Следы её помады

— Шанти, — тихий отцовский шепот медленно доходит до нее сквозь пелену сна. — Шанти, милая? Шанти, проснись! — мужчина аккуратно трясет её за острое плечо. Девушка недовольно бурчит, отворачиваясь к стене и пытаясь накрыться одеялом с головой. — Шанти, милая, мне нужно тебе кое-что показать! — настойчивым шепотом продолжает отец. — Что ты собрался показывать мне в предрассветных сумерках, папа́? — недовольно бурчит она, приоткрыв один глаз. Рыжие кудри растрепались, делая прическу похожей на хаотичные языки пламени. Девушка медленно поворачивает голову к окну. Само солнце ещё лениво потягивается где-то за горизонтом. — И врач сказал тебе не нагружать организм, а такие ранние подъемы явно стресс, — уже мягче и заботливее отзывается девушка. — Я бы не будил тебя так рано без особой надобности, моя певчая птичка, — ласково улыбнувшись, проронил мужчина и кивнул в сторону выхода. — Жду снаружи, — привычно кинул он и ушел. Шантель лениво потянулась и, быстро заправив кровать и наспех накинув первые попавшиеся вещи, вышла из дома. Находу приглаживая длинные непослушные волосы, она выдохнула клочок пара. Вокруг было оглушающе тихо, только ветки деревьев жалобно потрескивали вдалеке. Лес был покрыт дымкой предрассветного тумана, что оседал на лепестках и листьях хрустальными капельками росы. Шантель вдохнула свежий воздух полной грудью и блаженно прикрыла глаза. — Пойдём, милая. Я хочу тебе кое-что показать, — аккуратно взяв её под руку, повторил отец, дав дочери несколько минут насладиться утренней тишиной. За последний год без неё он совсем поседел, хотя нельзя было сказать, что он стар. Совсем нельзя. Они молча шли по тропинке между широколиственными величественными деревьями, ловя звуки суетившихся в кроне птиц. Шантель сорвала пару мелких цветков, вкладывая их в нагрудный карман на своей и отцовской рубашке. Мужчина тепло рассмеялся на её детскую выходку. — В детстве ты обожала… — Вплетать цветы в мамины волосы, — заученно протянула она, заканчивая за него фразу. — Я помню, папа́, — похлопав его по держащей её твёрдой ладони, улыбнулась девушка. — Странно, что у тебя стёрлись сами воспоминания. Ты была очень милым ребёнком, — его синие глаза неожиданно потемнели от слез, собравшихся в уголках. — О, папа́! — недовольно воскликнула Шантель, обнимая мужчину за плечи и положив голову на его руку. — Какой же ты стал сентиментальный, — тихо посмеивается она. — Подозреваю все люди сентиментальны на смертном одре. — Не говори глупостей! Ты будешь жить! Тебя вылечат! — упрямо вскинув горящие глаза, она привычно скривила губы. «Совсем как её мать», — невольно пронеслось в его мыслях. Прогулка занимает около получаса. Шантель уже точно знает, куда они идут. Издалека слышится шум волн и солнце начинает медленно подниматься. Отец подводит её к краю скалы и мечтательно улыбается, глядя на утренний прилив. Волны спокойные и чистые. Он ласково сжимает её нежную ладонь в своей, огрубевшей от физического труда. — Ты хотел показать мне море на рассвете? — недоуменно выгибая тонкую бровь, интересуется девушка. Они столько раз за все эти годы встречали рассветы на холодном песке, глядя как алые лучи солнца оставляют на воде акварельные пятна, что это показалось ей нелепостью. Тем более в этот момент, когда отец должен был ложиться в клинику, но все оттягивал по призрачным причинам, сказанным невнятным шёпотом, а Шантель не могла на него давить. — Ты как это море, — улыбнулся отец, не обратив внимание на её вопрос, глубоко утонув в своих