже, семейной жизни ему не видать, как Шерифу научной степени. — Знаешь, старик, в чем секрет счастливой жизни? — разглагольствовал коллега, разливая водку в чайные чашки. — И в чем же? — спрашивал Ральф, с трудом фокусируясь на нарисованном на его чашке голубеньком зайчике, нежно прижимающим к мохнатой щечке большую красную морковку. — Во-первых, не надо жаловаться на баб. Это бесполезно и жалко (Ральфу стало стыдно, но совет он запомнил). А главное — одевайся по погоде! Вот. Заметь, погода все время меняется! А ты — хоба — и подготовленный! И это правило распр…растр...распросроняется и на людей! — Как это? — совсем запутался Ральф, потерявший нить философских рассуждений бухого Шерифа. — Как я и сказал — одеваться по по-го-де. Меняй одежду! Переобувайся! — осклабился Шериф, довольный произведенным эффектом. — Мы же что с одеждой делаем- мы ее ме-ня-ем. Вот и с бабой так же. Холодно в этой куртке — надень потеплее. — Неее, — запротестовал Ральф. — С людьми так нельзя. Так, знаешь ли никаких нервов не хватит — все время менять. — Ну я же не заставляю. Тогда сиди и мерзни в тесном. И не жалуйся. — Но ведь и с погодой не всегда угадаешь, — возразил Ральф. — Допустим, дождь пошел, а ты зонт забыл. — Во-первых, прогноз смотреть надо. Во-вторых, на время года тоже надо смотреть. И ежели сам зонт забыл, нефиг на дождь злиться. Никто не виноват. И потом всегда есть выбор — ты можешь вообще из дома не выходить, если так боишься замерзнуть или промокнуть. А если вышел, то одевайся по погоде. Закаляйся, бля. Ноги там в тепле. Голову, кстати, тоже лучше в тепле, что бы там эти мудаки из телевизора ни говорили. И с людьми так же. Боишься — сиди дома. Вышел, будь готов, что вокруг снег, дождь и мудаки. Но если ты подготовленный — в пуховике и ватных штанах, можно и в лес, и на лыжах… Кароч! получай удовольствие. Жизнь — кайф! Главное, забудь, что погода должна под тебя меняться. Главное — а-дап-тив-ность! — А если я, допустим, холод не переношу? — Сиди дома. Или вали на юг. — Просто как у тебя… — хмыкнул Ральф, с пьяных глаз ему показалось, что зайчик на чашке попытался от него заслониться своей морковкой. Хоть убей, почему он помнит этого зайчика столько лет? — Отож! Ральф хорошо запомнил этот разговор, но выводов, видимо, никаких не сделал. На личную жизнь он больше никому не жаловался, а вот по погоде одеваться так и не научился. Поэтому Ральф мысленно поблагодарил Стервятника за то, что тот настоял, чтобы Ральф надел теплую куртку — после завтрака они минут десять препирались по этому поводу. Ральф, как подросток, упрямился, Птица гнусаво настаивал — «надень пуховик, будет холодно». И оказался прав. В огромной его куртке Анна была похожа на обмороженную беженку с «Титаника». Разговаривали они мало, по очереди надевая куртку — Ральф выходил покурить, Анна - вглядываться в серо-голубую воду, пытаясь высмотреть в ней рыб или медуз. Но в толще прозрачной воды только преломлялся свет и обманчиво близкое дно. Шум волн, клекот чаек и тянущееся, ничем не занятое, кроме красивых видов, время, располагали к медитативным размышлениям, воспоминаниям. Хотелось перебирать светлые, приятные моменты, впитывая, запоминая настоящее, складывая происходящее на полку "лучшие дни нашей жизни". Наконец, они осели вдвоем на «теплой» палубе. Народу туда набилось, как на автовокзале. Про социальную дистанцию все разом позабыли, как только уселись на скамейки и за столики. В закрытом помещении время от времени включалась экскурсия на английском. Ральф неуклюже переводил самое, на его взгляд интересное, иногда комментировал. Можно было отвлечься от грустных мыслей и мучительно не искать тему для разговора. — А вот сейчас мы пересекаем границу между Европой и Азией! Вернее плывем аккурат вдоль нее. Не знаю, как правильнее выразиться. Предлагаю сдвинуть по этому поводу бокалы! Они звякнули армудами с чаем, и Анна, вытянув шею, посмотрела в иллюминатор. — Если честно, я думала, что мы ее давно пересекли, — и обернулась в сторону берега, от которого они отчалили. — Нет, мы пересекли бухту Золотой Рог — она не имеет выхода в море, а граница континентов проходит по проливу Босфор. Он выходит прямиком в Черное море. Вот это как раз азиатская сторона. — А что полагается делать, когда пересекаешь границу? Желание загадывать? Ральф пожал плечами. — Каждый придумывает свои ритуалы для такого момента. В тех местах, где я вырос, граница Европы и Азии проходила через наш городок. Мы бегали с приятелями к этому мраморному столбу глазеть на туристов. Разумеется, мы их считали полными дураками, глядя, как они раскорячиваются - одной ногой в Европе, другой в Азии. А вот сейчас, не