Следы её помады

Мисс Дюбуа, как океан. Приливы и отливы. Бури и тишина. Она манит и пугает. Её любят и ненавидят. А ещё Алекс готов в ней утонуть. В глубоких синих глазах тает солнечный свет. На их дне поблескивает угасающая страсть. В один день она сдержанно хвалит их, хлопая в своей неповторимой французской манере, а уже на следующий говорит о том, что это будет полное фиаско. Мотивирует ли она их этими резкими перепадами кнута и пряника никто не знает. Алекс задумчиво наблюдает, как женщина почти незаметной тенью удаляется за кулисы и бесшумно скользит по школе, словно призрак. Она улыбается комкано натянуто, чтобы не подумали, что ей это нравится, что они ей нравятся. Пытается держаться на расстоянии лишь бы не увидели вспоротого сердца и разорванной на лоскутки души. Сейчас, едва дотронувшись до глубоко спрятанного тепла, Алекс это понимает. Она не так холодна, как раньше, но и не оттаяла до конца. Где-то посередине. Дюбуа не проявляет никаких явных признаков симпатии после всего, что произошло, но и враждовать перестает. Острые фразочки все ещё соскальзывают с её ярко красных губ, но уже не для того, чтобы сделать больно. Только как остроумные шутки. Алекс, правда, старается. Без остатка выкладывается на репетициях, шутит в два раза больше, лучезарнее улыбается, сводя высокие скулы, но Дюбуа лишь одобрительно хмыкает и уходит, стуча каблуками по старой плитке школьных коридоров. Юноша задумчиво выглядывает в окно, наблюдая, как осенний ветер срывает листья с золотых деревьев. Шантель на привычном месте нет. Он тяжело вздыхает, пытаясь сосредоточиться на биологии. В Шантель Дюбуа много секретов, что воют штормовыми океанскими ветрами. Она бережно заправляет прядь, выбившуюся из пучка, ему за ухо и слабо улыбается, проводя еле ощутимую дорожку по его покрасневшей щеке. Когда Алекс почти решается, прикрывая затуманенные голубые глаза, и подаётся вперёд, женщина аккуратно отстраняется и отряхивает невидимые пылинки с платья. — Думаю, пора отвезти тебя домой, — тихо говорит она и он чувствует, как рассыпается на части. — Я, пожалуй, сам, — охрипшим голосом отвечает юноша, пытаясь скрыть досаду. Шантель скептически усмехается. — Это был не вопрос, — направляясь в коридор, хмыкнула она. Алекс пытается растопить лёд в её глубоких синих глазах окончательно, в надежде добраться до сердца. Незаметно оставляет в её кабинете изящные букеты белых роз. Протягивает плитки темного шоколада на её недовольные взгляды после плохих репетиций. Молча сидит возле неё в большом пустом зале после уроков, пытаясь скрасить её одиночество. Снова и снова пытается получить ещё один танец, остро желая коснуться нежного тела вновь, но она лишь тихо фыркает, роняя привычно пренебрежительное: «Разовая акция. Не наглей, Закари». И сколько же будет таких разовых акций? С горьким смешком проносится в юной голове. Алекс искренне хочет обнаглеть настолько, чтобы открыто признаться ей, что, кажется, по уши влюблён. Мама бы подавилась воздухом от такого заявления и лишь неверяще, через силу протолкнув судорожный выдох, шепнула бы: «Юношеский максимализм?». Отец бы привычно нахмурился и устало повторил: «Это не то, чего ты на самом деле хочешь, Алакей». А Дюбуа, казалось, видела его насквозь подозрительно прищуренными глазами и скептически усмехалась на долгие изучающие взгляды. Шантель говорит тихо, но твёрдо. Часто вставляет фразы на родном французском языке, вызывая у юноши мурашки, и смотрит открыто, не отводя глаз. От неё внутри поднимается буря. Есть в ней нечто необузданное, почти дикое, опасное, как в закипающих, угрожающе серых волнах. Говорит так, что хочется только слушать и Алекс слушает. Находит все остатки её творчества в интернете и крутит из раза в раз, наслаждаясь томной хрипотцой в бархатном голосе, поющем о болезненной любви к чему-то пустому и бессмысленному, и не до конца улавливая сути. Роется в скудной информации её биографии и находит редкие фотографии с бывшим мужем, с которым Дюбуа прожила почти двадцать лет. На них она выглядит… как обычно. Официальная улыбка, строгие красивые наряды, привычные идеальные локоны. Сердце неприятно сводит ревностью и он недовольно фыркает, закрывая ноутбук. Пишут о Дюбуа немного, словно пытаясь совсем стереть её из памяти интернета и людей. Родилась и выросла на юге Франции, воспитывалась отцом, покончившим жизнь самоубийством восемнадцать лет назад, когда Шантель только-только стукнуло девятнадцать. Окончила Парижскую консерваторию и была замечена почти сразу же, благодаря прекрасному голосу. Алекс