мыслях. — Сильная, спокойная, уверенная, прекрасная, — посмотрев на неё, продолжил он и Шантель увидела в его глазах слёзы. — Ты самое чудесное, что могло случиться со мной, — когда горячие дорожки обожгли впалые бледные щеки он поспешно стал вытирать их свободной рукой. — О, папа́! — обняв его, Шантель ласково погладила мужчину по спине. — Но иногда в тебе будут бури, — неожиданно отстранившись от неё, серьёзно сказал он. — И тогда тебе придется приложить ещё больше сил, чтобы не сломаться, но ты справишься. Ты у меня всегда была сильная, — обхватив любимое фарфоровое лицо дочери, он крепко поцеловал ее в лоб. Шантель прикрыла глаза и по румяной от утреннего холода щеке стекла одинокая слеза. — Не говори так, будто ты умрёшь сегодня, — надломленным шёпотом взмолилась она. — Не говори так, словно смирился. — Я знаю, что мое время пришло, милая. И я уверен, что прожил жизнь не зря. Твоя мама позаботиться о тебе. Она поможет, когда меня не станет… — Нет, — неожиданно ледяным тоном отрезала она. — Я не буду просить у неё помощи и ты тоже. Мы справимся сами. Найдём деньги на лечение. Ты будешь жить, а я закончу консерваторию. Все наладится, вот увидишь, — ласково и настойчиво сжав его руки в своих, Шантель попыталась передать частичку своей веры в отчаянном жесте. — Я уже поговорил с ней, Шанти. И она будет рада, если ты будешь жить с ними в Париже. Так и тебе будет легче, и мне спокойнее, — мягко проронил мужчина. — Ты общался с ней за моей спиной? — полоснув смущённое отцовское лицо взглядом-лезвием, недовольно буркнула дочь. — И почему же человек, бросивший нас, так неожиданно рвётся помочь? Не от чувства вины ли? — фыркает девушка, отворачиваясь к морю. Отец нежно касается её спины, словно боясь всплеска эмоций, но Шантель всегда была сдержанна, его страх необоснован. — Я много раз говорил тебе, что мы разошлись по обоюдному согласию. Она не бросила нас, она просто… — Выбрала лучшую жизнь, — нахмурившись, обиженным шепотом закончила Шантель. — Ты совсем, как она, — от этих слов её сердце болезненно сжалось. — Упрямая, гордая, своенравная. Как забьешь себе голову какой-то мыслью или идеей, так и идёшь до конца, — посмеивается отец и Шантель тает от тёплого смеха, разливающегося топлёным шоколадом. — Все говорили, что я не её уровня. Не потяну такую женщину, а она возьми и влюбись без памяти. А сейчас оглядываюсь в прошлое и думаю: не была ли она отражением меня самого? Без ума влюблённого и бесконечно преданного? — задумчиво протянул он, наблюдая, как волны набегают на берег, шлифуя темные валуны. — Такие люди не уходят из семьи, — вновь невольно фыркнула девушка. Старые обиды и заржавевшая боль недовольно скрипнули о рёбра. — Однажды ты поймёшь. На это просто нужно время, — обняв её за плечи, улыбнулся отец, поцеловав дочь в висок. — А теперь пойдём домой. Я жутко проголодался. Шантель улыбнулась его простоте. Что-то в этом неожиданном порыве вместе встретить рассвет вызвало тревогу, но она не обратила на неё внимание. Дома отец захотел приготовить овсяную кашу с ягодами, не позволяя дочери притрагиваться к посуде. — Сядь и подожди. Вон, книжку почитай, — и кинул сборник Рембо на её колени. Они все разговаривали и смеялись. Шантель питала пустую надежду, а Антуан уже все решил. Через пять дней она проснулась в пустом доме, а его тело так и не нашли. Только кулон с короткой прощальной запиской на старом кухонном столе. Шантель плакала так долго, что, почти ничего не видя из-за опухших глаз, отрешённо подумала, что никогда больше не сможет выдавить и слезы.