поверите, я их в чем-то понимаю, даже как-то волнительно. Ей захотелось, чтобы в эту символическую минуту рядом был Рыжий. Наверное, это что-то значит — пересекать границу континентов. Да, ерунда придавать значение таким бессмысленным символам — но ведь жизнь - всего лишь совокупность минут, некоторые из которых хочется запомнить больше других. А иные не хочется вспоминать никогда. И невидимую границу она пересекает с Ральфом, чужим, хоть и симпатичным ей человеком. Она вздохнула. Между ними время от времени повисало молчание — то спокойное, то неловкое. Черт его знает, как это становится понятно двоим, что они испытывают схожие чувства? — Хотите, я вас сфотографирую? — предложил Ральф, чтобы как-то застолбить эту минуту. — Только придется на ваш снимать, свой я оставила в номере. — Ничего, я потом скину. Ральфу нравилось смотреть на ее открытое, в легких веснушках лицо, даже хотелось, осторожно касаясь, убрать с лица прядь непокорных каштановых волос — густых, вьющихся. Поймав себя на этом почти юношеском желании, Ральф чуть не рассмеялся. Анна ему нравилась. Рядом с ней хотелось расправить плечи, быть интересным и умным. Даже сердце колотилось чуточку быстрее. К колотящемуся сердцу Ральф с некоторых пор относился предельно внимательно. Он был уже в том возрасте, когда романтическое влечение можно запросто перепутать с повышенным артериальным давлением. А оргазм — с астмой, уточнял заботливый Стервятник, который хоть и выглядел моложе своих лет, тоже заметно сбавил обороты в последнее время. С некоторых пор жизнь их стала размеренная, тихая. Глядя на Анну, Рыжего, Птицу, Ральф с высоты своих лет всегда невольно думал, какие же они салаги — хоть в двадцать, хоть в сорок лет. И что все проблемы, которые они переживают, обязательно переживутся, просто потому, что у времени есть какой-то волшебный анальгетик. С другой стороны, опыт этих людей на двадцать лет младше был несопоставим с его собственным. Вот у Анны и Рыжего в сорок пять уже восемь детей. В свои сорок пять у Ральфа не было детей, зато был самый счастливый, самый гармоничный период их отношений с Птицей. Он не переживал подобного ни в двадцать, ни в тридцать лет. Как будто навёрстывал. Медовый месяц длинною в пятнадцать лет. Да, потом поменялось. Стервятник стал посещать гей-клубы и прочие тематические сборища, Ральф об этом прекрасно знал, да тот и не скрывал. Понятно, что не Чайковского ходил туда слушать Птица. Возможно, они там, конечно, и под Чайковского, но это уже нюансы. Иллюзий Ральф не строил — в конце концов, их нехилая разница в возрасте рано или поздно должна была выйти боком. Аппетиты Птицы он давно не вытягивал. Ральф предполагал, что это произойдет гораздо раньше. Что Стервятник найдет себе друга-ровесника, а Ральф останется отпавшей ступенью при запуске ракеты. Если бы Стервятник его бросил, он бы вернулся к привычному амплуа подкоряжного отшельника с редкими вылазками к немолодеющим подружкам. Каберне, неторопливый секс и корвалол под язык. А вот хренушки. Бросит он, как же. В привязанности Стервятника было что-то почти патологическое, и Ральф прекрасно знал причины. А в последние годы Птица окружил его такой заботой, что порой хотелось самому сбежать. Но, будем честны, в его жизни не было никого ближе Птицы. И здоровых у них в семье нет. Жаловаться Ральфу было не на что. Когда они заплыли в сам Пролив (знаете, что с греческого название переводится как Коровий брод?), их кораблик подплыл к одиноко торчащему из воды островку с воткнутой посередине башенкой, занудный экскурсовод рассказал классическую легенду про Девичью башню, в конце которой, разумеется, «в общем, все умерли», а Ральф делился с Анной своими знаниями. Здесь он уже не столько переводил, сколько рассказывал. Он знал историю пролива, да и с географией у него было неплохо. Непринужденная болтовня, удивительная беззаботность располагала к откровенности, и Ральф решился спросить. — Анна, можно нескромный вопрос, — Ральфу самому смешно от вычурности вопроса. Совместные годы со Стервятником не прошли даром. — Как вас… как вы попали в общину? Если честно, меня всегда интересовало, где Рыжий встретил такую женщину? В его вопросе — и любопытство, и комплимент. Анна рассмеялась. — Как-как… влюбилась. На автозаправке чуть его машину не разбила. Первый раз заправлялась после получения прав, — Анна засмеялась просто и открыто, и в смехе ее рассвет, земляника и парное молоко. Словно ее «влюбилась» объясняло абсолютно все. То, ради чего стоило жить. То, чем все началось, и чем все закончится. Самый счастливый день и все такое. Впрочем, да. Объясняло. — Знаете, это, как наваждение было. Я ведь переехала к нему