вдохновляй меня на войны или новые стихи

Мальчишка бежит через зимний лес, продираясь сквозь цепкие ветки, а те хлещут по рукам, оставляя алые полосы, и легкие горят от морозного воздуха и быстрого бега. Он слышит за собой звук погони, стук подков о промерзшую землю и замирает, припадая к земле, будто подстреленный. Медленно, словно боясь выдать себя хрустом затекших позвонков, он приподнимает голову, но окружающий мир замирает, наполняясь тишиной. Эйвор лежит на земле, прижимаясь к ней, будто к остывающему телу матери. Бешеный стук его сердцебиения за хрупкой клеткой ребер такой сильный, словно стучит само сердце Хельхейма. Колотится с оглушительным грохотом где-то внизу, перекрывая возобновившийся в верхушках деревьев вой ветра. Где-то в этих густых лесах водятся волки – Эйвор знает это, они с отцом ходили на охоту и Варин всегда вручал ему маленький лук, будто специально под ребенка сделанный. Волчий вой постепенно сливается с шумом ветвей над головой, криками людей где-то сверху и Эйвор жалеет, что с ним нет верного лука, а отец мертв. Когда в лунном свете мелькает иссиня-черная волчья шкура, мальчишка вскрикивает, сильнее вжимаясь в лед. Он отправится к отцу и вместе с ним они будут мечтать о том, как вновь увидят Росту, но этого никогда не случится, потому что его отец предатель и трус, а Эйвор не сможет сохранить молчание идущего на казнь, отпугивая валькирий своей жалкой смертью. У твари, нависшей над Эйвором, в глазах отблески пламени Муспельхейма, а из клыкастой пасти тянутся липкие нити слюны. Когти рассекают плотную ткань одежды, задевая кожу, острая кромка зубов скользит к шее, собираясь сжать, переломить по-птичьи хрупкие кости и Эйвор кричит. «Значит, волк» — голос вёльвы задумчив. Валка сидит напротив, меланхолично перетирая пестиком травы в глиняной миске. Запах чарующий, нездешний и нежно щекочет ноздри, вызывая призрачные видения земель, которые никогда не видел… Эйвор лежит на соломенной подстилке, будто бродячий пес, и пустой перестук птичьих костей на дверях хижины кажется ему удивительней музыки. Собственный голос к концу рассказа о мрачных снах похож на карканье старого ворона и Варинссон не без удовольствия умолкает, позволяя Валке толковать свое видение. В последнее время оно преследует его все чаще, словно дурное предзнаменование, меняясь только в мелочах. В одном из снов Эйвор умирал, в других убивал лесную тварь, но бывали и третьи. В них он зарывался пальцами в жесткую волчью шерсть, и зверь ластился к его рукам, будто ручной. «Волк тебе одновременно и друг, — вёльва кивает в сторону примостившейся рядом белой волчицы, которую детишки отыскали в подвале заброшенного дома, а Эйвор привел за собой, — и враг. Сильный, благородный, рано или поздно вы встретитесь и тогда ты поймешь, кем он станет для тебя. Другом и помощником он будет лишь обладающему теми же качествами человеку. Равный с равным.» — В твоем предсказании нет смысла, Валка. «В любых предсказаниях нет смысла до тех пор, пока они не сбываются.» У волка из его снов глаза горят желтым. Пламя в зрачках постепенно гаснет, превращаясь в тлеющие угли, жидкое золото, со временем становясь теплым янтарем. Волк в его снах все чаще кладет тяжелую голову на руки Эйвора и он широкими, уже не детскими ладонями проводит по шкуре старого врага. У волка из его снов бусины вплетены в жесткую шерсть. Когда аббатиса Ингеборга соскальзывает на каменную кладку, Эйвор не может отвести от нее взгляд. Тело Головни похоже на тряпичную куклу и тот, кто держит ее, так бережен, что на секунду кажется, будто он застал нечто слишком личное, почти интимное. Человек в капюшоне движется с плавностью, не свойственной людям, и на ум сами приходят воспоминания о скедугенганах, Движущихся Тенях, рассказы о которых произносились шепотом в ночи, чтобы напугать. С тихим щелчком лезвие клинка встает на место и Эйвор делает шаг назад в спасительную толпу, но убийца вскидывает на него взгляд. Тлеющие угли, жидкое золото, теплый янтарь… У убийцы волчий взгляд и бусины в волосах. — Мне было предсказано встретить тебя, Алексиос, — осторожно подбирая слова начинает Варинссон. Они разговаривают на языке саксов и поначалу Эйвор не может разобрать половины слов, что говорит ему странный гость. Его бархатный голос и прокатывающееся по языку «р» совершенно не подходят языку христиан. «В предсказаниях нет смысла» — презрительно бросает эллин и Варинссон понимающе улыбается: — в любом предсказании нет смысла до тех пор, пока оно не сбывается. В последнее время они все чаще переходят на родной для Эйвора язык. Голос Алексиоса, его «р» подходят идеально, но эллин произносит слова осторожно, словно боится оскорбить малейшей оплошностью, не подозревая о том, что неуверенная, но правильная речь ласкает слух норвежца. — Своему языку меня учил старый монах, — прутом Варинссон поправляет выбившуюся из костра ветку, наблюдая за тем, как жаркое пламя лижет сухое дерево, — Сигурд зовет меня скальдом. В шутку, конечно, но раз уж я скальд, то языки, должно быть, мое призвание. Вечер набирает свою силу, и праздничная суета Рейвенсторпа постепенно утекает к реке, оставляя их двоих практически наедине. — Монах был совершенно слеп и я часто шутил, говоря, что если Один отдал свой глаз, дабы