~~~

Шантель всегда старалась быть настолько холодной, чтобы люди верили в её неуязвимость. Она гордо вскидывала подбородок и смотрела острым высокомерным взглядом-лезвием, чтобы боялись подходить. Чаще молчала. Либо не находила нужных слов, либо смысла отвечать. Одевалась строго и со вкусом, всегда следила, чтобы макияж был идеальным, а пахло от неё исключительно приятно, ведь поняла, что в большом мире шоу-бизнеса от твоей внешности зависит почти всё. И все же всем сердцем продолжала любить большие джинсы и свободные клетчатые рубашки — как когда-то носил её отец — лёгкие хлопковые платья, длинные воздушные юбки, растянутые свитера, и почти все с цветочным принтом и кружевными вставками — как когда-то носила её мать. В консерватории многие обходили её стороной. Не хотели общаться со странной, нелюдимой девушкой из далёкого леса где-то на юге. То ли презирали, то ли побаивались. Большой город кипел движением и переливался звуками. От этой суеты отчаянно хотелось сбежать, но Шантель продолжала упорно идти к своей мечте. Смотря на рассвет из небольшого окна своей маленькой комнаты в студенческом общежитии, все думала о том, почему же мама предпочла эти удушливые мегаполисы их безмятежному тихому счастью в лесу, среди величественных деревьев и полевых цветов, откуда почти рукой подать до побережья. — Я устала, Антуан. Если ты не хочешь, то я уеду сама. Шантель ты можешь навещать в любое время, — недовольным уставшим шепотом заканчивает женщина, когда девочка подходит к приоткрытой двери кухни. В голосе мамы дочь слышит слезы. Комок встаёт поперёк горла. — Я могу смириться с тем, что мне нужно отпустить тебя, но Шантель — нет, — непреклонно отвечает отец, опуская тяжёлую голову на руку и прикрывая глаза. — Я не могу оставить её. — А я — отпустить. Она наша дочь, Жаклин. — Вот именно! Наша! Ты не можешь оставить её в этой глуши, вдали от людей и цивилизации! Сначала мне казалось, что это прекрасная идея. Подальше от шума городов, жить вместе в какой-нибудь провинции, где чистый воздух и природа ближе, но «это», — вскинув тонкую руку в сторону большого окна, гневно шептала жена. — «Это» никуда не годится. Мы тут одичаем. Ты тут одичаешь. Я не хочу этого для нашей дочери, — сердце Антуана разрывается из-за невозможного выбора. Мечта всей его жизни или его семья. — Тут ведь прекрасно. Лес, тишина, море недалеко. Почему ты так не хочешь здесь оставаться? — подняв на неё мокрые умоляющие глаза, спросил мужчина. — Потому что это не то, что ты обещал мне! Я не думала, что выйдя за тебя, придётся оставить все и вся позади, уйдя отшельниками в леса! — Жаклин подскакивает со стула и подходит к окну с отвращением разглядывая широколиственные цветущие деревья. — Тогда зачем изначально соглашалась? — сокрушенно спросил Антуан. — Говорю же, думала это будет милая провинция, — разочарованно вздохнула Жаклин. — Возможно, моя семья была права. Мы просто не подходим друг другу, — неожиданно сказала она, чувствуя как сердце падает, а мужчина замер, пытаясь справиться с охватившей грудь агонией. По щекам потекли слезы, пропадая в густой бороде. Пятилетнему ребёнку было до физической боли обидно, что мама выбрала не их с папой. Девочка даже отдаленно не могла понять, почему женщина так рвётся от них в какой-то город, если они жили в самом прекрасном месте на земле. Приглядывали за самим лесом, собирая осенью грибы и делая гербарии из цветов фиалок. В деревянном доме скрипели половицы и сладко пахло медом. Длинными зимними вечерами они могли собраться у камина в маленькой гостиной и вслух читать любимые книги. Папа колол дрова, топил печь, очищал снег с крыльца. Они играли в снежки, строили снежные фигуры и дышали искрящимся от снега свежим воздухом. Мама пекла лучшие сладкие пироги с ягодами, выливала красивые кольца из смолы с живыми цветами, любила маленькое пианино в углу их гостиной и по вечерам после ужина учила дочь играть. Никогда не красилась, заплетала густые кудрявые волосы в причудливые косы и босиком бегала под летним дождём. Они могли купаться в море летом и долго не спать, разглядывая в безоблачном небе созвездия. Каждый день