пытается найти больше о её жизни, но сталкивается с пустотой и лёгким разочарованием. Что ж… Придется выяснять все самому из первых уст. Дюбуа загадка, а юноша всегда любил головоломки. — Будет острый ум, — смеялась мама, пока папа ласково трепал светлую макушку. Летнее тепло медленно угасает, догорая в лучах осеннего солнца и растворяясь в прохладном ветре, пропитанном запахом соленых волн. Марти запрыгивает Виталию на спину, заливисто смеясь, а Глория с Мелманом репетируют прямо у кромки воды, бесстрашно снимая обувь и зарываясь босыми ногами в мокрый песок. Джиа ласково обхватывает его руку, прижимаясь к ней щекой. Запах кокоса нежно щекочет нос и Алекс блаженно прикрывает глаза, вдыхая поглубже. — Ты просто великолепен на репетициях, — улыбается девушка, поднимая ясные глаза. В них Алекс видит летнюю беспечную лазурь. — Ты бы тоже блистала, если бы захотела. Ты отлично танцуешь, — оставляя мимолётный поцелуй на её макушке, отвечает он. — Не в этот раз, — посмеиваясь, она шутливо толкает его бедром. — Ни в этот, так ни в этот, — пожимая плечами, кидает юноша. Спокойные волны размеренно набегают на берег, оставляя пену на босых ногах. Над головами перекрикиваются чайки, а небо голубое и безоблачное. — Живу, Закари, — бархатная хрипотца заставляет мурашки бегать по его горячей коже. Неожиданно вспоминается её радостный взбудораженный шепот и он невольно проваливается в тот странный момент сладостного забвения в лучах алого заката. Юноша останавливается, любуясь, как голубые волны плавно перетекают в лазурное небо, сливаясь в бирюзовый на линии горизонта. Дюбуа прочно поселилась в его мыслях. Её сияющие искренние улыбки, холодные изящные руки и забавное милое платье в цветочек, что так не вяжется с этим образом высокомерной равнодушной гордячки. Моменты с ней хочется смять и сжечь, чтобы не тревожили его вечерами, отвлекая от подготовки к тесту по алгебре или на уроках по литературе, где за столом вновь сидит старая карга, что искренне его ненавидит. — Поверьте, она не любит меня ещё больше, чем Вы. — Трудно представить. Аккуратным изящным движением он притягивает Джию к себе, начиная танцевать под собственный тихий напев. Марти вспоминает о прихваченной маленькой колонке в рюкзаке. Ребята танцуют и громко смеются, пока океан шумит им в такт.

~~~

Она выкуривает третью сигарету за последние пятнадцать минут и Алекс тихо хмыкает, скрещивая руки на груди. — Тебе не пора на урок, Закари? — вопросительно выгибая бровь, уточняет Дюбуа деланно недовольно. Алекс распознает нотки фальши в её бархатном голосе и усмехается. Неужели не хочет, чтобы уходил? — Ещё пять минут. Если не пустят, приду к Вам, — откидываясь назад и подставляя веснушчатое лицо под солнечные лучи, улыбается юноша. — Как будто ты мне нужен, — фыркая от смеха, вяло возражает женщина. — Может и не нужен, но я все равно приду, — приоткрыв один глаз, пристально вглядывается в её реакцию. По бледному лицу проскальзывает улыбка и вокруг такой расслабленной беззаботной Шантель словно сияют маленькие искорки, как в старых мультфильмах. Алекс улыбается шире, когда она неожиданно протягивает ему свою сигарету. — Для Вас это не странно? — покосившись на дрожащие бледные пальцы, хитро прищурился он. — Сигареты кончились, а я же вижу, что хочешь, — хмыкает она, пожимая плечами. — Но если не хочешь… — Хочу, — он ловким движением перехватывает сигарету, глубоко затягиваясь. — Наглый мальчишка, — посмеиваясь, она качает головой. Рыжие локоны забавно подпрыгивают от её движения. Солнечный свет словно поджигает их, заставляя гореть языками пламени. — Сами предложили, — протягивая сигарету обратно, отрезает он. Шантель думает, что сходит с ума, позволяя семнадцатилетнему мальчишке затягиваться с ней с одной сигареты, ненавязчиво флиртовать и еле ощутимо касаться. Их обоюдное влечении сдавливает грудную клетку раскаленным обручем. Она боится прикасаться к чему-то столь чистому и даже невинному. Алекс наполнен надеждами и мечтами. Он улыбается широко и искренне, в нем горит жажда жизни, а в ней эта страсть давно погасла. Шантель боится ненароком тронуть его вновь, сломать неверным движением, обжечь собственной болью. В его сердце цветёт целый сад, а в её — только старые облупившиеся стол и стул с витиеватыми узорами. Сквозь скрежет зубов признаёт, что он не такой уж и надоедливый. Позволяет ему засиживаться в своём кабинете, читая книги, курить с ней на крыше и оставлять на столе пластиковый стаканчик с черным кофе. Заворожённо наблюдает за ним, самозабвенно танцующим, пока он плавными