I. Ретроградная Венера: Земля Афродиты, Vade retro

I. Ретроградная Венера: Земля Афродиты

30 ноября 2021 г., 03:30

Настройки

Земля Афродиты

Гр-ка Орлова Прихожу в клуб. Возле ресепшена ощущается шлейф «Black Afgano» — надеюсь, это не мой сегодняшний папик благоухает, как когда-то Ромео, а то получится двойной инцест: мне ведь нужно играть роль его мамаши. Из коридора, стуча каблуками, появляется Ника: — Приветики! — Салют! Кто тут у тебя каннабисом надушился? — Ты тоже почувствовала? Человек явно хорошо расслабился, — она многозначительно поводит бровями и трогает указательным пальцем одну из розовых роз в огромном букете, который стоит в хрустальной вазе на стойке. — Да это духи такие — селективный парфюм с выкрутасами. — Ааа, — в голосе Ники звучит разочарование. — А что за товарищ? Не мой клиент? — Из издательства юноша. Костюм забирал. Твой ещё не приходил. Неужели к нам залетал шальной ангел? — Понятно. Ну что, где там мой боекомплект? Ника протягивает мне номерок и листок с инструкциями, хотя я помню их наизусть: «Никаких острых предметов. Не разговаривать с клиентом до и после действа. Во время спектакля произносить только те фразы, которые предусмотрены сценарием. В случае любых непредвиденных обстоятельств немедленно нажать на кнопку вызова охраны, закрепленную на клипсе под одеждой». В общем, никакой самодеятельности и полета фантазии. — Ни пуха, Жанчик! — с улыбкой говорит Ника, глядя на меня, а затем берет в руки издавший вибрацию смартфон, снова улыбается — уже не мне, а экрану — и поправляет волосы. — К черту. Забираю из костюмерной свой костюм: изумрудное приталенное платье средней длины с круглым воротничком и тонким поясом, жемчужные бусы, завязанные в узел, босоножки на деревянной танкетке, косметику в прозрачном пакете и файл с фейс-чартом. Перехожу по крытому переходу в другой флигель и отправляюсь в гримерку переодеваться и краситься. Макияж сегодня простой: ярко-синие тени с густой подводкой вокруг глаз, рассыпчатая пудра, морковные губы. Убираю излишки помады в уголках рта пальцем и вытираю его о салфетку. Расплетаю свою французскую косу, распускаю волосы по плечам и несколько раз прохожусь по ним расческой — сегодня без укладки. Не забыть бы слова, которые включили в последний момент. Поначалу заказчик говорил, что ему достаточно одной лишь песни, но в итоге принес еще и текст. Текст — конечно, слишком громкое название для двух реплик, но мне это на руку — меньше запоминать. Выглядываю из-за кулис на сцену: декорации оформлены с безвкусной пышностью — папик-толстосум просил, чтоб было побогаче, изящество его не волнует. Интересно, что там у него произошло с его мамашей? Столько развелось этих мужиков, которые никак не могут забыть детские обиды. Женщину-психолога сейчас днем с огнём не сыщешь, вот и таскаются к нам — сценки разыгрывать. И ведь я же ему наверняка в дочери гожусь. Над сценой загорается свет, а из динамиков начинает доноситься плеск волн. Ваш выход, Электра. Где же мой папик? Хор девушек: По синему морю, к зеленой земле Плыву я на белом своем корабле, На белом своем корабле, на белом своем корабле. Меня не пугают ни волны, ни ветер, — Плыву я к единственной маме на свете. Плыву я сквозь волны и ветер К единственной маме на свете. Толстосум в коротких штанишках на подтяжках и матросской бескозырке с ленточками выезжает на середину сцены на огромной бутафорской льдине и несколько раз прикладывает к глазу золоченую подзорную трубу, направляя её в разные стороны. Хор девушек: Пусть мама услышит, Пусть мама придет, Пусть мама меня непременно найдет! Хищный глаз трубы устремляется прямо на меня — это условный знак. Я развожу руки в стороны: «Малыш, я здесь! Давай я возьму тебя на руки, мальчик мой дорогой!» Толстосум роняет трубу, неуклюже слезает со своей льдины, бежит ко мне, падает