на кухонном столе в небольшом железном чайнике появлялся свежий букетик цветов. Отец учил Шантель прислушиваться к звукам природы и пению, а ещё варил вкусный горячий шоколад и восхитительное кофе. — Это лучший кофе в моей жизни, Антуан, — счастливо посмеивалась Жаклин. — Ты не устала это повторять, любовь моя? — смущённо улыбался мужчина, гладя жену по рыжим волосам. — Буду повторять, пока не разлюблю твой кофе, — упрямо усмехалась она, перехватывая ладонь мужа на своей щеке. Неужели любовь к шумным мегаполисам, светским мероприятиям и красивым безделушкам оказалась сильнее её любви к лучшему кофе в жизни? Отец сам обучает девочку игре на пианино. Немного фальшиво и все же с любовью. Мягко треплет рыжие кудри, неуклюже заплетая их в косы. Частенько засиживается с ней до глубокой ночи в маленьком саду, разбитом за домом. Перестает варить кофе, но с удовольствием и лёгкой грустью в синих глазах пьет с дочерью горячий шоколад. Они играют в настольные игры, плетут корзинки для грибов или ягод, собирают мелкие цветы, чтобы снова поставить свежий букетик в маленький железный чайник на кухонном столе. Готовят вместе, Антуан с завидным оптимизмом пытается научить Шантель, но у той на кухне начинаются большие проблемы. Когда дочь недовольно пыхтит и угрожающе хмурится, он отступает, аккуратно забирая у неё лопатку. Оба любят дожди. Совершенно не задумываясь, разуваются, босиком танцуя на мокрой земле. Перед сном выпивают стакан теплого молока с мёдом. Старая привычка отца, тянущаяся от его матери. Он неохотно распространяется о своей семье, а Шантель с детским любопытством расспрашивает, почему видела только родителей матери. Он вспоминает все услышанные по жизни сказки, чтобы отвлечь её. Девочка не любит засыпать одна, очень боится темноты, просит не выключать ночник. Иногда отец рисует, сидя в плетеном кресле на крыльце и задумчиво разглядывая вид умиротворённого леса. Иногда надолго уходит к морю, сидеть в одиночестве на берегу и думать о чем-то своем. Иногда днями не выходит из спальни, но каждый вечер выбирается, бледный и сонный, чтобы нежно улыбнуться и уложить её. Иногда он теряется в днях, не отрывая прошедшие месяцы бумажного календаря с забавными фотографиями зверей, просит повторить вопрос по несколько раз и долго намывает одну тарелку. Иногда в его глазах такая беспросветная пустота, что девочку кидает в дрожь, словно отец становится другим человеком. Незнакомцем, который призраком бродит по пустым комнатам. В эти периоды Шантель готовит сама, неумело с горелой корочкой, но упрямо продолжая носить в покрытую мраком комнату отца подносы с едой и чёрным чаем. Открывает нараспашку окна, чтобы свежий воздух проветривал душную спальню. Громко играет на старом пианино, надеясь, что музыка поможет ему встать. Приносит отцу свои рисунки, на которых кривыми линиями изображен дом, деревья и их семья. Неуклюже сплетает венки из ромашек и одуванчиков, что растут около крыльца, и надевает ему на голову, пока Антуан переворачивается, находя в себе силы лишь благодарно улыбнуться и прижать дочь к груди, разрешая слезам скатиться по щекам, пока она не видит. Зачастую девочка просто сидит рядом и гладит отросшие тёмные волосы. Это состояние проходит так же внезапно, как и начинается. Пара-тройка дней, никогда не больше недели, и отец вновь бодр, весел и полон сил. Он словно возвращается из другого мира и дочь вновь видит те особенные искорки в синих любимых глазах. Шантель счастлива около улыбающегося отца и все же странное приглушённое чувство тоски тянет сердце годами. Она зарывается лицом в брошенные матерью платья, тихо плача и сжимая в руке её кольца. Чувствует обиду, злость, разочарование и боль. Не может разобраться с бурей внутри себя, начинает долго бегать по округе. Добегая до берега, оседает на песок, хватая себя за корни рыжих волос. Кричит, уверенная, что волны заглушат и впитают её крики. Заберут с собой, помогут отпустить раскалённую обиду. Бездвижно лежит на спине, чувствуя, как волны уносят её все дальше от берега. Смотрит на затянутое тучами небо и уже не плачет. Выбор. Стоит только сделать выбор, приложить