грациозными движениями передвигается по сцене ровно в ритм. Юное стройное тело покрывается каплями пота, что блестят в свете прожекторов. Весь Закари такой… Обворожительно уверенный, изящный, плавный. Небрежно поправляет золотые волосы и словно порхает над сценой в своих белых воздушных блузах, как ангел. Шантель с лёгким испугом стряхивает странные навязчивые мысли и возвращает свое внимание к другим ученикам. Ароматы корицы и какао плотно оседают в её мыслях. Въедаются под самую кожу — не вывести. Только отрывать с кусками мяса, раздраженно думается ей. — Почему Вы бросили пение? — неожиданно спрашивает юноша и Шантель вздрагивает от грубо прерванной тишины. — Ты всё ещё суешь нос не в свое дело, Закари, — обречённо вздыхает она. — Вам уже надо бы привыкнуть, — усмехается он. — Знаю, знаю. Наглый мальчишка, — в примирительном жесте подняв руки, опережает он, заметив как Дюбуа привычно кривит красные губы. — Слова кончились, — тихо отвечает женщина, поправляя выбившийся из прически локон. Алексу неожиданно остро захотелось зарыться в ароматные рыжие волосы руками, привнося в строгую идеальность хаос. Она тушит сигарету каблуком туфли и направляется к лестнице. — Что? — недоуменно спрашивает юноша, поспевая первым и открывая перед Дюбуа железную дверь. — Большинство текстов своих песен я писала сама. Таким образом я говорила о важных для меня вещах во всеуслышание, но однажды я проснулась и поняла, что мне больше нечего сказать, — сталь в её голосе острее и холоднее, чем обычно, словно женщина отчаянно старалась скрыть разочарование. — Не правда, — неожиданно беспечно обрубил Закари, сверкая озорными голубыми глазами. — Как ты можешь так просто обвинять меня во лжи? — фыркнула Шантель, прежде выругавшись на французском. Алекс обожал, когда она говорила на родном языке. В её бархатном голосе звучали особенные нотки и он казался ему сказочным. — У Вас было, что сказать, но это было настолько личным и болезненным, что Вы больше не захотели этим делиться, — Алекс еле ощутимо коснулся её талии кончиками длинных пальцев и тряхнул растрёпанными волосами. — Совсем наоборот, — гордо вскинув острый подбородок, упрямо возразила Шантель, слабо шлёпнув его по руке. — Я всегда проживала свои чувства через свое творчество. Оно помогало мне не сойти с ума, — собственная искренность удивила её, но ему отчего то было легко открываться. — Сойти с ума? Это связано с Вашим бывшим мужем? — неожиданно вырывается у Алекса и он тут же жалеет о сказанном, медленно и опасливо переводя на неё глаза. На удивление, Дюбуа казалась спокойной. Сложилось впечатление, что её это даже позабавило. Она усмехнулась, отрицательно покачав головой. — Да, и с ним в том числе. Иногда люди, которых ты самозабвенно любишь, того не стоят, Алекс, — его имя на её губах устраивает бунт бабочек в лёгких, нежно щекотя изнутри. — Пустышки, — хмыкает женщина, пожимая плечами. «Я — Виктор Ламбер, мадемуазель. Как могу обращаться к такой обворожительной девушке?» Его улыбка почти светилась. Растрёпанный в помятом костюме и растегнутой на верхние пуговицы рубашке. Сильный запах перегара и дорогого парфюма. Молодой, красивый и остроумный. Шантель купилась на его изящную фальш. Смогла разглядеть юными наивными глазами то, чего на самом деле не существовало. Выдумала, создала образ и до беспамятства влюбилась в свои же мечты. Как же это было глупо с её стороны. — Извините, не хотел теребить старые раны, — словно прочитав её мысли, осекся юноша. — Просто… прочитал в интернете, — тихо, неловко и даже слегка виновато проронил Закари, отчаянно краснея и почесав затылок. — Искал информацию обо мне? Это уже как-то… нездорово, — язвительно подметила она, тихо рассмеявшись. Алекс кажется глубоко погруженным в собственные мысли, оставляя её едкое замечание без ответа. Серые школьные стены сдавливают. От его молчания становится неуютно. Она смотрит на задумчивое юное лицо и остро хочет к нему прикоснуться. С запредельной нежностью касаться идеальных черт. Провести дорожку сладостных поцелуев вдоль покрасневших скул, по точеному подбородку и крепкой шеи. Шантель вздрагивает, изо всех сил подавляя порочные мысли. — Музыка не может онеметь, — неожиданно философски выдаёт он у конца лестницы. — Раньше Вы говорили через неё, но может теперь Вы просто должны позволить ей говорить за Вас, — вдохновлённый собственными словами, широко улыбнулся юноша и Шантель почувствовала, как предательски уходит из-под ног земля. Она готова была подарить ему все свои невысказанные слова и этот порыв её напугал. — Что