в мои объятья, чуть не сбивая меня с ног, и начинает сотрясаться в рыданьях: «Мама, мамочка!!!» Я обнимаю его, глажу по лысеющей голове, с которой слетела бескозырка, и чувствую, как по щеке у меня ползет непредусмотренная сценарием горячая змейка. «Мама, мама, мама...» «Я здесь, сынок, я здесь. Я нашлась и больше не уйду». Хор девушек: Ведь так не должно быть на свете, Чтоб были потеряны... Верхний свет гаснет — я могу уходить со сцены. Папик всё еще лежит у меня на груди — заснул, что ли? Забавно — мы как будто с ним в клинче. Так и тянет надавать ему по рёбрам, но это будет нарушением правил во всех смыслах. Кто-то из хористок приносит мне три большие подушки и я перекладываю на них заплаканного Мамонтенка, который и весит, по ощущениям, не меньше центнера — супертяж. Интересно, ему-то полегчало? Уютный полумрак закулисья принимает меня в свои объятья и провожает по коридору до гримерки. Отражение в зеркале всё еще показывает не меня, а какую-то женщину из семидесятых, которая, судя по фасону и ткани платья, шила свои наряды у портнихи. Мама и ба рассказывали, что в магазинах одежды тогда продавали всё однотипное и из совсем дешевых тканей. Если вдуматься, с тех пор мало что изменилось. Ватные диски и молочко для снятия макияжа возвращают мне мое лицо. Мне нравится эта работа — да, на заказ, но всё равно ведь интересно. Но я ее при этом стыжусь, считаю себя продажной и вешаю всем, кроме Кати, лапшу про официантку в ночном клубе. Катюха говорит, что все люди продают себя — мозги или руки — но мне кажется, что я продаю именно тело, из которого я убираю на время спектакля свою душу и позволяю наполнить себя чужой. Есть, конечно, в этом самоотречении и что-то приятное, запретное — изгоняешь себя из себя. Как дьявола. Заплетаю волосы в косу и перехватываю кончик чёрной резинкой. А затылок уже можно подбривать — оброс... Быстро переодеваюсь, возвращаюсь в офисную часть здания, ощущаю незнакомый мне аромат фиалки и сталкиваюсь в коридоре возле ресепшена с Евой. Ева... Невысокая женщина чуть за сорок со светлыми в рыжину волосами, которые вьются, точно маленькие змейки. Спокойная и уверенная в себе. Одета сегодня в идеально сидящую на покатых бедрах юбку цвета брусники, такого же цвета укороченный пиджак и светло-розовую шелковую блузку — одна из жемчужных пуговиц на ней застегнута неправильно, будто наспех... Наверное, утро у неё началось хорошо. Ева сминает белый пакетик с веревочными ручками и просит меня выкинуть его в мусорное ведро. Значит, к нам таки заявлялся тот самый надушенный каннабисом небожитель, которого я видела в метро. Ева... Умная и явно со связями — никогда ни о чем не просит, а только требует приказным тоном. Но со мной она обходительна и даже ласкова, потому что я умею совмещать две должности-функции — писать сценарии действ и играть роли в спектаклях. В общей сложности из-под моего пера появилось где-то около пятидесяти скриптов и в половине из них у меня были роли. Четыре индивидуальных спектакля в месяц и пять-шесть корпоративов, иногда больше. Разумеется, перед каждым действом несколько раз всё тщательно репетируем. Ева всегда приходит на последний генеральный прогон: проверяет, смотрит, оценивает. Иногда мне кажется, что она сама была бы не прочь побывать на сцене — уж очень жадно она смотрит на нее. Или, может, на меня? И ведь я в сущности почти ничего не знаю про Еву, не знаю даже, замужем она или нет, и кто расстегивает неизменно шелковые блузки на ее груди четвертого размера... Зато Ника точно знает — она всё про всех знает. Отправляюсь в банкетный зал проверить, как установили декорации для сегодняшней хэллоуинской вечеринки. Скелетов, конечно, нарядили в доспехи черт те как — латные бригантины повесили задом наперед. Исправляю недочет и как следует затягиваю на костяных парнях кожаные