Vade retro

Vade retro

I. Ретроградная Венера

Планета, лишенная спутников

      Гр-ка Орлова       Дорогие мои, будьте бдительны, не давайте никому вводить вас в заблуждение. Если вы вышли на пенсию, это не значит, что вы больше не можете вести полноценную активную жизнь.       — Мам, я ухожу!       — Будешь, как обычно?       — Нет, у нас вечеринка, останусь до утра — на метро уже не успею.       — Так вызови такси.       Помните: жизнь — это движение…       — Да я лучше останусь, заодно помогу Нике убраться.       — Ну, как знаешь. Но лучше бы взяла такси и приехала домой поспать нормально, тебе ведь завтра опять на смену.       — Мам, я разберусь.              Разберешься, конечно... Разобралась бы сначала, как закрывать дверь, чтобы штукатурка со стен не сыпалась.       Диск здоровья — самый простой способ поддерживать себя в отличной физической форме. Достаем наши чудесные диски, занимаем исходное положение: локти прижаты к корпусу, ноги согнуты в коленях. Иии начали!       Как же с ней всегда было сложно: с детства упрямая, как не знаю что... Вся в отца. Сначала шесть лет грызла, как проклятая, свой гранит науки, а потом пошла работать в магазин дорогущей парфюмерии… Понятно, кто её надоумил — сама бы она до такого не допетрила. Кто эти духи только покупает за такие деньги? Потом появилась новая идея — с ночным клубом. Официантка… Тут уж не знаю, чье влияние.       Три-четыре! Рраз-два, влево-вправо, влево-вправо. Резче движения! Три-четыре…       Люба говорит, что её Катя бросила институт и пошла в салон, где делают татуировки — дырки в ушах колоть. Хотя сейчас они чего только себе ни прокалывают — и языки, и носы, и губы и, прости, господи… И Катя всë это руками трогает. А там ведь и гепатит и всё на свете… Голышева такие страсти рассказывала про эти пирсинги — три передачи посвятила.       Регулярные занятия помогут вам сохранить подвижность суставов, избавят от отложения солей. Рраз-дваа, влево-вправо, влево-вправо…       Внук Марии Алексеевны работает курьером — еду людям развозит на велосипеде. Надо зайти к ней, кстати, хоть картошки занести и гречки — лоботряса ведь её не допросишься в магазин сходить, всë норовит на дом продукты заказывать, а кто их там выбирает — такие же лоботрясы, как он. Двадцать три года парню — все свободное время играет в компьютерные игры. Мария говорит, «КомбАт» у него какой-то, в который он с утра до ночи режется на приставке к телевизору. Комбат, батяня, комбат… Или как там Расторгуев пел? От армии у Виссарика отсрочка, так он в играх воинской славы добирает… И к нему другой парень ходит то и дело — поиграть вместе. И на ночевку остаётся. Знаем мы их игры…       Все ваши болезни от сидячего образа жизни. Ударим движением по гиподинамии и победим эту гидру. Рраз-дваа, три-четыыре…       Мария говорит, Виссарик после этих ночевок довольный, как кот, который сметаны наелся. И замок в дверь своей комнаты быстренько вставил — «личное пространство»! С другой стороны, спасибо, что хоть ровесник к нему в это его пространство приходит, а то в «Комсомольце» писали, как некоторые мальчики папиков находят себе в два раза старше — вот уж где «прости, господи». Кстати, и отсрочка-то от армии у Виссарика скорее всего не по состоянию здоровья, а по состоянию души... Мария ведь говорила, что даже кольцо нашла у него. Уффф… Быстро дыхание сбила сегодня.       Не давайте себе поблажек! Бодрее, дорогие — отдыхать будете на том свете…       Нет, моя еще ничего — всё же доучилась, трудится и живет под моим присмотром. Трудовую книжку ей в ее клубе завели, наконец — хоть стаж теперь идет, а то было непонятно что. Но там наверняка накурено… Пассивное курение очень вредно для легких! При вскрытии такое обнаруживают… Если они вообще сигареты курят в своих клубах, а не чего похуже.       Финальный рывок! Молодцыы, победители мои! Восстанавливаем дыхание. Руки вверх…       Вдох-выыдох, вдох-выыдох…       Готовы повторить? Занимаем исходное положение...       Хорошо, что мама ни о чем не догадывается. Официантка! Не желаете текилы? Пару шотов — прямо в рот. Соль с края бокала до огнестрела, а ломтик лайма вам после поднесут к губам оставшиеся в живых товарищи. Перед казнью, разумеется, надо как следует покурить — хотя бы сигарету (если ничего покруче вы себе не прикупили). О том, что курю я, мама не знает. Она даже не догадывается, что я курю.       Аромат прелой листвы сменяется запахом креозота — парфюмом метрополитена имени Владимира Ильича. Между прочим, креозот токсичен, так как содержит фенолы, которые могут вызвать ожоги и даже онкологию, но пассажиры, застрахованные от последствий малыми дозами, втягивают вещество носом, словно необычные духи. Спускаюсь по ступенькам и иду по переходу мимо входа на минус-первый этаж торгового центра «Принц Плаза». Новый ТЦ, который построили через дорогу, надо было назвать «Король Палаццо», но фантазии им хватило только на «Твин Плаза» — некоронованного двойника резиденции принца.       К запаху производного черного золота, которое добывают по соседству с преисподней, вдруг примешивается церковный аромат ладана — сладковатый и дурманящий со смолистыми нотками каннабиса — какой-то шальной ангел накурился и залетел по ошибке под землю. Вот же он — шагает впереди и уже проходит через рамки металлоискателей, раскачивая в руке, словно кадильницу, белый бумажный пакетик с веревочными ручками.       — Бесплатная газета, молодой человек! Берем бесплатную газету!       Прохожу через турникеты и спускаюсь на платформу. Что тут в газете? Опять грызуны-мутанты в тоннелях. Это не грызуны, а шпалоукладчики! Креозотом дышат там, между прочим, хоть и используют средства индивидуальной защиты… А этот идиот в каске опять закручивает свои гайки. Скоро с резьбы посрываешь, старательный ты наш! И напоследок что-то про ретроградную Венеру. Бла-бла-бла… И из уборной выходил подобный ветреной Венере, когда, надев мужской наряд, богиня едет в маскарад… И куда теперь девать эту газету? Придется запихивать в карман. Надо же, укуренный обитатель рая заходит в тот же вагон, что и я. И, судя по всему, предпочитает мужчин, хотя...       Этим же ароматом с каннабисом пользовался Ромео — молодой аспирант, который вел у нас практические занятия по философии и отчество которого никто из нас не мог запомнить. Поскольку звали его Роман, его тут же окрестили «Ромео». В то время я ещё ничего не знала про нишевую парфюмерию и, когда наш философ в первый раз вошёл в аудиторию, подумала, что он таки курнул. Ромео называл себя ангелом Витгенштейна — так и говорил: «Я ангел Людвига, несу благую весть сциентизма». Сциентисты мне не нравились — мне нравился мазохист-Кьеркегор и надрывный Ясперс. Мы всякий раз спорили с Ромео «о вере» чуть не до хрипоты, а когда он собирался устраивать нам опрос, мне со всех сторон приходили записки от одногруппников с просьбами его заговорить. Заговорить — будто он рана или болезнь…       Ромео ждал меня на улице после защиты диплома. Он сказал, что теперь, когда я больше не студентка, а бакалавр, он смело может признаться мне в ненависти к Кьеркегору и Ясперсу, а затем добавил, что верит только в силу языка. Я ответила, что в этом мы с ним, похоже, единоверцы, и мы поехали к нему в Мытищи. Мне было непристойно хорошо в его однокомнатной квартирке на пятом этаже старой хрущевки (где сразу выяснилось, что по части языка он виртуоз во многих смыслах). Всё казалось таким милым: неработающий кран в ванной, отошедшая дорожка обоев в углу на кухне, поцарапанный паркет... Рома сразу предостерег меня, чтобы я к нему не привязывалась, так как он собирался эмигрировать в Европу и взять с собой меня бы не смог — я пропустила его слова мимо своих влюбленных ушей.       Мы подолгу лежали вместе на узком диване, который заменял нам кровать, курили под Black Sabbath принесенную мною дурь и стряхивали пепел в импровизированную пепельницу — глиняную фигурку жабы с широко раскрытым ртом, которую ты ставил себе на живот. Я читала тебе стихи, которые сама же и писала, ты внимательно слушал их, целовал меня, называл своим юным Бодлером и рассказывал про роман талантливого француза с его роковой Чёрной Венерой, гаитянкой Жанной Дюваль. Мне история их любви казалась трагической, а тебя очень забавляло, что Бодлера сгубил именно сифилис: «Только подумай, какая ирония! Он связался с экзотической Венерой, которая приплыла на корабле с Гаити, и умер от привезённого ею оттуда венерического сувенира».       Пророчество, которое я пропустила мимо ушей, вскоре сбылось. Заговорить рану в сердце у меня никак не получалось — она зарастала утром, но к вечеру, когда мой воспаленный мозг рисовал в серых сумерках твою фигуру у подъезда моего дома, снова открывалась и кровоточила. Конечно, это был мираж — откуда ты мог знать, где я живу — не в институте же выведал.       В сентябре того же года я продолжила учебу — просто чтобы раз и навсегда перестать быть бакалавром. Через двадцать два месяца я вышла из дверей университета магистром с красным дипломом — на улице меня ждала неопределенность относительно трудоустройства. Тогда-то в моей жизни, благодаря нашей акробатке, и появилась селективная парфюмерия. И теперь я знаю, что парфюм укуренного ангела называется «Black Afgano» и выпускает его бренд Nasomatto. Производство духов базируется в Нидерландах, основатель бренда Алессандро Гальтиери — выходец из солнечной Италии, название “naso matto” переводится с итальянского “безумный нос”, а красивым словосочетанием “black afgano” на английском сленге называют гашиш — такой вот интернационал.       Станция Октябрьская. Переход на кольцевую линию.       Аромат ладана усиливается. Ангелу звонят из небесной канцелярии на мобильник и, наверное, пеняют опозданием на службу, так как он засовывает бумажный пакетик с веревочными ручками подмышку, торопливо покидает вагон, вмиг долетает до эскалатора и поднимается наверх. Я иду следом, с наслаждением втягивая носом каннабисовый шлейф, который он оставил за собой. Интересно, можно это считать пассивным курением?       Яркий свет через стеклянные двери. Девушка у выхода с чавканьем жует жвачку, рапространяя резкий запах ягодного компота из эмалированной кастрюли и какие-то листовки. Густо подведенные черным глаза смотрят отрешенно. Примерно такой же взгляд был у меня, когда Ромео написал мне, что мы больше не увидимся — я как раз стояла в ванной у зеркала, замотав голову в полотенце, словно в чалму. Из наушников девушки доносится «N.I.B.» Black Sabbath — культовая песня.       