если музыка умерла в самом моем сердце? — тихо с толикой скорби спросила она, когда они окончательно спустились. В коридоре было пусто и тихо. Они стояли друг напротив друга на достаточном расстоянии, чтобы никак не соприкоснуться. Алекс отдалённо чувствовал, что Дюбуа отчаянно выстраивала между ними стены, которые в конце концов сама же и ломала. — Невозможно, — его лёгкий сладкий смех отдавал прилипшей к нёбу сахарной ватой. Алекс лишь ребёнок, что живёт грёзами и заблуждениями. — Музыка бессмертна. Стоит лишь вспомнить, как она важна для Вас и первая любовь к ней расцветёт вновь, — он поправил лямку рюкзака и развернулся, уходя в сторону нужного кабинета. — Алекс, — неуверенно окликнула Шантель, когда юноша отошёл на несколько метров. Он тут же развернулся на пятках. В лучах солнца, проникающих сквозь большие окна, танцевали пылинки, а его белая воздушная блуза становилась почти прозрачной. Дюбуа почувствовала, как к лицу подступил жар. — Любовь переоценена, — сдавленно выдохнула она, чувствуя как неуклюже склеенное сердце распадается и кровоточит. — Это решать только Вам, — вновь пожав широкими плечами, тепло улыбнулся юноша и откинул длинные волосы за спину. Когда он скрылся за углом, Шантель осталась одна посередине пустого коридора. Поплотнее закуталась в вязаный кардиган, поправила чуть взъерошенную ветром причёску и направилась обратно в зал. Бездумно поправляя развешанные украшения, сама не заметила, как поглядывает на старые наручные часы на тонком запястье. Алекс не пришёл ни через пять минут, ни через пятнадцать. Шантель разочарованно вздохнула, почувствовав досаду и лёгкую грусть от вновь наступившего одиночества. Неужели всё-таки не хотела, чтобы уходил?

~~~

Алекс юн и мечтателен, но уже надломан. Зуба неодобрительно качает головой, когда сын старается вновь завести разговор о будущем в танцах. — Это не то будущее, которое тебе бы хотелось, сынок, — деланно мягко отвечает мужчина. — Когда ты надоешь или устареешь, люди отвернутся от тебя и что потом? — юноша отводит глаза, не в силах перенести отцовский суровый взгляд. — Твой прадед основал прекрасный бизнес. Долговременный. Стоит просто вести его с умом и ты в жизни не будешь ни в чём нуждаться, — он хлопает юношу по плечу и выходит из кабинета, давая понять, что разговор окончен. Алекс опустошен. Флори ласково треплет длинные золотые волосы и заплетает их в причудливые косы. Иногда хочется кричать и плакать, признаваясь, что потерялся в чужих мнениях и словах, но он только натянуто лучезарно улыбается, когда партнёры отца и друзья матери хвалят их за чудесное воспитание чудесного ребёнка и одобрительно кивают в подтверждении своих слов, окидывая его оценивающим взглядом. Словно породистого жеребца. — Как там Джиа? — интересуется Флори в процессе плетения. На фоне тихо играет Эдит Пиаф и она удивлённо хмыкает, когда заходит в его спальню. — Замечательно. Готовится к выпускным экзаменам, — пожимая плечами, отвечает он. — И то верно. Год пролетит незаметно. — Слушай, мам? — Да, милый? — Что делать, если нам с Джией придётся поддерживать отношения на расстоянии? — неожиданно спрашивает юноша. Сердце неприятно ноет в груди. Флори искренне удивляется. — В первую очередь, определиться, — устраиваясь поудобнее на кровати из-за затёкших ног, мягко отвечает женщина и Алекс резко поворачивает голову к матери, заставляя её отпустить свои волосы. В его взгляде столько удивления и тоски, что Флори невольно теряется, беззвучно открывая рот. — Что ты так смотришь? — выпалила женщина, хмурясь. — Я… — юноша замялся, осознав свой резкий порыв и, краснея, отвернулся. — Просто подумал, что ты сомневаешься в наших… чувствах, — тихо смущённо закончил он. — С чего мне в них сомневаться? — пытаясь заглянуть ему в глаза, спрашивает она. — Я просто уточняю, что сначала нужно определиться с университетами. Возможно, вы будете совсем рядом и тогда сможете стабильно видеться каждую неделю. А благодаря смартфонам и интернету можете болтать каждый день. Это ведь пустяк! — посмеиваясь, она шутливо хлопает его по плечу и крепко обнимает со спины, пряча лицо между лопаток сына. Он сладко пахнет корицей и рождественским какао. — Мой мальчик совсем взрослым стал, — ласково шепчет Флори и, не удержавшись от собственной сентиментальности, пускает слезу. — Скоро, смотри, забудет про маму-старушку, — посмеиваясь, она позволяет Алексу повернуться и мягко обхватить свое лицо горячими большими ладонями. — Ну что ты такое говоришь, мам? — тянет он, улыбаясь. — Я люблю тебя, слышишь? И ни за что не