буквально через два месяца после знакомства. И еще мне невероятно понравилась идея общины, то, как они заботились друг о друге, то, как учились жизни. В этом было что-то… настоящее, правильное. Я ведь практически сбежала из дома, от родителей. Невольно улыбнулся и Ральф в ответ, про себя повторив это слово. Влюбился. Мда. Был ли он влюблен в Стервятника когда-нибудь? Их с Птицей отношения миновали стадию романтической эйфории. Если и был момент, когда Ральф осознал, что думал о Стервятнике больше, чем о других, что у него откровенно встает на собственного воспитанника, то это был худший день в его жизни. — А можно задать вам встречный вопрос. Откровенность за откровенность, — улыбнулась Анна. — Какой он был в Доме? Рыжий. Вы моя последняя надежда, Ральф. Знаете, у нас половина общины оттуда, но все молчат, словно хранят военную тайну. Так, шуточки, намеки. Никто не хочет рассказывать, хотя многие обычаи привезли оттуда. Мы почти двадцать пять лет вместе, а я по-прежнему почти не знаю о том месте, где они выросли. — Тогда не уверен, что имею право рассказывать. И, пожалуй, понимаю, почему они молчат. Невеселое было место. Наверняка слышали, меньше всего о войне любят вспоминать те, кто воевал. — И все-таки. Какой он был в Доме? Чем увлекался? Первое что, всплыло в памяти Ральфа, это бесконечные ноги Длинной Габи, обтянутые ярко-голубыми сетчатыми колготками с дырками на пятке и в промежности, вытряхнутой из-под красной тряпочки, обозначавшей у нее юбку. И Рыжий, в открытую жамкающий ее на перекресточном диване, не стесняясь ни состайников, ни воспитателей. Вдвоем они собой являли отличный образец фовизма. Потом вспомнил упоротого Рыжего, свернувшегося калачиком в обнимку с Мертвецом, застрявшим почему-то одной ногой на пожарной лестнице, как он, Ральф, матерясь, по очереди тащил их до спальни. Они все в меру сил бороздили просторы космических пространств. Чем увлекался? Ха! Димедрол и девочки. Самую Длинную, когда порезали Рыжего, милосердная память затерла и отредактировала, как могла, оставив несколько репортажных снимков — белый, как привидение, сползающий по стене Слепой, теплая чужая кровь, стекающая вдоль спины, чей-то перекошенный рот в отраженном свете фонарика, истошно выпученный глаз Соломона… Стервятник впервые в глаза назвал его на «ты». Да еще косяк этот. Да, с этого дня у них все понеслось куда-то не туда. У Ральфа понеслось. Сам Стервятник уже несколько месяцев донимал его своими знаками внимания. Впоследствии Птица романтически называл те дни конфетно-букетным периодом. С той лишь разницей, что конфетки его содержали повышенный процент опиоидов (где только брал?!), а букеты он предпочитал не дарить, а съедать в свежем виде или потреблять в виде самокруток. И, обкурившись, вваливаться к Ральфу. Такая вот романтика. Такая вот любовь. Да и сам-то Ральф, если на чистоту, ни в чем им не уступал. Окончательно сдавшись натиску Стервятника, не выдержав накатывающего своей неизбежностью выпуска и грядущей за ним неопределенности, совсем с резьбы сошел. Он хорошо помнил, как сжимал в объятиях потного, голенького Птицу и чувствовал себя счастливейшим человеком на земле и распоследней свиньей, не веря, что сделал это. Здесь, в Доме, где он честно оттрубил пятнадцать лет. За полтора месяца до выпуска. Воспитатель, бля. Да, он его не бросил, да, из Стервятника выросла порядочная капризная стервоза, которую он по по-прежнему любит, да, они вместе почти двадцать семь лет. Тем не менее. Как про такое рассказывать? Ральф отмахнул от себя некстати нахлынувшие воспоминания и заставил себя вернуться на холодную палубу. — Я могу сказать лишь одно, — тщательно подбирая слова, ответил он. — Если бы мне тогда рассказали, что я буду плыть на корабле по проливу между Европой и Азией с единственной женой вожака Крыс, матерью восьмерых его детей, я бы решил, что меня тупо разыгрывают. Не поверил бы ни одному слову. Анна понимающе усмехнулась. Значит и этот ничего не скажет. Ральф добавил: — Если вас это утешит, они и со мной молчат о многих вещах. До сих пор. — Даже Рекс? — Особенно Рекс. Ральф о многом догадывался, но тема «кто убил Помпея» в их доме до сих пор была закрыта. Как и некоторые другие. Например, почему Стервятник любит посещать могилу брата в компании Рыжего и после таких визитов возвращается не мрачным, а почти просветленным и иногда задумчиво передает Ральфу привет от Макса. И, пожалуй, Ральф не будет об этом спрашивать Анну. Смерть — тема поинтимней любви. Можно в такие дебри залезть — не выберешься. Не надо портить приятную прогулку излишней откровенностью. Их катер, сделав круг почета, развернулся и направился обратно к бухте.