немного усилий и все будет так, как она захочет. Шантель отпустит, забудет улыбающееся лицо матери, прекратит страдать по той, что променяла их. — Шанти! Шанти, милая! — перепуганный отец подбегает к берегу, находу скидывая тяжёлые ботинки. — Вернись! — плывёт быстро, прилагая столько усилий, что конечности начинает сводить судорогами. Пытается успокоиться, чтобы не утонуть раньше, чем доплывет до нее. Шантель переворачивается, плывя на встречу. Виновато глядит из-под мокрых ресниц. Антуан вытаскивает их на берег. Молчит, гневно дыша, отчего его ноздри забавно расширяются, как у быка. — Прости меня, папа́, — шепчет четырнадцатилетняя Шантель, оседая на песок и прикрывая лицо руками. — Я не хотела тебя пугать. Я думала, что справляюсь, что уже не болит, а оказывается… — Моя певчая птичка, болит. Ещё как болит, — присаживаясь рядом и крепко обнимая дочь, шепчет мужчина. Девочка сжимает его намокшую рубашку, начиная плакать. Антуан кладёт ладонь на её затылок, прижимая ближе, и плачет вместе с дочерью. К восемнадцати годам Шантель знает название всех растений в этом лесу. Много читает самых разных книг, принесенных отцом, и до боли в пальцах играет на пианино. Складывает из глухой боли в груди стихи, накладывая на них мелодии. И вдруг понимает, что вот оно — спасение. Музыка и море. Она долго сидит на берегу, смотря в пустоту синих волн, надевает такие же цветочные платья с кружевными вставками, прячет холодные руки в длинных рукавах старых растянутых свитеров и не снимает с безымянного пальца правой руки их первое сделанное с матерью кольцо, даже если иногда оно невыносимо жжёт. В нем залиты некогда только сорванные лепестки акации и цветы колокольчиков. Девушка плохо готовит, не умеет печь, не до конца понимает отцовскую любовь к маленькому саду на заднем дворе, когда вокруг них сплошной лес, но обожает нежно льющиеся сквозь изящные пальцы ноты, полностью растворяясь в элегантном плетении музыки. Поёт так проникновенно, что слушающий Антуан невольно пускает слезу, забывая обо всем на свете. Почти умоляет её оставить его ради учебы в консерватории, стать той, кем предначертано. Шантель боится оставлять его одного, потерять связь с единственным близким человеком, но отец удивительно упрям, а она понимает, что он прав, что она хочет этого. Уютная тишина последнего вечера дома разбавлена треском сверчков. Отец аккуратно подает ей кружку какао, присаживаясь в кресло рядом. В темноте леса все ещё можно разглядеть, как колышутся зелёные кроны. Он тяжело вздыхает. — Я буду безумно скучать, но так надо, — улыбается мужчина и эта лучезарная улыбка вселяет в Шантель уверенность. — Помни, что любая буря кончается, моя певчая птичка, — ласково сжав её руку, он откинулся на спинку и сделал большой глоток. И она будет напоминать себе об этом всю жизнь. Когда первый год в большом городе будет чувствовать себя лишним звеном, конкурировать с множеством таких же талантливых студентов, работать в поте лица, впервые настолько сильно осознав значимость денег. Когда отец заболеет и решит все сам, а она больше никогда его не увидит, не имея возможности даже похоронить тело, унесенное морем. Когда будет в отчаянии сжигать его вещи, оставляя на память лишь несколько: прощальную записку, сделанный её матерью кулон с цветами незабудок внутри, который он никогда не снимал, любимую рубашку, пропахшую древесиной и маслом, и старый сборник стихов Артюра Рембо. Когда будет принимать очередные нападки и выслушивать беспочвенные истерики любимого мужа. Когда споткнется на сцене или от волнения закружится голова. Когда трясущимися руками будет держать в руках газеты и журналы с отзывами критиков о её очередном выступлении. Когда будет снова и снова разбиваться, чтобы собрать себя заново, блистая белоснежной улыбкой под вспышками камер. Когда будет с холодной пустотой смотреть матери в глаза, ощущая её совершенно чужим человеком. Жаклин гордо вскинет подбородок, знакомо скривит красные губы и поправит элегантное нежно-розовое платье. — Чего стоишь? Присаживайся, — улыбается женщина. Шантель чувствует её фальш, словно одна маска на двоих. В своем старом