Igatses, tütar?

Майя сидит в светлом классе, тщательно выводя текст с доски. Закончила. Снова первая в классе. Смотрит, как за окном умирает октябрь, а в голове вновь её голос. «Маюшка» — так звала только мама. Ни отец, не Алёшка, ему она запретила себя так называть, едва только научилась отчётливо говорить, ни Сталина Степановна, которую «папа» просит звать «мамой». Для своих девяти она слишком многое поняла. Для своих девяти она не может простить отца. Майя верит, что мама видит, как она старается. Верит, что она ей гордиться, потому что только этой верой и может выживать. Девочке недавно повязали красный галстук, позволив носит достойное звание октябрёнка. И, наверное, маленькая девочка Майя — единственная гордость этой семьи, которой она не нужна. Ей хочется искренне верить, что она нужна Алёне Владимировне, у которой радужка глаз, как у матери. Сами глаза, голубые-голубые, словно небеса, а вокруг них тёмно-синий ободок. Майя сравнивает глаза учительницы с морем, которое никогда не видела вживую, лишь на напечатанных марках и у бабушки на картине. Девочка строит план, как поговорить с матерью, пока за окном всё ещё умирает осень. Майя хотела хоть бы на миг вернуться в тот день, которой не помнит. Закапризничать, заболеть, но остаться с ней. А после девочку пронизывает холод и она понимает, что дует не из окна. Ремень. Отцовский армейский ремень и «папа», который служил лишь потому, что заставили. Ведь есть герои, которые защищали Родину: погибали под пулями, разбивались в воздухе, закусывали провод под вражескими танками и пропадали партизанами в лесах месяцами. И они также носили ремень с железной пряжкой. А ещё есть люди, которые любили в войну. Все они для Майи — герои. Она не хочет искать правды и знать, что те люди тоже могли быть жестокими. Не могли. Она уверенна, не могли. Звонок. Тетрадь сдана, портфель собран, пальто надето. Красненькое. Майя любит красный цвет, он — как крик о помощи. Кто-то хихикает «патриотично», а девочка идёт на могилу к матери, по дороге покупая два алых цветка. — Здравствуй, мам. Это Маюшка… Твоя. Тётя Таля сказала, что гордится тебе было нечем, только я не согласна со Сталиной Степановной, ведь ремня она не видела. Я её словам ни капельки не верю. Улыбается своими темно-зелёными, словно болото, глазами, а завтрак я готовлю сама. И их с отцом младшенькая для Тали идеальна. Она водит её гимнастику, а та плачет каждую ночь. Антонина хотела рисовать… Мне Тоню жалко — она не виновата в таких родителях. Она их не выбирала. Недавно я стала октябрёнком. За пятерки и заслуги перед классом. Надеюсь, что заслуженно. Я всё чаще захожу к бабушке. Ночевать предпочитаю не дома, а у неё. Лёшка живет с отцом. Врёт, что тебя не помнит. Я же помню твой голос, а он старше. Ещё он наглеет. Связался с какой-то компанией и учится плохо. А у меня только одна подруга и та… болеет часто. Наверное поэтому учусь всё делать сама. Не хочу стать как Лёшка и отец. Хочу быть честной. А ещё, мам, я очень скучаю по тебе. Сложно любить человека, который даже не увидит как я вырасту. А я люблю. Я ещё приду, мам. До встречи. А после бежит через два квартала, чтобы успеть к бабушке до того, как надо будет идти в музыкальную школу. И до того, как бабушка уйдёт в больницу. Звонит в дверь, запыхавшись от бега. — А, Маюня, ты? Заходи. Отчего же так поздно, — произносит, кутаясь в шерстяной платок и покашливая. — Простите, бабушка. У мамы была, — Мария Павловна вздрагивает, обнимая внучку. — Как вы себя чувствуете? — Всё хорошо. Она бы гордилась такой дочерью. Ты ела в школе? — Нет. Не стоит беспокойств, ба, я не голодна. Вам же пора идти! — Да как же так, Маюсенька, съешь хоть что-нибудь, яблочко иль вон я пирожки испекла. Отходит, пропуская