забуду. О чем ты вообще говоришь, женщина? — смеётся юноша, ласково обнимая Флори. — Ловлю на слове. — Ну я же ещё здесь. Перестань! — улыбается Алекс, заглядывая в родные голубые глаза. — Обещай, что не перестанешь мечтать, — неожиданно просит женщина, а в глазах столько мольбы и печали, что самому хочется плакать. — Обещаю, — шёпотом отвечает юноша, позволяя матери продолжить плести. Что-то в этой просьбе его настораживает, но последующие ненавязчивые шутки и расспросы про школьные будни заглушают тревогу в груди. У Алекса прекрасная семья. Добрая понимающая мать и любящий отец, что гордо вскидывает подбородок всякий раз, когда представляет сына. Словно без слов говоря: «Моя гордость, моя сила, моя надежда». И Алекс хочет по-настоящему, в самой полной мере, на которую способен, соответствовать этому. Алакей обладает пытливым умом. Все слова о прекрасной успеваемости — абсолютная правда. Он упорно готовится к выпускным экзаменам, поступлению и большому амбициозному будущему, выстроенному отцом. Старается быть лидером во всем, показать себя, как юношу способного, одарённого и при этом очень приветливого и общительного. Старается успевать читать множество книг о бизнесе, наполненных либо мотивационными речами, либо цифрами, что без слов протягивает отец. — Это не обсуждается, Алакей. Острый ум подмечает даже самые мелкие детали. Нужно его тренировать так же, как ты тренируешь тело. Алекс искренне пытается понять их обоих. Отцовскую непреклонность и мамино смиренное молчание. Три поколения мужчин безмерно трудились, чтобы у него было все и даже больше. Он не хотел рушить основание их семейного благополучия и покоя. И все же чувствует, как горьковатая обида проникает в сердце. Закрывается у себя, плотно зашторивая большие окна и сворачиваясь в одеяло клубком. Не хочется есть, говорить, но что страшнее всего — танцевать. Танцы были не проходным хобби, не мимолётной страстью, не детским капризом. Они были его жизнью. Флори смеялась, что он начал танцевать прежде, чем ходить. Такая забавная байка, на которую Зуба натянуто улыбался. Танцы были частью его сердца, важным кусочком пазла его души. Они были его самовыражением, голосом и смелостью. Тем, чем он мог искренне и бескорыстно делиться. Тем, что объединяло и созидало. Тем, что принадлежало ему одному и всем остальным одновременно. — Танцы — это совершенно другая красота человеческого тела, Алакей. Новый взгляд на наши кости, мышцы, изгибы, конечности, — пощекотав мальчика за бок, тихо рассмеялась женщина. Алекс звонко взвизгнул и залился сладким детским смехом. — Танцы позволяют нам прислушиваться к своему телу, отключая голос разума и разрешая ему самому вести. И в этот момент, когда тело и музыка сливаются воедино рождается величайшая любовь, — улыбается она, мечтательно смотря на небо восхищённо распахнутыми глазами. Мальчик заворожённо наблюдает за бабушкой, не понимая щекочущий трепет внутри, словно рой пчел поселился в животе. — А ещё это просто очень весело, — задорно улыбнувшись, она резко приблизилась к нему, подхватывая детское тело и начиная кружить его в быстром танце под играющую джазовую пластинку. И в этот момент заливисто смеющийся Алекс впервые понимает, что такое счастье. Он пропитан танцами. Они его первая и самая настоящая любовь. Шанс заявить о себе. Музыка течет в его венах. Грациозное крепкое тело словно создано для того, чтобы порхать, вплетаясь в витиеватые узоры танца. Это панацея. От скуки, от душевной боли, от пустоты, от злости, ссор и недопонимания. Он аккуратно выползает из спальни, медленно спускаясь по массивной мраморной лестнице. Зуба с Флори молча пьют чай на кухне. Женщина измотана тревожными материнскими мыслями настолько, что не может присесть лишний раз, под непривычно тусклыми голубыми глазами пролегают синие болезненные круги. — Ну что ты? — ласково и мягко спрашивает Зуба, нежно обхватывая жену за талию и потянув к себе на колени. Флори не сопротивляется. На его упрямство и в некоторых случаях черствость не остаётся ни сил, ни желания. — Наш сын не хочет видеть нас уже около недели, а ты так спокоен, словно это нормально, — всё же фыркнув от возмущения, кидает на мужа разгневанный взгляд. — Но он ведь уже взрослый, Флори, и он справится. Нам уже не нужно лезть к нему в душу. Если Алакей захочет, он сам придёт, — успокаивающе улыбается мужчина, оставляя на открытом плече поцелуй. — Выпей чай, успокойся и перестань изводить себя тем, над чем мы не властны, — он ласково сжимает её холодные ладони поверх кружки. — Иногда у меня такое