получить поэтический дар, то старик был вдвое лучшим скальдом, нежели сам Всеотец. Эйвор не говорит Алексиосу о том, что старый слепец был единственным выжившим в резне при монастыре, куда даны высадились в первый же день своего кровавого пиршества на берегах Англии. Монахи жались друг к другу и Эйвор вытянул к себе одного из них, крепко ухватившись за добротную ткань рясы. Тогда их интересовало только одно – серебро. Христиане плакали и молились своему богу, относя к алтарям последнее и храмы ломились от сокровищ. Монахи напоминали муравьев и, раскопав их муравейник, можно было стать богачом, маленьким, но крайне гордым ярлом, способным нанять пару кораблей для будущих набегов. «У нас бедная церковь» — жалкий лепет прерывается, когда лезвие входит в мягкий живот, перебивая позвоночник, и монах падает, извиваясь под равнодушным взглядом своего распятого Бога, словно выброшенная на берег рыба. Даны смеются, а Эйвор кривит губы. Он не испытывает к мертвецам жалости, ведь умирают они, как трусы, так и не решившись дать отпор, а потому не заслуживают ничего, кроме презрения. Эйвор не говорит Алексиосу о том, что убивал невинных. Он видит в волчьих глазах эллина ту же тьму, что поселилась в нем самом, и не хочет, чтобы она потянулась навстречу. Волк с волком. Равный с равным. — Однажды я спросил монаха о его Боге: «скажи, говорят, он у вас один, но делится на три?» «Верно» — тихий голос замершего перед залитым кровью христиан алтарем жреца был похож на скрипение старой телеги и Эйвор склоняется чуть ближе, замечая то, что упустил раньше – старик был совершенно слеп и, вероятно, именно потому совершенно его не боялся. — И у какой-то из этих частей наверняка есть мать? «Да, Мария.» — А она его так и рожала тремя частями? Тогда это казалось до уморительного смешным. Хохот дружины отразился от толстых стен и Эйвору чудилось, что сам христианский храм потешается над глупостью монаха. — Он хотел знать, почему мы пришли на их землю, и я сказал, что за морем у нас нет ничего, кроме плохой земли, которую можно возделывать годами, но она не отдаст ничего. Голые скалы, голые поля и голые задницы. Топор Ивара с легкостью входит в мягкую древесину пенька и Эйвор ласкающе скользит по рукояти пальцами, замолкая. Тихо и уютно трещат поленья, воспоминания тают, подергиваясь дымом от костра и вместо слепого монаха Варинссон видит перед собой молодого грека с глазами старца, который видел слишком многое, но рассказывает так мало. — Уже тогда мне казалось, что нельзя поселиться в доме, в котором живут люди, которые не хотят твоего в нем присутствия, — Алексиос смотрит цепко и пламя бросает на его лицо причудливые тени, вновь рождая в памяти все рассказы о скедугенганах, — такие соседи могут отравить твои колодцы, убить всю скотину, а ты никогда не узнаешь, кто это сделал. Чтобы остановить это, придется или убить их всех, или научиться ладить. Видят Боги, он пытался ладить. Гонялся за призраками, созывал союзы и на запястьях прибавлялось браслетов, на которых давались клятвы. Сигурд мог бы гордиться своим названным братом, но Сигурда никогда не было рядом, только песок меж пальцев и пепел, скрипящий на зубах. - А потом Ивар все испортил, — Эйвор зло бросает в пруд камень и темное зеркало расходится рябью. Алексиос был прав, его сердце действительно было разбито. Ивар Бескостный сбросил его с мерсийского холма и, для верности, растоптал сапогами. А потом удивительно осторожные для воина ладони эллина бережно собрали осколки, и он преподнес Эйвору его же болезненное, окровавленное, но все еще живое сердце в ладонях. Равный для равного. Когда-то они сидели точно так же у костра и рядом примостились дети, с упоением ждавшие очередного рассказа. Они ластились, словно волчата, и с широко раскрытыми блестящими глазами слушали истории о прекрасных и безумных богах далекой Эллады. Эйвор вторил рассказами о мудром Тюре, прекрасной Фрейе и храбром Торе и взгляд Алексиоса будоражил кровь. — Копье Гунгнир было принесено в дар Одину благодаря козням Локи, — пальцы Варинссона ласково перебирают белокурые пряди Кнута, устроившегося рядом с ним, — покрытое замысловатыми рунами, оно было прекрасно и всегда попадало в цель, а ведь у Всеотца был всего один глаз, так что это было весьма полезное качество. И все клятвы, принесенные на этом копье, были нерушимы. Глядя на Алексиоса, Эйвор думает о том, что эллин, должно быть, все же слушал его рассказы. Он почти благоговейно берет обломок копья из чужих рук, чувствуя его почти живое тепло и крепче сжимает пальцы на металле. Гуннар частенько подтрунивал над Алексиосом, называя его оружие детской игрушкой, но по тому, как грек смотрел на него, становилось понятно, что обломок значит для него слишком многое. Клятва на нем была бы нерушимой. Полоснув по ладони острым краем копья, Эйвор сжимает ладонь Алексиоса в своей и их кровь, смешиваясь, тяжелыми каплями падает на песок у самой кромки воды. — Я всегда буду с тобой, — мерцание догорающих поленьев в костре отражается в медовых глазах Алексиоса и в какой-то момент Эйвор понимает, что видит их слишком близко, так близко, что остается только закрыть глаза, а после – осторожное, похожее на легкое дуновение ветра, касание губ к губам, как подтверждение произнесенной клятвы.