ремешки. Кто бы мог подумать, что знания, полученные во время занятий исторической реконструкцией, пригодятся мне в жизни больше, чем институтские лекции по какому-нибудь рудноформационному анализу. Забавно, конечно, что я магистр. Есть Магистр Тевтонского Ордена, а есть магистр геологии — слово одно и то же, но какой контраст смыслов. Хотя, получается, что я Магистр Земли... Как аватар Киоши из «Легенды об Аанге». Не так уж плохо, если вдуматься. Дым-машины на местах и исправны. Лодка тоже работает. Пересчитываю кубки — вроде все на месте и доехали в целости и сохранности. А вот с набивными летучими мышами дело швах — зверь мелкий и вялый, на некоторых тушках дырки и из них торчит белый синтепух. И с материалом беда — заказывали бархатных черных мышей, а привезли нам темно-коричневых из искусственного шелка да еще и линялых (и, конечно, только в последний день). Надо как-то выходить из положения... У пластиковой фигуры Панночки, сидящей в гробу, развалился венок (он на проволоке и я легко восстанавливаю его целостность). В одном глазу у черепа коня вещего Олега перегорела светодиодная лампочка, та же беда приключилась с тремя мексиканскими расписными черепами и с черепом в руках у пластиковой богини Кали. Такой интернационал нечисти захотел сам заказчик — владелец известного книжного издательства «Памятник», большой любитель эклектики и наш постоянный клиент. А за лампочками придется после обеда бежать в магазин автозапчастей, который тут неподалёку — во дворах. С гирляндой-паутиной, к счастью, всё в порядке. Собираю самых драных летучих мышей — зашью матрасным швом — а тех, что целее, расположу в паутине и так прикрою их прокаженные тельца. Захожу в костюмерную. Тут всё в порядке — костюмы мы на аутсорс не отдаем, ими занимаются наши девочки-костюмерши. Поправляю бирку с номером на костюме Убитого шотландского жениха (килт в красно-желтую клетку, хосы, жакет, сумка-спорран и белая рубашка, из которой торчит позолоченная рукоятка кинжала — ткань вокруг неё окрашена в очень реалистичный цвет венозной крови). А вот и мой любимчик — костюм Чумного Доктора: роскошный бархатный халат черного цвета, очень похожий на сутану, белая поддевочная сорочка в пол, черные кожаные перчатки, трость с серебристым набалдашником и черная вельветовая шапочка, к которой прикреплена полумаска с огромным клювом, напоминающим по форме клюв ворона — его поверхность расписана золотыми узорами. Расправляю на красавце пакет-чехол и бирку с номером “36”. За ним сегодня приедет ещё один папик — отправленный в опалу. А какой же костюм забрал каннабисовый ангел? Так-так-так... Не хватает Всадника без головы. Костюм там, конечно, специфический — сначала на пояс, как спасательный круг, надевается плюшевый серый в яблоко конь с дыркой посередине, а поверх него — чёрный камзол с серебряным позументом, который полностью закрывает голову. В верхней части камзола предусмотрены прорези для глаз и рта, закрытые вставками из сетчатой ткани — вылитая паранджа — крайне неудобное и совершенно лишённое элегантности облачение — не то что сутана и маска Чумного Доктора. И ведь костюмы эти ребята выбирали себе сами. Вот вроде бы двое мужиков, которым обычно пофиг на красоту и стиль, но у одного — вкус, а у другого — херня из дырявого коня. А ещё Nasomatto душится! В наше обманчивое время о человеке нельзя судить даже по его парфюму. А вот по одежке, получается, всё ещё можно. Для меня тоже приготовлен костюм — на случай, если раздухарившиеся гости что-нибудь порушат в процессе веселья и нужно будет это что-то быстро поправить, не привлекая к себе внимание. Черное облачение палача для этих целей подходит просто идеально. Вот оно, висит в углу с биркой, на которой выведен красным номер “15”. Тов. Говоров, претендент — Ну что, товарищ мой, я прочитал рукопись... — Сказал