чувство, будто мы подвели его, — шёпотом тянет она, опуская голову. — Что ты такое говоришь? — хмурясь, спрашивает её супруг. — Мы обещали себе, что подарим своим детям детство полное понимания и любви, а в конце концов… — И мы дарим. Мы рядом с ним и мы делаем все возможное, чтобы он был счастлив. — Но он несчастлив, Зуба! — отчаянно прошипев сквозь зубы, женщина вскакивает с его колен и отходит за стоящий посередине кухни разделочный стол. — Как ты не замечаешь? Он почти не ест, много спит, не хочет видеться с друзьями и даже Джией! Он не танцует! Только вяло передвигает ногами! — на последнее замечание мужчина обречённо закатывает глаза. — Сколько можно говорить на эту тему? Танцы — это шаткая карьерная лестница. А что, если он вообще не пробьётся никуда? — фыркая от недовольства, он отворачивается к большому окну, выходящему в сад. — А что если мы поддержим его и будем поддерживать до тех пор, пока не получится? — прожигая его профиль взглядом лихорадочно блестящих глаз, спрашивает она. — Я же знаю, с нашими связями… — Нет, — отрезает он резким взмахом руки. — В таком случае, он должен сделать все сам. Флори обречённо роняет голову на руки и сдавленно рычит. — Ну почему ты такой упрямый? Почему не хочешь пойти на встречу собственному сыну? — Танцор — это несерьёзно. Все эти одухотворённые творческие люди, — не без сарказма выплюнул супруг. — Ветреные, безответственные и недальновидные. Идут на поводу своих эмоций. Импульсивны. Что станет с ним в таком окружении, Флори? — сверкнув в сторону жены разгневанным взглядом, холодно спросил он. — Алакей — не твоя мама, — неожиданно в по обыкновению нежном голосе Флори прорезались стальные нотки, больно полоснув сердце мужа. И тогда Алекс, тихо сгорая, проходит в просторную гостиную к самому дальнему углу, в котором стоит старый проигрыватель. Зуба и Флори молча прожигают друг друга разгневанными взглядами, когда до них доносится джазовая мелодия. Оба удивлённо поворачивают голову в сторону выхода, а потом снова смотрят друг на друга в немом вопросе. Когда они заходят в гостиную, то видят растрёпанного сына в старой растянутой пижаме, танцующего посередине просторной светлой комнаты. Флори фыркает от смеха, прикрывая рот ладонью, а Зуба хмыкает, складывая руки на груди. — Это её любимая песня, — тихо подмечает он, хмурясь. — Это его любимая песня, — закатывает она глаза. — Перестань дуться и потанцуй с нами, — женщина обхватывает его руку и тянет к сыну. Алекс улыбается, по обыкновению, лучезарно, хотя под глазами пролегли круги. Совсем, как у матери. Танцует вяло, но с энтузиазмом, наслаждаясь процессом. Бережно обхватывает маму, закружив её в танце. Флори заливисто смеётся, крепко обнимая сына. Зуба танцует неохотно, словно каждое движение приносит ему боль. Флори и Алекс лишь скептически переглядываются и подхватывают его с двух сторон. — Давай, пап. Ты у нас замечательно танцуешь, — сладко улыбается сын и Зуба тает. — Что ж… Держись, раз так. Сейчас твой старик покажет, как это делается! — смеётся мужчина, утягивая их обоих в быстрое течение музыки. Сквозь открытые окна проникает свежесть летнего дождя. Его шум переплетается с треском старой пластинки, а вдали ревёт бушующий океан. Смотря на танцующих и радостных родителей, Алекс понимает, что они настоящая семья, не смотря на все разногласия.

~~~

— Готов? Выступление уже в эту пятницу, — усмехнулась Дюбуа, а Алекс поймал себя на мысли, что готов на все ради её улыбки, но женщина упрямо продолжала почти скалиться, чтобы не подумали, что ей нравится. — Всегда готов, — хмыкнул юноша, пожимая плечами. — Но понедельники я всё-таки не люблю, — лениво потянувшись и широко зевнув, Алекс хотел приобнять сидящую на соседнем кресле преподавательницу, но получил по наглой руке звонкий шлепок. — Ауч! А рука то у Вас тяжёлая, — задетое самолюбие отчаянно прячется за заливистым смехом. — Не наглей, Закари, — в один голос произносят они и Шантель тут же кидает на него тяжёлый взгляд-лезвие, показывая все свое недовольство. Алексу под этими угрожающе нависшими океанскими волнами хочется сжаться, стать незаметным, но он только вальяжно откидывается на спинку красного мягкого кресла, закидывая ногу на ногу. Его глаза голубые и беспечные, как летнее небо или поляна незабудок. Шантель отчего то теряется и неожиданно улыбается. Широко, словно сдерживая смех, и эта улыбка напоминает ему о первых лучах рассвета, когда пьяным и счастливым лежишь на холодном песке, слушая океан. И в этот момент он ясно понимает, что очень хотел бы обнаглеть по-настоящему.