Мне тогда хотелось умереть, но я подумала, что жизнь у меня одна, а моей смерти он недостоин, и написала Катюхе, что хочу проколоть сосок. Боли я не почувствовала и даже была разочарована, но у Катюхи вообще верная рука — ей бы в хирурги, только кто ж ей даст, а горбатиться всю жизнь младшим медперсоналом, как наша ба, с Катюхиным талантом чистой воды профанация — правильно сделала, что бросила свой медицинский.       Снова аромат осеннего разложения. Последние обреченные листья пролетают мимо рекламного плаката, который размещен на огромных металлических жалюзи: «Отметьте Хэллоуин в нашем Парадизе. Все виды нечисти по привлекательным ценам. Мы уже готовим вашу вечеринку. Звоните…» Жалюзи со стуком поворачиваются и, вместо рекламы нашего клуба, на щите появляется афиша рок-оперы «“Юнона” и “Авось”» в постановке Захарова — с синим двухмачтовым кораблем по центру. Ты меня никогда не забудешь. Ты меня никогда не увидишь… Мамочки мои, как же давно я не была в театре. Последний раз год назад — ходили в Ленком на эту самую рок-оперу вместе с отцом. Пришлось ещё маме наврать, что иду с Катюхой, но она всё равно вечером учуяла аромат отцовского одеколона (и это при том, что он по-прежнему душится бесшлейфовым джомалоновским, который достает для него наша акробатка), назвала меня изменщицей и неделю со мной не разговаривала — до сих пор точит на отца зуб. Мы с акробаткой уже сто раз простили его, а она всё никак. Уж забыла бы его тогда совсем — столько лет прошло, как они распрощались.       Г-н Левицкий       — Здравствуйте, Сергей Матвеевич!       — Утро доброе, Петь.       — Стартуем? — Петя вопросительно смотрит в зеркало заднего вида, я киваю в ответ и он щелкает рычажком поворотника — люблю этот звук.       — Из-за чего там Севастопольский перекрыли?       — Молодежный велопробег опять, — он переключает передачу и мягко трогается с места.       — Сколько можно эти педали крутить — зима на носу…       — Им закон не писан, — он слегка тянет руль вправо, чтобы объехать высунувшийся из-под навеса мусорный контейнер.       Что у нас сегодня по плану? Список кораблей готов наполовину: еще четыре рукописи я должен прочитать до воскресенья и три — в понедельник и вторник. С авторами можно на худой конец созвониться, а встретиться — уже после совета. К Возрожденцевой сегодня не поеду, она сказала, что собирается на дачу закрывать сезон, а когда она в чемоданном настроении, с ней каши не сваришь — только зря потеряю время. Вычеркиваю этот пункт. Но надо сделать звонок и уведомить ее. А машинистку, она сказала, сама найдет. Вычеркиваем. Таак. Товарищ Говоров должен подъехать к четырем — многообещающий мальчик, добротный роман написал. И видно, что по-прежнему упорно работает над стилем и персонажами, а ведь мог бы и расслабиться после успеха первой книги. Любит, конечно, эти свои сложные аллюзии закручивать, но, может, удастся уломать его внести правки. И про обложку второго издания его «Четок» надо с ним переговорить — поставим “N.B.”, чтобы не забыть. Таак. А костюм-то для полночных увеселений…       — Петь, из клуба по поводу костюма связывались?       — Да, звонили. В обед заскочу за ним, к трем вам доставлю. Не поздно?       — В самый раз. Спасибо, что выручаешь.       — Ну что вы, Сергей Матвеич! Всегда рад помочь начальнику, — Петя с улыбкой смотрит на меня в зеркало заднего вида, пока мы стоим на светофоре. — Музыку поставить для бодрости?       Я киваю, он нажимает на кнопку и из динамиков вырываются истошные крики товарища Расторгуева про батяню-комбата — их Петя спешно пропускает, снова нажав на кнопку, а салон оглашается мрачной увертюрой и следом — арией товарища Кипелова — тоже про защитника отечества. Этот воин, однако, судя по упоминанию о тевтонцах, отстаивал территориальную целостность Родины чуть раньше батяни — в тринадцатом веке — и батальона в подчинении не имел, а значит, возможность спрятать сердце за спины ребят у него отсутствовала чисто физически. Героизм поневоле.       ...Чуя издали русскую кровь,       Вся нечистая сила помощь сулила       Магистру и Ордену Псов.       Для пущего эффекта враги, разумеется, превосходят войско защитников численностью и силой. Наглая ложь. Новгородцы надирали задницы тевтонцам только в путь, а псковичи против братьев из Новгорода с подлыми нечестивцами в серых плащах с крестами неоднократно объединялись. Что до битвы на Чудском озере, на которую в песне навязчиво намекают, так там Невскому противостоял не весь Тевтонский орден, а лишь его часть — рыцари Ливонского ордена, который был значительно малочисленнее. Магистра Тевтонского ордена там точно не было, так как даже ландмейстер, второй после Магистра человек, поленился принять в битве участие.       Псами же тевтонцев именуют только в наших палестинах и виной тому ошибка перевода: Карл Маркс назвал их по-немецки в своём бессмертном труде словом “Reitershunde”, которое правильно было бы перевести “рыцарский сброд”, но переводчик увидел в слове корень “hund” и решил, что речь о рыцарях-собаках.       — А пободрее есть что-нибудь, Петь?       — Имеется. Дочка оставила флешку с каким-то иностранным металом. Просила послушать и составить своё мнение, но у меня всë не доходили руки — в смысле, уши.       — Я не против иностранного метала.       Петя осторожно приоткрывает маленький бардачок, шарит в нем рукой и достает флешку, а Кипелов тем временем продолжает свою арию.       ...будет ад.       Трижды ад, но ни шагу назад.       