Левицкий, откидываясь на спинку своего роскошного кожаного кресла. — И каков твой вердикт, прокуратор? — я опустился на край кожаного дивана, который стоял ровно напротив его письменного стола. — Роман изящен, как произведения Амадея и Фаберже вместе взятые. Но... — И почему за панегириками всегда таится какое-то “но”, словно сложенные в трубочку губы Иуды. Так что же там? — Понимаешь, никто ничего не поймет. — Awesome! И что ты предлагаешь? — Эээ, развернуть аллюзии, сделать намеки более очевидными. То, что лучше понимают, охотнее покупают. — Да к черту продажи, Сережа! — Нуу, товарищ мой, мы же не бессребреники... — Но это разрушит атмосферу книги. Там нужна недосказанность — это ведь роман, а не учебное пособие. Какие есть альтернативы? — Примечания и комментарии. Но предупреждаю: их мало кто читает. — Понятно. Мне надо подумать. Сколько у меня есть времени? — спросил я, а он — принялся листать свой толстый ежедневник с золотым обрезом. Я смотрел на его коротко стриженые черные с едва заметной проседью волосы, смуглое с резкими чертами лицо — от лица Иоанна Крестителя со знаменитой картины Иванова его отличал лишь цвет глаз и отсутствие усов и бороды, на месте которых проступала серебристая паутина небритости. Мне хотелось прикоснуться и ощутить кончиками пальцев контраст между мягкостью его волос и брутальной шероховатостью на его лице... Сколько ещё должен я томиться в ожидании крещения в мутно-серых водах Иордана твоих глаз? — Шесть дней, — произнёс Левицкий. — Если откажешься, я умываю руки и ходатайствовать не буду. Про меня ещё со времён твоей повести думают, что я влюблённый дурак, который расхваливает молодого протеже. — Это забавно. — Что они так думают? — Что прокуратор считает влюбленность дуростью. — Ну, товарищ мой, я грубый корсар. Поэзия у нас в другой секции — за нее отвечает Васильев. — Разделение труда? — Распределение полномочий. Бодрые романы — моя епархия, вялые охи и вздохи в стихах — его, — он помахал в воздухе изумрудной брошюркой с золотой надписью «Шхуна любви: Поэтический сборник». Верхние пуговицы его белоснежной рубашки, воротник которой выступал из v-образного выреза тонкого кашемирового пуловера цвета верблюжьей шерсти, были расстегнуты, оставляя его шею почти полностью обнаженной. Я ощутил явственную ноту шалфея и мне нестерпимо захотелось потрогать губами то место чуть пониже его уха, откуда она распространялась, а потом — сдаться в плен грубому корсару и уплыть с ним по водам Иордана на той самой шхуне прямиком в золотой закат. — А если человек, как один мой друг, хочет и то, и другое? — осведомился я, кладя на колени сумку. — Я бы посоветовал ему определиться с направлением. — Хорошо: бодрые вздохи. Он посмотрел на меня с интересом: — Роман в стихах в русской литературе уже есть. — Вот! И Александр Сергеевич не считал зазорным... — Что позволено Юпитеру... — А вот это уже некрасиво, прокуратор! — Я пошутил. — Мне обидно за моего друга. — Ладно вам обижаться! Лучше напишите с другом примечания, что вам стоит? А там, может, и до правок дойдет... Хочешь, машинисточку к вам приставлю, чтоб она по клавишам стучала? — Машинистку? Это и впрямь похоже на шутку... — Что, место музы при Амадее уже занято? — он многозначительно повел бровями. — Музе захотелось богатств земных и она променяла Амадея на Фаберже, — отозвался я, — А ты, говорят, тоже променял на кого-то своего Гиацинта... — Наглая ложь. Место вакантно. — Вот и у нас с другом. — Ладно я, старый волк, подался в аскеты, но ты-то молод еще! Я в твоем возрасте... Неужели неохота? — Ещё как охота... Взгляни же на меня, аскет пустыни — се изнемогаю от жажды погружения... — И чего же тебе охота? — он подпер голову правой рукой, на указательном пальце которой кокетливо сверкнул серебром массивный перстень-печатка, и с улыбкой посмотрел