~~~

— Так вот где он пропадает столько времени?! — Всем привет! Я дома! — Алекс по обыкновению слегка хлопает дверью. Он не может быть тихим и уж тем более — бесшумным. — Вместо того, чтобы учиться и выложиться в выпускной год, ты танцуешь?! — налетел на сына вышедший с кухни Зуба. — Что? — юноша глупо моргнул, уставившись на отца. За ним тут же выбежала Флори, хмурясь и пытаясь успокоить разозлившегося супруга. — Не реагируй так остро, Зуба! Это же занимает не целые дни и даже не четверть его времени. Буквально пару часов в день… — Тогда где он пропадает целыми днями? — Ну, друзья, девушка, уроки с друзьями, девушкой, — неуверенно тянет в ответ Флори, неловко жестикулируя. — Что тут происходит? — требовательно спрашивает юноша, смотря на маму за спиной отца. — А ты не хочешь мне рассказать? — не унимается мужчина. — Да о чем вы? — вопросительно вскидывая брови, начинает закипать Алакей. — О том, как ты впустую тратишь время на свои мюзиклы! В классах помладше ещё простительно, но сейчас ты должен готовиться к поступлению, хотя бы немного подумать о будущем! — гневно отвечает Зуба, грозно хмурясь. — А зачем о нём думать, если ты все уже расписал?! — не сумев сдержаться, накидывается юноша. — Успокойтесь, пожалуйста! Давайте все спокойно обсудим! — вставая между ними и ласково приложив тонкие ладони к груди сына и мужа, просит Флори. — Ты знала и до конца ничего мне не говорила! — тут же переключаясь на неё, отвечает мужчина. — Она тут вообще не причем! Это я попросил! — встревает Алекс. — Зачем ты рассказала ему? — все же взглянув на мать, спрашивает он. — Я подумала, что было бы замечательно, если бы твой отец наконец снова посмотрел, как ты танцуешь на сцене. Подумала, что это могло бы помочь ему пересмотреть… — Нет! — зло обрывая жену на середине фразы, отрезает Зуба. — Ты не будешь танцором! Ты не пойдешь по этой скользкой дорожке! Ты не станешь таким, как она! — Бабушка не была злодейкой! Что с тобой не так? — пряча лицо в ладонях, взвыл юноша. Боль обожгла обоих, но совершенно по-разному. Алекс старался доказать отцу, что творчество и легкомыслие не одно и то же, а Зуба хотел показать сыну, как иногда люди забывают о самых близких, растворяясь в своей страсти. — Она бросила нас ради своих танцев! Бросила свою семью ради иллюзии свободы! Она была ветреной, безответственной и беспечной! — Но это никак не связано с танцами! Это не связано с творчеством! — Напрямую связано! — упрямо твердил отец. — По ее словам она хотела творить, быть примой, а мы мешали ей, тянули на дно! Называла свою семью камнем преткновения! — Она любила нас! Я верю ей! Верю, что любила! — неожиданно набежали слёзы. Горячие и горькие. Алексу вдруг остро захотелось забиться в угол и закричать. — Иногда, Алекс, люди любят нас не так, как нам хотелось бы, и тогда мы обвиняем их в том, что они не любят нас вовсе. Возможно, ваше понимание любви просто отличается, а иногда любящие люди поступают опрометчиво, но от этого любят не меньше, — улыбнулась женщина, оставив на его светлой макушке лёгкий поцелуй. Мальчик не различил искреннего раскаяния в надломленном голосе, но с радостью принял приглашение потанцевать под музыку уличных музыкантов, а потом и большой цветной леденец. Малыш ещё не мог разглядеть в этих добрых глазах пустоту. Да и как, если бабушка постоянно ему улыбалась? — Если бы любила по-настоящему, то Эбигейл была бы жива! — стукнув по стене, вскрикнул Зуба и Алекс почти с ужасом наблюдал, как по отцовским щекам побежали слёзы. — Зуба, милый! — спохватилась Флори, потянувшись к его лицу, но он отстранился от жены. Слишком мягко для того, кто был в такой ярости и боли одновременно. — Но она… любила, — надломленно прошептал Алекс, глядя сквозь родителей, глубоко в свои воспоминания. — Кто моя булочка? Кто мой самый красивый? Кто у меня лучше всех танцует? — потрепав мальчика за мягкие щеки и смешно делая губы трубочкой, ласково улыбалась бабушка. Алекс только счастливо щурился от яркого солнца и заливался смехом, когда она щекотала его. В маленьком надувном бассейне на заднем дворе её небольшого сказочного домика вода была