Песню исполняет заградотряд. Воистину, highway to hell для моих ушей. И как только Дима это слушает…       Светофор переключается и мы поворачиваем направо, на Обручева, чтобы развернуться и потом по прямой доехать до Ленинского. Из динамиков раздаются хлесткие удары кнута по барабанам, следом — металлический звон гитарных соло, словно мы едем в передвижной кузнице Вулкана, и, наконец, вступает речитатив вокалиста — он поет про царящий в мире хаос, пострадавшую от мучителей невинность, деградацию и обещание возмездия. Недурно. Чем-то похоже на «Painkiller» Judas Priest, но вокал более низкий, меньше дерганности в струнных запилах, а басы гуще и мелодия ритмичнее. В целом, музыка, конечно, легче, чем у Judas, но слушать можно — надо узнать, что за ребята.       На мой вопрос Петя отвечает, что это какие-то Ди-стур-бЕд или Ди-стУрбед (он не уверен), а название песни — «Шут знает!» — он не может прочитать. Я вспоминаю про «Шазам» и прошу включить трэк ещё раз — искусственный интеллект в момент опознаëт песню группы Disturbed «The Vengeful One». «Мститель» или даже «Несущий мщенье». Вместе с упоминаниями о темном Мессии в припеве получается явная отсылка к Второзаконию: «Мне отмщение и Аз воздам». Одержимые жаждой мщения потревоженные металисты отправляются в мой плейлист.       Так. Надо напомнить Олегу про дедлайны и узнать, что там с иллюстрациями для Василевса. Батюшки, про сам-то Василевсов опус я и забыл! Где-то ведь он тут в портфеле… М-да, название, конечно… «Шхуна любви». Еще бы “шнява” назвал. И есть ведь красивое слово — “бригантина”. Корабли похожие — легкие двухмачтовые — а звучало бы лучше. И что там со шрифтами у нас? Батюшки… Буквицы-то они зачем? Да еще с вензелями, как в средневековых молитвенниках. И шрифты — то с засечками, то без — винегрет какой-то… Что хоть за стих тут?       Я стоял у синагоги.       «Где же мой жених?» —       Так стонало от тревоги       Сердце в сладкий миг.       “Жених” — “миг” — ну и рифма! Получается какая-то нелепица с фрикативным “г” — “сладкий мих”: у синагоги стоит хлопец с чубом и в косоворотке. Зачем его сердце от тревоги стонало и почему это был сладкий миг, я даже знать не хочу. Ему бы не у синагоги встать, а у Cтены Плача — самое место для мазохистов. «У Cтены стоял я Плача» или можно даже тоньше: «У стены стоял я, плача». О, да тут напрашивается диалог — вопрос и ответ:       У стены стоял я, плача:       «Где же мой жених?»       «Снимет твой венец безбрачья       Грубый перепих».       Представляю физиономию Василевса, если бы он увидел на своей романтической шхуне мою пиратскую барковщину. Хе-хе… И что же там дальше в оригинале?       Я искал его глазами:       «Где же ты? Приди!»       Так, хватит с меня поэзии, не то я сейчас срифмую с “приди” кое-чего совсем малоцензурное.       И что это за малороссийский недоиудей у нас? Батюшки! Знакомые всë лица. Дааа, стихи его ещё хуже, чем проза... И откуда вылезло это фрикативное “г” — он ведь всегда говорил чисто, без акцента — я обратил на это внимание ещё тогда, у синагоги.       Новый трэк — более мелодичный, чем предыдущий, но тоже вполне бодрый. Шазамим: те же Disturbed с песней «The Light». Как они все развязно произносят в конце строки окончание в словах типа melody, с дифтонгом — “мелодЭЙ”. И правильно делают — артикуляция звука “i” не позволила бы так эффектно потянуть последний слог, получился бы или поросячий визг — “мелодИИ” или грубое “мелодЫЫ”.       It’s not a blight but a remedy       A clear reminder of how it began…       Deep inside your memory.       Ремедэй, меморэй.       Как же всë многообещающе тогда начиналось… Стояла ранняя весна, повсюду разливалось половодье, и пешеходы оставляли на едва просохших участках асфальта многочисленные оттиски подошв. Я тоже решил пройтись пешком — от Подколокольного, где у меня закончилась встреча с автором (ею я был доволен — в моем портфеле лежали бок о бок рукопись и подписанный договор), до Маросейки. Я проходил мимо синагоги в Спасоглинищевском, дверь в здание оказалась открытой — у входа на четырех импровизированных столбах, сделанных из ветвей вербы, был закреплен тканевый балдахин хупы. Жениха с невестой еще не было и белый навес развлекал столпившихся у входа гостей и случайных прохожих, вроде меня. Я отвел взгляд, словил солнечного зайчика и зажмурился.       Открыв глаза, я заметил чуть поодаль высокого юношу, который тыкал пальцем в экран смартфона, периодически поглядывая по сторонам. Его внешность сразу показалась мне до боли знакомой: голубые глаза, розоватая кожа, почти по-детски пухлые щеки, золотые волосы, широкие плечи и большие кисти рук. Еще чуть-чуть и я бы поверил в возможность воскрешения мертвых, но юноша заговорил со мной и голос вернул меня с небес на землю — у Миши он был довольно низким, а тут — практически тенор. Он попросил подсказать, как пройти к Петроверигскому переулку. В этот момент у дверей синагоги в сопровождении двоих женщин с зажженными свечами появилась невеста — лицо её, по традиции, было закрыто плотным белым покрывалом.       An unforgivable tragedy       The answer isn’t       Where you think you’d find it.       Трэджедэй.       Я предложил голубоглазому его проводить, он с радостью согласился, так как опаздывал на фотосессию и боялся, что фотограф будет им недоволен. Словно желая подтвердить правдивость своих слов, мой визави взглянул в экран смартфона, как в зеркало, и поправил волосы.       