длинном платье в мелкий цветочек ей совершенно некомфортно посреди блеска роскошного ресторана, но Жаклин делает вид, что не замечает. Она изменилась. Серебристые пряди пробивались сквозь буйство рыжего. Жаклин больше не плела косы, собирала волосы в строгие пучки или беспощадно выпрямляла. Тонкий слой макияжа, чтобы скрыть мелкие морщины и побледневшую кожу. Больше не было хлопковых воздушных платьев, только утончённые юбки-карандаши и белые перчатки. Она ходила все с той же ленивой грацией, тихо постукивая каблуками. Улыбалась так, чтобы другие завидовали её прекрасной жизни. — Голодна? — кидая на дочь непроницаемый взгляд из-под густых ресниц, спрашивает женщина. — Закажи то же, что и себе, — бесцветно кидает Шантель, пожимая плечами. Ей хотелось этой жизни? Если она добьётся успеха и славы, ей придётся быть такой же, выглядеть так же? — Как дела в консерватории? — мягко улыбается Жаклин, отпустив официанта. — Замечательно, — разглядывая рыб в большом аквариуме, отвечает она. Так странно смотреть на совершенно другую маму. Не ту сияющую лесную нимфу, а светскую львицу со сталью в глазах. — Мне жаль, что так вышло с… Антуаном, — тихо вздыхает она, сквозь силу выдавив его имя, словно поперёк горла выросли шипы. — Верю, — скептически хмыкнув, дочь снова пожала плечами. — Прошу, прекрати это, — раздражённо проронила женщина, задетая её пренебрежительным тоном. — Он и для меня был важен. Я любила его. Антуан был… — Вот именно, что любила, — неожиданно посмотрев на мать в упор немигающим холодным взглядом, прошипела Шантель. — Ты оставила нас, не выходила на связь, забыла, найдя себе партию намного «достойнее», а потом нарожала других золотых детишек, — выплюнула девушка и лицо женщины на миг пошло трещинами от спрятанной боли. Она медленно моргнула, стараясь сдержать слезы. — Мы с твоим отцом разошлись по обоюдному согласию, — начала она ломаным шепотом. — Нет! Ему пришлось тебя отпустить, ведь он то по-настоящему любил, — упрямо продолжала дочь, метая синими глазами молнии. Такие родные и похожие, вот только это ледяное упрямство в них совершенно чужое. От нее, скорее. Злость поднялась в Жаклин такой большой волной, что захлестнула и желание вновь вернуть расположение дочери, и здравый смысл, и даже осознание того, насколько неприлично было выяснять отношения в подобном месте. — Тогда почему он не согласился уехать? — отрезала она, гордо подняв подбородок. Громко фыркнула, демонстративно кинув тканевую салфетку на стол. — Если твой отец был таким святым, почему он не был столь же самоотвержен? Я просила немного. Переехать обратно в город, найти хороший дом, посещать со мной клуб, возможно, пару раз в месяц. Ну, может и семейные мероприятия, но это же не каторга. А в той глуши мне было невыносимо. Я задыхалась в лесной тишине. Хотелось кричать, но я не могла выдавить и слова. Видимо, его кровь взяла в тебе свое. Ты любила это место так же сильно, потому что всегда отличалась его диковатостью, причудливостью, а я бы зачахла там. Но твой любимый отец не обращал на это внимание. Мечта, — вновь громко фыркнув, она закатила глаза. — А разве у меня не было мечты? А разве я не заслуживала хорошей жизни? — Ты сделала выбор, — холодно отрезала Шантель. — Ты сама выбрала его. — Да, но я не думала, что он увезет меня в ту глушь и захочет, чтобы я была счастлива только с ним и тобой. Без людей, без друзей, — прикрыв глаза, прошептала она. — Значит, тебе нас было недостаточно, — словно в подтверждении для самой себя кивнула девушка. — Я любила его и я люблю тебя, но та жизнь была для меня невыносимой, — потянувшись к её руке через стол, жалостливо протянула она. — Жизнь без тебя была невыносимой, но теперь я понимаю, что так было даже лучше, — злым шёпотом закончила Шантель, одернув руку. Жаклин замерла, стеклянными глазами смотря на дочь. Ей было так жаль, что она оставила их, не пыталась связаться с ней долгие годы, утонув в собственных заботах и новой семье, что не смогла уговорить Антуана на лечение. Она готова была попросить нынешнего мужа помочь ему, но он ведь был таким гордецом! И Шантель… Вся в него. Её ледяные глаза, её