очень тёплой от летнего солнца. Сказочного, потому что здесь с Алакеем случалось больше всего весёлого и хорошего. Бабушка всегда приносила ему много разных сладостей, постоянно придумывала новые игры и громко громко ставила музыку. У неё всегда было интересно и вкусно пахло. А ещё бабушка лучше всех готовила мясо. Сказочного, потому что маленький домик с острой крышей весь обвивали розовые вьюны, словно замки принцесс, низкий забор шел витиеватыми узорами и розовая калитка слегка скрипела. Сказочного, потому что здесь можно было разрисовывать стены и долго не ложиться спать, прыгать на мягких кроватях, держась за руки, и засыпать прямо на полу на чердаке, слушая бабушкины сказки. Сказочного, потому что бабушка была волшебницей, проводником в мир веселья и танцев. Той, что открыла для него величайшую любовь к делу всей его жизни. — Разве можно любить и бросить? — так же тихо спросил Зуба, заглядывая в стеклянные глаза сына. — То есть, ты хочешь сейчас сказать своему сыну, что его самый близкий человек врал ему? — шёпотом спросил юноша. Флори вздрогнула, подняв на сына мокрые глаза. Все трое застыли, пытаясь справиться с дрожью и болью. На небе собирались тучи и неожиданно раздался раскат грома, но никто не шелохнулся. — Лучше ответь мне ты, — неожиданно ответил Зуба, не переставая смотреть сыну в глаза. — Не беспощаднее ли было сказать одиннадцатилетнему ребёнку, что мама его не любит? До каких пор он, совершенно сломанный внутри, мог спасать свою младшую сестру? И сделал ли он все, что было в его силах, или подвёл её? — Алекс заплакал, прикрыв лицо ладонями. Тетя, которую он так и не узнал, но которая ждала его чуть ли не сильнее всех, радуясь тому, что у её уже безумно любимого и самого лучшего племянника будет настоящая семья. — А все из-за того, что когда-то кто-то поставил свою страсть намного выше нас, — Флори неожиданно осела на пол, опираясь спиной на стену и притянув колени к груди. Как долго она боялась этого разговора и какой же нелёгкий выбор перед ней стоял. Поддержать обожаемого мужа или сына? Алекс слишком резко развернулся, с холодной решимостью намереваясь покинуть этот дом. Зуба грустно смотрел ему вслед. Куда бы он пошёл сейчас со своей болью? Как отец мог помочь родному сыну, если у самого сердце было ещё не до конца склеено? Какие слова он мог подобрать, чтобы не разрушить доверие между ними окончательно? Чего он добился этим разговором? Что он наделал, вскрыв перед сыном гнилую правду? Отцовское сердце мучительно заныло в груди. — Куда ты? — сил хватило только тихо протолкнуть слова с очередным выдохом. — Не знаю. Пожалуйста, пап, — взглянув на отца у самой двери, взмолился красный от слёз юноша. — Я все понимаю. Ты, тетя Эбигейл, дедушка. Все брошенные и разбитые, а я здесь сейчас в любящей семье позволяю себе расстраиваться и ругаться из-за мелочей, верно? Дай мне все… Осознать, — просит он, берясь за ручку двери. — Я люблю тебя, но мне больно, — честно признаётся Алакей и выходит. На улице лил стремительно начавшийся проливной дождь, словно отражая настроение в их доме. Зуба устало опустился около жены, прикрыв лицо ладонями. Первый порыв Флори был отстраниться и убежать, броситься вслед за Алакеем и просить его вернуться, но посмотрев на разбитого мужа она вспомнила всю ту боль в его сердце, которую они так упорно залечивали годами. И тогда она обняла его, нежно поцеловав в висок. — Мы справимся, — твёрдо сказала она, не позволяя голосу дрожать, чтобы он поверил ей. И в этот момент она почувствовала, как плечи мужа затряслись от беззвучных рыданий, а в следующую минуту он закричал. Так, словно сердце вырвали прямо из груди. И Флори заплакала вместе с ним. Слезы смешивались с каплями дождя, скатываясь по опухшему лицу. Юноша быстро шел в непонятном направлении. Надломленный шепот отца набатом бил в голове. Не любила. Не любила. Не любила. Но Алакей ведь знал, сердцем чувствовал, что любила. Отчаяние резало грудь изнутри. Он больше не знал, где правда, а где ложь. Где ему было навязано, а где его собственное желание. Ноги словно сами вели его и на пол пути он вдруг понял, что идёт к ней.