копию дочери на кухню. Видеть в движениях внучки собственную дочь чересчур больно. Вспоминать, как она также бегала по квартире, щебетала… и комнаты были залиты светом и смехом. Было тепло. С мужем ли, с дочкой ли, тепло. Сейчас свет в включает лишь внучка. И не только в квартире. Улыбаясь чуть меньше, чем мать, реже смеясь, но будучи такой же нежной и любящей. Сейчас постоянно холодно. Сколько не кутайся в шаль, не ходи спрашивать про отопления — холодно. Ночью отчаянно мечтать о смерти, а с утра увидев глаза внучки, серо-голубенькие, дарящие надежду и жажду жизни вновь верить, что сегодня будет лучше. Желание цепляться за её веру, как за собственную и знать, что потеряв, обрела нечто большее — безусловную детскую верность. Внучка отвлекает от тяжких мыслей лишь улыбкой и резким вопросом. — Спасибо. Скажите, отчего отец держал дома ремень. Мама же могла отказаться? Будто нож в спину. Резко и без предупреждений. Отнюдь не по-детский. Остаётся лишь кулаки сжать сильнее, ведь через столько лет уже не должно быть больно. Вроде уже и всё переболело, но нет же — что-то с особым отчаянием и немой мольбой скребется на душе, напоминая о жизни в ветхом теле. — Доченька очень любила его. Оттого и погибла. Молчала, мне не слова. Не хотела волновать. А мне страшно было от её молчания. Помню её маленькой девочкой со звездочками в глазах. А потом они «оп» и погасли. И она вслед, — отвечает она, активно жестикулируя. На последнем предложении отводит глаза от Майи, а после возвращает. — Она бы и не просила убрать ремень, пусть и отец её тогда ещё жив был и она знала, кто служил и прошёл войну. Но она верила Ване. — Мария Павловна, вы плачете? Бабушка! — крепко обнимает чувствуя на плече горькие слёзы родной. — Дочечкина, миленькая, — и её на большее не хватает, срывается, надрывно плача в плечико ребёнка, который не должен видеть слез. Этот ребёнок однозначно видел многое, но плачущая бабушка, от злости на себя, кусающая губу, и вновь не сумевшая себя остановить будет на долго в юной памяти. Майя наливает тёплого чая, ставя его перед бабушкой, всё ещё тихо всхлипывающей. Она твёрдо решила сегодня пропустить музыкальную школу — есть ради кого. — Майя, родненькая, принеси платочек второй, промёрзло. Давно не было такой осени. Мы будто на войне, слышишь? Девочка срывается с места рядом, сворачивая в тёмную комнату бабушки с янтарным дубовым шкафом с незамысловатыми узорами и глазами ищет шаль. Она серая, невзрачная, потрепанная, но тёплая. Приносит, застав старушку в пустом взгляде и потерянных мыслях. Полукасается седины, как та вздрагивает. — Оренбургский пуховой платок, — улыбается, — маменькин. Она перед войной мне его отдала, я тогда не знала, что письмо с платком и вышитым сапфировым васильком будет последним, что у меня от неё останется. — Ба, Вам нужно было в больницу, — поблекшие глаза внезапно загораются мыслью, морщинистые пальцы от холода стучат по столу. Она резко мотает головой, а после начинает суетиться. — Мне холодно, Маюсенька, я не пойду сегодня. Ты прости меня, я вздремну часок, а после надо будет очередь за хлебом отстоять. Дурно от холода однако… Майя как на сломанной замедленной пленке видит кадры, как Мария Павловна опирается о стену, удерживаясь об неё и едва ступает. Бережно доводит до постели, проверяя, нет ли жара и накрывает собственным одеялом. Тщательно выводит цифры, решая арифметику, слышит — стук в дверь. Боясь разбудить бабушку, подходит к двери. — Кто там? — Ну здравствуй, Маюшка. Скучала? — она всегда узнаёт этот голос. Будто склизкий, низкий и хриплый, хмельной голос. — Отец, ты пьян. Уходи. И не называй меня так, как она. — Ты об этом ещё пожалеешь. — Ничуть. Прощай.

ведь у неё есть и сердце, и любовь…