на меня, а я понял, что снова тону в его серых омутах, как тогда, полтора года назад. — Мне охота занять вакантное место, — ответил я и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. — Амбициозный план, — он продолжал улыбаться, а его черные брови поднялись вверх. — Не подхожу по экстерьеру? — Этого я не сказал. Но я сказал тебе, что у меня без поэзии — одна бодрая проза жизни. Не все тонкие натуры выдерживают. — Я хочу попробовать. — Тест-драйв? — усмехнулся он, неторопливо снял свой перстень, а потом надел его обратно на палец. — Цинично звучит. — Это не цинизм, а здравый смысл: прежде чем покупать машину, нужно сесть за руль и покататься. Посмотреть, каков автомобиль в управлении, оценить мощность двигателя, плавность хода... — За “ручник” подергать... — Тоже важно. А то дернешь, а он того, не поднимается — огорчение. — Да уж... — Но с этим, насколько я понимаю, ни у кого из присутствующих проблем нет. У некоторых бодрость даже в переизбытке, — он улыбнулся, поднес палец к губам, словно призывая к молчанию, и многозначительно посмотрел на мою сумку. — У одного из присутствующих проблема иного рода: он относится к числу желающих усидеть сразу на двух сиденьях. А у другого, как говорят, есть какое-то правило на этот счет... — сказал я. — Из любого правила бывают исключения — всё зависит от человека, — он махнул рукой. — Это обнадеживает, — отозвался я. И почему мне не пришло в голову завести с ним этот разговор полтора года назад? Может, не пришлось бы и на крышу подниматься... — Да-да. Надежда — мой компас земной. Совет назначен на следующий четверг, и мне придется сказать, что примечания готовы, иначе... надежды нет, — он недоуменно развел руками. — Хорошо, говори, что нужно. Приказывай, аскет пустыни, а я буду тебе подчиняться. Он стал барабанить пальцами по массивной деревянной столешнице. Интересно, твои пальцы сейчас теплые? — Да... Вот еще что! — проговорил он после паузы. — Переиздание твоих «Четок» выйдет после Нового года. Те три опечатки поправили, текст сносок выровняли по левому краю, как ты хотел. С обложкой что делаем? — А какие есть варианты? — Можно полностью поменять, можно обрядить старую в супер-, — он передвинул изумрудную брошюрку на край стола. — Что посоветуешь? — Я не люблю супер-. Люди ее мнут и снимают — по факту остается только та обложка, которая на самОй книге. Было бы супер, если бы ты прямо сейчас смял и снял все обложки с исстрадавшегося автора подлежащей переизданию книги... — Я согласен с тобой, — сказал я вслух, расстегнул еще одну пуговицу на рубашке и плотнее прижал к коленям сумку. Он окинул меня взглядом, сомкнул ладони в почти молитвенном жесте и легонько коснулся губами указательного пальца на левой руке. — Но если хочешь новую, тебе придется снова согласовывать свои идеи... с Олегом, — он опять развел руками и поднял брови, как будто общение с Олегом было делом малоприятным. — Я готов. Если бы ты знал, аскет пустыни, насколько я готов... — Тогда я договорюсь с ним и сообщу тебе, когда нужно будет приехать, — он сделал запись в своем ежедневнике. — Спасибо! — отозвался я и встал с дивана, стараясь, чтобы сумка висела у меня четко спереди ниже пояса. — Всегда пожалуйста. К разговору о тест-драйве вернемся после совета. Я сейчас наберу тебе со своего личного номера, — он протянул руку к телефону. — Для связи удобнее использовать вотсап. Телефон у меня в кармане завибрировал, я вытащил его, сбросил вызов и добавил в список контактов вожделенное «Сережа (личный)». Прощальное рукопожатие было особенно будоражащим: он протянул мне руку ладонью вверх, я положил свою руку поверх его, словно для поцелуя, а когда мы соприкоснулись ладонями, его средний палец попал мне на запястье, точно он проверял мой пульс. Внутри у меня всё защекотало — я почувствовал себя замком зажигания, в