острый подбородок, скулы, орлиный нос с горбинкой. Своеобразная метка их внутренней силы. А она всегда была слаба. Не смогла переступить через себя в самом начале. Не сказала их союзу нет, хотя могла все обрубить на корню, остро в душе чувствуя, что не получится, и ведь не получилось. Но эта любовь… Единственная, сильная, горячая, искренняя. — Прости меня, — тихо отвечает женщина, опуская глаза. — Я решила встретиться с тобой только потому, что это была одна из предсмертных просьб отца в записке, — безжалостно и отрешённо произносит Шантель, не поднимая на неё глаз. — «Мама любит тебя, Шанти. Попробуй найти силы простить её». На слове «любит» его рука явно дрогнула, — фыркнула она и Жаклин сжала руку в кулак, впиваясь красными ногтями в нежную кожу. — Что мне сделать для того, чтобы ты простила меня? — Так же забыть обо мне и больше никогда не появляться в моей жизни, — пожав плечами, деланно пренебрежительно ответила дочь, подняв глаза. Она резко поднялась, прихватив свою поношенную сумку. — Просто… Не надо всего этого. Мы давно не семья, — кинув на неё последний, полный тоски взгляд, Шантель быстрыми шагами вышла из ресторана, оставляя застывшую Жаклин наедине со своей виной и болью. Дочь права: пропасть между ними она вырыла собственными руками. В конце концов, у неё была жизнь её мечты. Заботливый муж с заработком намного выше среднего, большой дом с шикарным садом, примерные образцовые дети. Зачем она продолжает цепляться за прошлое? Зачем спустя столько времени все же хочет вновь сблизиться с брошенной дочерью, что всегда отличалась своенравием и спрятанным внутри огнем? Такие, как Жаклин, так и остаются со своими комфортными мечтами, а такие, как Шантель — бесстрашно творят, идя против мнения большинства и делая так, как подсказывает сердце. Это же сделал и Антуан. Она не имела права злиться, обижаться и даже плакать. Если окончательное исчезновение из жизни дочери поможет ей простить, то пусть так и будет. Со своей болью Жаклин как-нибудь справится и сама, как бывало по обыкновению, а вот в Шантель она уверена намного больше. Она не просто справится, она слепит из собственных чувств нечто прекрасное и зажжёт в сердцах людей огонь. Она будет самозабвенно творить и говорить во всеуслышание, потому что такова её натура. Жаклин приносит извинения, отменяя заказ и, медленно надев перчатки, бредёт по вечерним улочкам Парижа, сдерживая слезы из последних сил. Через пару часов из очередной командировки вернётся её любящий муж, дома её ждут обожаемые близнецы. Она отпустит этих сумасшедших синеглазых, стирая их из самого сердца. Только в редкие моменты пустит скупую слезу, услышав родной чудесный голос по радио или из телевизора.

~~~

Шантель любила величественные музеи и большие библиотеки, старые театры и выставки независимых художников. Места, где скапливалось творчество и красота, которые вселяли в неё веру и силы. Она упрямо шла к своей мечте, потому что отец учил не сдаваться. Он сбежал от жестокости реального мира в свой собственный, далёкий и не понятный. Шантель отличалась теми же причудами и гордилась этим. Многим это не нравилось так сильно, что не будь у неё прекрасного голоса, то обрубили бы с ней всякие отношения окончательно. Её это мало волновало. Она выбросила все цветочные платья, сожгла ленты для волос, отрезала густые длинные локоны до забавной кудрявой шапочки. Частенько язвила, но умела придержать язык в нужные моменты. Училась усерднее, подолгу засиживалась над книгами, больше практиковалась, пытаясь не давать себе и короткий промежуток свободного времени. Иначе мысли разорвали бы её голову изнутри, разгрызая как черви. Она добилась того, чего отчаянно желала. Стала одеваться с иголочки в дорогие уточнённые наряды и укладывать волосы идеальными локонами. Отточенно улыбалась в камеры, носила ненавистные туфли, говорила заученные фразы и пела, пела, пела, будучи разделённой с морем тысячами километров. «Помни, что любая буря кончается, моя певчая птичка.» Все звучало в голове отцовским голосом и Шантель держалась так долго, что забыла каково это — плыть в невесомости отражённого в воде неба.