Я отвел его по нужному адресу, а сам остался в кафе, из окна которого был виден вход в здание, где проходила фотосессия. Дом был жилым — «фотограф», судя по всему, проводил «съемки» прямо у себя в квартире. Я просидел там около часа, но, на удивление, даже не заметил, как пролетело время. Ежу было понятно, что мальчик — гей, и я подумал, что это знак Вселенной — один из многих, которые мне довелось наблюдать в тот день.       Когда голубоглазый снова показался в дверях, я вышел к нему и поинтересовался, как прошла фотосессия.       — Утомительно. А вы... меня специально ждали, что ли?       — Ты произвёл на меня впечатление. Меня зовут Сергей, — я протянул ему руку.       — Леша... Но мне нравится, когда меня зовут Лео, — торопливо добавил он и пожал мою руку, а я ощутил средним пальцем учащенное биение его пульса.       Я предложил снова его проводить и закинул его явно видавший виды чёрный рюкзак на плечо, а Леша-Лео тут же взял меня под руку. По дороге он рассказал, что ему негде ночевать, потому что у его соседа по квартире сегодня свидание, а комната у них только одна, и посетовал, что за фотосессию ему в итоге не заплатили. Я предложил ему переночевать у меня, он долго благодарил меня, а затем сказал, что жутко голоден, и предложил зайти в Макдональдс. Я согласился, хотя после кафе есть ещё не хотел. Он заказал себе что-то на терминале, я из-за его спины поднес к считывателю свою карту. Он снова рассыпАлся в благодарностях, а потом с волчьим аппетитом вгрызался в бургер. Я сразу понял, что он им не наестся, протянул ему карту и предложил заказать что-нибудь ещё. На этой карте я держал символическую сумму, около пяти тысяч, и подумал, что даже если он сейчас с ней сбежит, я готов ему эти деньги пожертвовать, тем более, что потратить за раз больше тысячи он всë равно не сможет, так как не знает пин-код. Красавец сначала краснел и отказывался, но голод взял своё и он согласился. Уговорив ещё два двухэтажных бургера и порцию картошки, он принялся пить что-то из большого стакана, который по объему был, наверное, литровым. На мой вопрос, что там у него за нектар богов, он ответил про молочный коктейль и предложил мне попробовать. Я хлебнул через край стакана густого пойла со вкусом химозной клубники — он посмотрел на мое лицо и сказал, что я, наверное, привык к другим напиткам.       В такси я положил руку на спинку сиденья позади него и понял, что у меня встает на этого гиацинта всё, включая душу. Прикрыв портфелем свою бодрость, я переложил руку ему на бедро. Он, по-прежнему обращаясь ко мне на “вы”, сказал, что у меня красивая рука. Его учтивость завела меня еще сильнее. Когда мы добрались до моего дома и оказались в лифте, я прижал его к стене. Его губы были сладковатыми — видимо, от какого-то бальзама, которым он успел намазаться в такси — но мне в моменте показалось, что этот мед источает он сам. Я коснулся пальцами его щеки — кожа была словно шелк — ни намека на щетину. Чтобы не финишировать прямо в лифте, мне пришлось спешно вспоминать, какие литературные и языковые справочники стоЯт в моем кабинете в издательстве — этот прием всегда срабатывал безотказно. Мы вошли в квартиру, я положил свой портфель на банкетку, а его рюкзак — на пол рядом с ней, мы сняли верхнюю одежду и обувь, прошли в ванную и вымыли руки, там же в ванной я снова прижал его к стене, снял с него всю оставшуюся одежду, убедился, что его кожа подобна шелку не только на щеках, он принял душ и мы переместились прямиком в спальню (не знаю, почему я повел его сразу туда — всех новых знакомых я обычно приглашал на диван в гостиной, а красавчиков — и подавно). Девственником мальчик, конечно, не был (фотосессии взяли свое), какой-то особенной инициативой в кровати тоже не отличался (хотя это сейчас практически норма), но был ласковым. Его сладкие губы прикасались к моим по поводу и без, как будто в моей «трëшке» на двадцать пятом этаже внезапно открылся филиал гей-рая и мне выдали персонального златокудрого ангела.       Какая-то новая песня... Льется — словно струи водопада.       Неделю спустя к Лешиному рюкзаку присоединилось несколько тюков с вещами — мы с Петей забрали их из его хрущобы в Мытищах (Лео снимал ее с еще одним гиацинтом, с которым они вместе приехали в Столицу на заработки). Потертый рюкзак я спешно выкинул и купил ему вместительную сумку через плечо из хорошей итальянской кожи. Следом я купил ему не слишком навороченный айфон, а потом — ноутбук, так как он говорил, что хочет попробовать писать тексты. Его гардероб мы также обновили — у него был вкус к вещам, а мне было приятно появляться всюду в компании элегантно одетого спутника.       Я подарил златокудрому кольцо и поставил всего одно условие: никаких больше фотосессий. Я сказал, что он может работать кем хочет, а если не хочет, может не работать вообще, и я буду его содержать, но блядства я не потерплю ни в каком виде и, узнав о подобном, в тот же день выставлю его за дверь. Он целовал меня в ответ своими сладкими губами и называл единственным. Я решил, что тоже не буду ему изменять, хотя озвучивать своё решение не стал (меньше знает, крепче спит) и, на удивление, все двенадцать месяцев, которые мы прожили вместе (для меня это был абсолютный рекорд), легко удерживался от соблазнов (как выяснилось — зря).       — Кажется, приехали, — мрачно пробормотал Петя.       Навигатор показывал, что впереди произошло сразу две аварии, из-за которых Ленинский встал намертво — аж до самого Крымского вала. Нам пришлось выполнять маневры и свернуть на Ломоносовский. Профсоюзная на этом участке, конечно, тоже стояла и мы проехали дальше по Нахимовскому, а потом съехали на ещё более-менее свободную Варшавку, по которой удачно домчались до Третьего транспортного, минуя метро Нагатинская и не так давно открытую станцию Верхние котлы на новом кольце. Дальше через Большую Тульскую мы доехали до Серпуховской Заставы, где потеряли десять минут в заторе у светофора, но потом наверстали упущенное на Люсиновской, с которой выскочили на Садовое, откуда до Таганки было уже рукой подать.       А обложка василевсовой «Шхуны» напоминает обложку сборника Лешиных рассказов — тоже ярко-зеленая с золотыми буквами. Псевдоним Леша придумал себе не менее яркий — «Леопольд Куликовский». Писал он как типичный Леша, Леопольдом там даже и не пахло, но в издательстве его любили (и, судя по всему, в некоторых секциях любят до сих пор) за коммуникабельность и даже приглашали со мной на корпоративы. С Алеком они вообще были не разлей вода — чатились с утра до ночи и ходили вместе на шоппинг. Да что там Алек! Лео умудрился расположить к себе даже Сима, с которым познакомился по скайпу и который всегда ревновал меня к моим мальчикам. Не понравился он одному только Диме. Ну, а представить его тетке я так и не успел. Впрочем, мнение Димы всегда совпадало с ее, так что получить благословение мне бы всё равно не светило.       Я легко поспособствовал публикации Лешиных творений, а он добавил к сборнику посвящение «Моему любимому и единственному» (ответных охов и вздохов от меня он, к слову, никогда не требовал). Умение Леши быть благодарным дополнительно мотивировало меня впрягаться в его дела. Кроме того, я надеялся, что со временем он сможет отточить свое писательское мастерство и мне не придется больше заниматься правкой каждого второго предложения в его текстах. Он, увы, так и не расписался, потому что тут нужно трудиться, иногда как раб на галерах, а для этого Леша всегда был слишком гедонистом (работать он отказывался даже ртом). Из-за его гедонизма мы в итоге и разошлись. Сколько же он вытрепал мне тогда нервов…       Ну вот, мелодичная песня закончилась, а я не успел ее зашазамить. И слов не запомнил, так как отвлекся на воспоминания о всяких мерзавцах... Но Петю лучше не отвлекать — пусть следит за дорогой, тем более, что мы сегодня по непривычному маршруту.       — Твою же мать! Куда ты из крайнего правого налево прешь, умник! Ну и утро сегодня... Сергей Матвеич, пардоньте, — Петя выровнял машину и виновато взглянул на меня в зеркало заднего вида — я понимающе кивнул в ответ.       Тов. Говоров, опьяненный надеждой       ...стойте справа лицом по направлению движения. По возможности, проходите слева...       Я впервые увидел его магнетические серые глаза в тот же день недели, что и сегодня. С той лишь разницей, что тот четверг, тринадцатое апреля, был Чистым — днем, когда вся христианская Церковь вспоминает Тайную вечерю, моление в Гефсиманском саду и предательство Иуды.       Эскалатор — зона повышенной опасности…       — Мальчик в синей куртке! Не прыгай по ступенькам! Не прыгай по ступенькам!       Соблюдайте осторожность…       — Да не прыгай ты по ступенькам — допрыгаешься!       Осторожно, двери закрываются! Следующая станция…       Я помню, как в первый раз прочитал надпись на табличке возле двери его кабинета в издательстве «Памятник»: «Сергей Матвеевич Левицкий, ведущий редактор секции художественной литературы». В конце той нашей встречи (у меня ещё тогда случилась эрекция, не заметить которую он, конечно, не мог, вопреки моим попыткам прикрыть искренний знак своей симпатии) он сразу предложил перейти на “ты” и “Сережа”. До этого он сказал, что принимает рукопись моей повести к публикации — без редактуры и с минимальной корректорской правкой. В какой из этих моментов я утонул в его серых омутах, я так и не понял, но факт остается фактом — я таки утонул.       Станция Севастопольская. This is Sevastopol'skaya.       Кому суждено утонуть, тот не отравится. Видимо, поэтому валиум меня за полгода до этого и не взял. А до голубых таблеток меня довели карие глаза с зеленым отливом. Сколько страданий я претерпел из-за демонических глаз, которыми был буквально одержим. Если бы мой персональный экзорцист не изгнал их из меня, как дьявола, повесть писать было бы некому и с Сережей знакомиться — тоже.       Осторожно… Следующая станция Нахимовский проспект.       Когда я вышел в тот апрельский день из издательства, безжизненный лимб затянувшейся столичной зимы в одночасье превратился в подростковую весну, которая сочилась паводком. Мне казалось, что из моих влажных следов на асфальте вот-вот прорастут нежные крокусы и тугие гиацинты.       Станция Нагорная. This is Nagornaya.       Я шел и думал, что встретил свою судьбу. Я даже, по-моему, молился тогда, чтобы всё у нас сложилось удачно, но не учел, что христианский бог не благословляет однополые союзы.       Станция Нагатинская, переход на станцию Верхние котлы Столичного Центрального Кольца… Change here for…       Гефсимания и предательство не заставили себя ждать — буквально через пару недель после судьбоносной встречи я узнал из чертовой всемирной паутины сплетен, что у моего возлюбленного редактора уже имеется в спутниках златокудрый Гиацинт — начинающий писатель Леопольд Куликовский. Там же я прочитал, что Левицкий брезгует бисексуалами и старается с ними (то есть с нами) не связываться. Иными словами, мне не светило ничего — даже презираемый мною one-night stand...       Шум поезда становится тише, а после характерного шипения и вовсе сходит на нет. Машинист бормочет по громкой связи что-то про сохранение спокойствия.        Я впервые поднялся тогда на крышу и даже ставил ногу на парапет, а потом рыдал в кабинете у Святослава. Я прогонял его и просил на меня не смотреть, но он не ушел, а сел чуть поодаль и держал меня за руку. Я думал, что не выдержу этой пытки, но выдержал, а потом без предупреждения не пришел на следующий сеанс — мне было невыносимо стыдно смотреть ему в глаза. Он не взял с меня денег, хотя по условиям сеттинга должен был, а я — готов был их ему заплатить.       Поезд снова шипит, издает скрежет и, как ни в чем ни бывало, возвращается к привычному уровню шума, который, по словам отца, превышает безопасную для здоровья человека норму. Но все пассажиры выдыхают с облегчением — «Миновало!» — какие же мы по жизни мазохисты.        Станция Тульская. This is Toul'skaya.       Меня спасли (как раз в довольно садистической манере) загадки Эксетерского кодекса — им была посвящена моя кандидатская диссертация, над которой мне приходилось работать день и ночь, чтобы уложиться в установленные сроки. Защитился я с блеском и Дмитрий Афанасьевич предложил мне, вдобавок к семинарам по зарубежке, вести на кафедре ещё и мой собственный спецсеминар по английской литературе. Вполне может быть, что он сделал это просто из чувства вины, а не из-за моего блестящего диссера…       К моменту защиты тираж моей повести был полностью раскуплен (в течение месяца после старта продаж) и в издательстве решили допечатывать еще один, но макет, к сожалению, остался прежним и постыдные опечатки тоже никуда не делись. Самый позор был в начале второй главы: Аманда, обращаясь к Теодору, называла его «Деотор». Как можно было допустить эту глупейшую опечатку и не заметить её при вычитке, до сих пор остается для меня загадкой, достойной Эксетерского кодекса.       Ни успех на научном поприще, ни писательская востребованность не смогли компенсировать мне сокрушительное фиаско в амурной сфере — славная победа под Аустерлицем не перевесила мое поражение при Абукире, когда я был разбит гордым Нельсоном на голову, а его златокудрая леди Гамильтон, роль которой исполнял начинающая бездарь Леопольд Куликовский, ещё и глумилась над побежденным, выкладывая в соцсети их с адмиралом парные селфи, которые сопровождала подписями про любимого и единственного. Именно в тот момент, когда я почти утратил веру в свою амурную фортуну, я и встретил Лилю.       Станция Серпуховская. Переход на кольцевую линию.       Торжественное «зимнее» Largo из четвертого концерта «Времен года» Вивальди гулким эхом отражается от облицованных серым камнем стен перехода. Монеты бесшумно летят по воздуху, а потом звякают, ударяясь друг о друга на дне футляра. Над кроваво-красной обивкой два виртуоза — юноша и девушка — соединяют звуки своих партий на флейтах в пастушеский дуэт.        Помню, как она впервые взглянула на меня своими черными прорвами и сразу закинула на борт моего корабля абордажный крюк в виде выскользнувшего у неё из рук билета — я поднял его и протянул ей вместе с объявлением безоговорочной капитуляции прямо на выстеленной бордовым ковром лестнице Пушкинского музея, куда мы оба пришли смотреть Рафаэля. Мне сразу нестерпимо захотелось надеть по обручальному кольцу на каждый из двадцати пальцев прекрасной Форнарины, предварительно покрыв страстными поцелуями их все. Она ответила мне взаимностью и уже на третьем свидании ласково запускала десять длинных белых пальцев в мои волосы. А с каким самозабвением она исполняла партии на моей флейте… После Энни, которая наотрез отказывалась играть на духовых, ощущения были особенно будоражащими.       Гул поездов при спуске на станцию лишает слуха.       Я писал в огромных количествах стихи, а спустя время принялся за роман. В центре повествования была пара любовников, которые вместе исследовали границы морали, нарушали их с той же легкостью, с какой дети рушат замки из песка на морском побережье, и искали свободы от скуки повседневности. В образе героини я, конечно, вывел свою лилейную девочку — она в то время неустанно восхищалась моим стилем, называла меня Мастером и набирала для меня на компьютере мой рукописный текст слепым десятипальцевым методом, который освоила ещё в юности благодаря своей маман.       Разочарование, последовавшее за радостным возведением друг друга на пьедесталы души, было не менее сокрушительным, чем мое фиаско с Левицким. Я стал посвящать много времени тексту, Лиля хотела внимания и была недовольна тем, что я не мог уделять его ей в полном объеме. Она устраивала скандалы и истерики, я начинал переживать — в нервозном состоянии мне не писалось, я злился (на неё, а ещё больше на себя — за излишнюю чувствительность), закрывался и переставал общаться с ней вовсе.       В попытках разорвать порочный круг и сменить обстановку мы поехали в Баварию к Ромке. Мы все втроем отправились в Немецкий музей истории медицины, где я надеялся пропитаться необходимой атмосферой для написания задуманной мною главы про оргию с элементами средневекового медфетиша, и где Лиля устроила мне оргию в реальности, когда у меня на глазах стала флиртовать с каким-то посетителем-немцем. Я психанул и чуть не набил бюргеру его холеную морду прямо возле витрины с маской чумного доктора, очень напоминавшей противогаз. Сотрудники музея собирались вызывать полицию, но Ромка продемонстрировал чудеса дипломатии, принес за меня холеной морде извинения, после чего инцидент был исчерпан. Лилю моя ревность привела в такой восторг, что мы потом полночи предавались страсти, столь же жаркой, как в первые недели после нашего знакомства. Проснувшись утром, я почувствовал себя морально выпотрошенным, понял, что в таком состоянии писать тоже не смогу, и до конца пребывания на родине Гете и Бетховена оставался мрачен и ни с кем не разговаривал. Позже я узнал, что Ромка в то время сильно переживал из-за какой-то девушки — не то студентки, не то аспирантки — с которой расстался накануне своего переезда; я был настолько сосредоточен на себе, что даже не заметил его страданий.       ...двери закрываются! Следующая станция Павелецкая.       Когда мы вернулись в родные пенаты, Лиля продолжила добиваться моего внимания опробованным в немецком музее способом и нашла себе какого-то воздыхателя-ювелира, который без конца дарил ей безвкусные предметы из драгметаллов. Я бился над той самой главой про оргию, ревновал, не мог сосредоточиться на тексте и снова и снова оказывался им недоволен. Лиля же, словно Кармэн, расхаживала по квартире в золотых цепях чуть не в руку толщиной и говорила, что, вероятно, поторопилась и выбрала в спутники не того мастера.       С моей подачи мы пошли к Святославу на психотерапию для пар. После первого сеанса у меня появилось ощущение начала конца: я почувствовал, что мы ступили на дорогу, которая обязательно раздвои́тся и разведет нас в разные стороны. Лиля, видимо, ощутила нечто схожее и решила превратить последние недели нашей совместной жизни в дешевую мелодраму с битьем посуды и обвинениями меня во всех смертных грехах. Моя любовь к ней была объявлена фальшивкой — для настоящих чувств я теперь был еще слишком молод. Я напомнил Лиле, что раньше она относила возраст к числу моих преимуществ, она ответила, что ошиблась и в этом, а потом стала показывать мне безымянный палец правой руки, на котором блестело кольцо с крупным топазом — подарочек от ювелира — и кричать, что, наконец, нашла не мальчика, но мужа.       ...Change here for line 2.       Когда она начала обесценивать мой текст и с издевкой добавила, что до её Фаберже мне как до луны, я рассмеялся ей в лицо и сказал, что ухожу.       ...при выходе из поезда не забывайте свои вещи.       Я приехал в тот день к себе, не разуваясь, бросился к столу, схватил какой-то блокнот и очнулся, лишь когда обнаружил, что, исписав все листы, продолжаю прямо на картонной обложке. Разогнув затекшую спину, я почувствовал невероятный телесный голод: мне одновременно хотелось есть, пить и мастурбировать. Помню, как вышел в магазин за продуктами, увидел там какую-то грудастую рыжую девицу и чуть не сложился пополам от внезапной эрекции прямо над ящиком с моими любимыми яблоками сорта «Голден». Вечером того же дня, исписав от руки еще два блокнота, я перепечатал текст в файл, прочитал его и в целом остался почти доволен. После этого я продолжал работать всю ночь и лег спать только в десять утра.       Следующая станция Таганская. The next station is…       Я отомстил Лиле за ее обесценивание прямо в тексте романа — в предпоследней главе Герман сек ветреную возлюбленную кожаным флоггером, не обращая внимание на то, что Света трижды повторила стоп-слово.       Святослав говорил потом, что Лиля всего лишь оказалась в нужное время в нужном месте, и я, вероятно, перенаправил на нее либидозный поток, который изначально был адресован Левицкому.       Что бы сказал Святослав сейчас, узнав, что я таки закончил текст рукописи и несколько дней назад отослал ее Сереже, а теперь ехал в издательство на встречу с ним опьяненный неразбавленным вином надежды?       Проведя небольшое интернет-расследование, я выяснил, что белокурого Гиацинта Леопольда рядом с Левицким больше нет, и на этот раз намеревался сделать всё, чтобы таки направить свой либидозный поток на вожделенного Сергея Матвеевича и его магнетические серые глаза. Они, к слову, хоть и начали взирать на этот мир на шестнадцать лет раньше, чем мои, но, по свидетельствам осведомленных людей в интернете, всегда воспламенялись огнём страсти при виде симпатичных юношей от тридцати и младше. Его многочисленных молодых любовников так и называли «мальчики Левицкого» и мне нестерпимо хотелось оказаться в гареме Соломоновом.       Святослав бы сказал, поправив очки: «Витя, ты по-прежнему не хочешь смириться с тем, что так и не получил желаемое. Это нарциссическое стремление. Необходимо понять, почему ты оказываешься в его власти. Почему нельзя принять поражение, сместить фокус и двигаться дальше?»       Что сказала бы о моей затее Анна Мечиславовна, лучше даже не думать...       Станция Таганская. Переход на Таганско-Краснопресненскую линию.       Двери со стуком открылись и я поспешно покинул вагон.       Находясь на эскалаторе...