который вот-вот вставят ключ, и понял, что мне сейчас придется отправиться не в золотой закат, а в уборную. Г-н Левицкий И что это сейчас было? Он клеил меня прямо в кабинете, едва прикрыв свою бодрость сумкой, а под конец начал раздеваться. Ох и дерзкая пошла молодежь. Но красивый мальчик — ничего не скажешь. Даже жаль, что бисексуал, а то ведь можно и того... посерьезнее чего-нибудь организовать, чем просто это самое. Но и это самое с таким красавцем никому не помешает. Ладно, сегодня у меня планы на вечер есть, а с новым претендентом на вакантное место тогда действительно пообщаемся уже после совета. А вот договориться с Олегом по поводу обложки лучше сразу, тем более, что мне всё равно нужно напомнить ему о дедлайнах. Спустившись на один этаж вниз, я прошёл по коридору, подошел к третьей по счету двери, постучался и дернул золоченую ручку — дверь оказалась заперта. Где искать живописца, я знал почти наверняка: он мог отправиться «снимать стресс» либо вниз, в курилку, либо прямиком в Эдем. Люди искусства из стрессов не вылезают — как вообще работать умудряются со столь тонкой душевной организацией... На первом этаже его не было и я поднялся в оранжерею на крыше. Зайдя под сень стеклянного купола, где во всю цвели огромные лимоны и апельсины в деревянных кадках, я сразу увидел Олега — он стоял почти в самом центре сада и протягивал кому-то большое жёлтое яблоко. Принимающую запретный плод сторону мне видно не было, зато было слышно — она громко всхлипывала в цитрусовых зарослях. — Ну что ты, малах шэли... Зачем тебе этот грубый матрос? Ему ведь нужен только секс, — голос Олега звучал мягко, словно он разговаривал с ребенком. Всхлипывающий что-то пролепетал в ответ. — Не убивайся так... У тебя есть Клод. И есть твой друг. Мы — ценим твою душу, а не только красоту твоего тела... Надеюсь, это не Василевс рыдает у него на груди среди лимонов. Хотя по части красоты тела он, конечно, сильно на любителя — Олегу вряд ли такие нравятся, а уж Клоду — и подавно. Что это, кстати, за француз? Или, может, прозвище... — Я сейчас вернусь, малах шэли, — снова обратился к плачущему Олег, откинул с лица змеящуюся прядь своей огромной шевелюры и направился ко мне. Я протянул ему руку, он вяло пожал её, а потом спешно поправил клапан на кармане пиджака, который оттопыривался так, словно в нём лежал небольшой предмет квадратной формы. Хе-хе, рандеву я тебе подпортил. — Что с последними двумя обложками, Олег? — К понедельнику будут готовы, Сергей Матвеич. — Добро. И... Васильев просил узнать про иллюстрации к «Шхуне». — Это не раньше вторника. Сначала с обложками закончить надо. — Добро. — Ещё какие-то поручения? — Олег снова откинул с лица непослушную прядь и мельком взглянул на заросли цитронов, где плачущий ангел стал подкидывать в воздух яблоко. — Хотел поручить тебе новую обложку, но вижу, что у тебя и так завал. Позже поговорим — там дело пока терпит. — Славно. — Удачи с... обложками. — Лучше пожелайте сговорчивой музы. — Желаю. Мы снова пожали друг другу руки и он быстрым шагом направился обратно в эдемские кущи. Я помедлил у выхода, но вздыхающий по одержимому жаждой плоти матросу херувим так и остался скрыт от моих глаз среди блестящих зеленых листьев. Когда я вернулся к своему кабинету, у двери меня дожидался Василевс. — Сергей Матвеевич, приветствую! — его рукопожатие было крепким и уверенным. — Рад видеть, Константин Константинович. Прошу в кабинет, чтоб на проходе не стоять. Когда я отключил сигнализацию и мы расположились на диване, он первым делом спросил, что там с иллюстрациями. Получив от меня ответ про вторник, он со вздохом кивнул и закинул ногу на ноту. — По шрифтам не смотрел ещё, Сережа? — Глянул. — Что скажешь? — Возникло ощущение сумбура. Так и было задумано? — Нет. Идея была создать нечто похожее на средневековый молитвенник — любовь как молитва, адресованная предмету сердца, — он взмахнул рукой, а затем приложил её к груди слева. — Тогда оставляй свои буквицы, но используй везде один и тот же шрифт — с засечками. А лучше... попроси-ка у верстальщиков первоначальный вариант, который разрабатывали для «Четок экзорциста» — у них должен был остаться в коллекции. Там хороший шрифт, как раз подойдет. — На тебя можно сослаться? — Нужно. Шрифт делали по моей личной просьбе и раздавать его направо и налево они не станут. Если сегодня пойдешь к ним, я могу написать Васе. — Да-да, я как раз собирался, если у них еще рабочий день не закончился. — Они до семи сегодня, а не до восьми — на корпоратив отправляются. — Буду иметь в виду, — задумчиво проговорил Василевс. — И я бы сделал твердую обложку, — добавил я, открывая вотсап и набирая сообщение Васе. — Если успеем, то сделаем... Как тебе эскизы иллюстраций? — Эээ... Неплохо. Стилизация под гравюры в целом вписывается в эстетику средневекового молитвенника. — Тебе всё же что-то не нравится... — Он сомкнул пальцы в замок на коленке. — Златоусты мне твои не нравятся, Костя, — ответил я и положил смартфон на подлокотник дивана экраном вниз. — Думаешь, мне они нравятся? — Так ты же их отбирал. — Ну, на безрыбье... Поэзия в упадке. Вообще вся сфера чувств в упадке. — Твоим златоустам надо не чувствами заниматься, а работать над формой. — И что же с ней не так? — Не будем мудрствовать и посмотрим на два стихотворения в твоем сборнике: последнее и первое, — я протянул руку, взял со стола брошюрку и открыл её на предпоследней странице. — Финал у тебя отдан какой-то дамочке. — Это псевдоним. И сей особе нельзя было отказать, — отозвался Василевс. Уж не жена ли Потифара возжелала развлечься стихосложением? Хотя там вроде тяги к стихотворным формам раньше не наблюдалось — больше к накачиванию форм телесных. — Пол не имеет принципиального значения — важен талант и усердие, — сказал я вслух. — Посмотрим навскидку на последнюю строфу данного опуса: Брось спасательный взгляд мне, а лучше — спасательный жест, Или позу спасения или спасения слово. Мой Спаситель, сойди с отражённых в пучине небес И меня исцели как совсем безнадежно больного. — Образы хорошие и аллитерация приятная. Не знаю, к чему ты тут придрался, — откомментировал Василевс. — Образы — да. “Поза спасения”, правда, вызывает у меня ассоциации лишь с удушающим захватом “Распятие”. А вот язык стихотворения таки применяет ко мне “Распятие” буквально. Взгляд действительно можно бросить слово — уже с натяжкой — бросают, скорее, фразу. Но брошенный жест и тем более поза — это за гранью разумного. А плеоназм “совсем безнадёжно”? Как будто можно быть не совсем безнадежно больным. В последней строке у дамочки вообще из-под юбки кое-чего высунулось — не иначе, в мазохистском предвкушении исцеления в той самой позе спасения. — Ну, увлекся мальчик в порыве вдохновения — муза попутала. — Вдохновение надо уметь обуздывать и облекать в подходящую форму. Словарь языковой сочетаемости для кого составляли? — Ну, если автор заменит во второй строке “слово” на “фразу”, в последней строке ему останется срифмовать с ней только “заразу”. — Или “проказу”, которая не только отлично вписывается в евангельский образный ряд, но еще и создаёт игру смыслов: кто же там — прокаженный или всего лишь проказник. — Тонкий каламбур. — Ага. А вот в стихотворении, которым открывается сборник, каламбур, наоборот, толстый и неуместный, — я отлистал книжку к началу, откинулся на спинку дивана и принялся читать вслух стих Леопольда про стояние у синагоги. Василевс старательно изображал покерфейс, но когда я произнес фрикативное “г” в строчке про сладкий миг, его губы дрогнули и сложились в подобие улыбки. — Мне продолжать? — осведомился я. — Так я же читал это всё... — И “сладкий мих” тебя не смутил? — Что поделать, — он развел руками, — Поэзия в упадке. — Она в упадке с твоего молчаливого согласия. — А что я могу? — Драть с этих златоустов три шкуры. Заставлять их дорабатывать свои вирши, трудиться, — я потряс открытым сборником в воздухе. — Если я сорву с автора заключительного стихотворения хоть один волосок, — отозвался Василевс, снимая с лацкана пиджака ворсинку, — Меня самого потом обдерут не хуже Марсия. — Так не все же неприкосновенные, как эта твоя псевдодамочка. Тот же Куликовский вполне заслуживает хорошей порки за свой “сладкий мих” и богов-покровителей у него нет. — Ну, тебе виднее, чего он там заслуживает. — Публикации без моих правок его творения явно недостойны, — усмехнулся я. — Всё ещё злишься на него. Не остыло у тебя, значит... — И что же у меня не остыло? — Сердце. Романтические чувства, — он снова приложил руку к груди слева. — На охи и вздохи я неспособен органически. — Хочешь сказать, что в груди у тебя ничего не загорается? — Загорается. Но не в груди. Клятвенно прикладывать руку к соответствующему месту уж не буду, — я снова усмехнулся, а Василевс поморщился. — А как же слова любви — разве они не слетают сами с твоих губ? — Не знаю, что там может само слетать с губ — разве что нецензурщина по пьяни. — И стихи не хочется посвящать предмету сердца? Я думал, ты с твоим языковым чутьём... — Не унимался проповедник охов и вздохов. — Я не пишу стихов. Это твоя епархия. — Но это же многовековая традиция еще со времен царя Соломона! — И сколько у царя-романтика было наложниц в гареме — восемьсот, тысяча? — Специалисты расходятся во мнениях. — Специалисты! — Да ладно тебе издеваться! Это ведь не помешало Соломону написать «Песнь песней». — Не помешало? Это напрямую поспособствовало. После прочтения стихов участники спектакля отправляются за подзарядкой для дальнейших романтических подвигов прямиком в спальню. — Всё ясно. А тебе не пора ли отправляться на ваш Самайн? — Пора, — мой смартфон издал вибрацию и в верхней части экрана появилось уведомление от Васи «Пусть приходит. Дам нашей поэзии в упадке...» — Волнующего маскарада! — в голосе Василевса послышалась истерическая нотка и он торопливо поднялся с дивана; я встал вслед за ним. — А тебе — хорошего семейного вечера, — спокойно ответил я и протянул ему руку. — Я сегодня один — у Сашеньки смена до одиннадцати. Буду заглушать тоску работой, — с грустью сказал он; рукопожатие его уже не было таким уверенным, как в момент нашей встречи, и мне стало его жалко. — Тогда желаю продуктивности. И не забудь — верстальщики только до семи. — Спасибо, Сережа, — отозвался он пристыженно и направился к двери, но в последний момент остановился. — А что это за аромат тут у тебя? Это ведь... «Герман». Селективный аромат. Недешевый. Ты... сменил парфюм? Я втянул воздух носом и ощутил едва уловимый запах церковного вина и ладана. И как только Василевс учуял его? — У меня прежний одеколон. Как раз Саша твой помогал выбирать — у меня в парфюмерных магазинах случается обонятельный шок, один я туда не ходок, — ответил я. — А откуда же тогда здесь «Герман»? — Василевс сжал руки с такой силой, что костяшки побелели, а во дворе за окном начала завывать автосигнализация. — Так это ко мне автор приходил сегодня. Как раз перед тобой. Наверное, от него шлейф остался, — я подошел к окну и прикрыл форточку — звук сигнализации стал глуше, но все равно был слышен даже сквозь двухкамерный стеклопакет. — Что за автор? — Автор «Четок экзорциста». — Что-то новое написал? — осведомился Василевс и разомкнул пальцы, а сигнализация за окном издала три отрывистых гудка и, наконец, замолчала. — Роман на этот раз. — Что ж, ни пуха ни пера вам на совете. — К черту, Костя. К черту. Когда он покинул кабинет, я открыл в вотсапе чат с Васей и быстро набрал сообщение: