II. Ретроградный Марс: Программа «Фобос»
29 марта 2022 г., 04:40
Программа «Фобос»
Vic Возле подъезда нас ждал чёрный фольксваген, на крышке багажника у него блестела надпись «Phaeton». — У тебя даже служебная машина и та с отсылкой к древним богам, — заметил я, смеясь. — Не без этого, — улыбнулся Сережа. — Садись, малах шэли, — он открыл для меня заднюю правую дверь, я занял место за передним пассажирским сиденьем, положив рядом сумку, и поздоровался с водителем. — День добрый, Петь! — сказал Сережа, усаживаясь рядом со мной и кладя на колени свой портфель. — Здравствуйте, Сергей Матвеевич! — Знакомьтесь. Это Петя, мой бессменный водитель. А это — Виктор Александрович, мой спутник. Между прочим, писатель и кандидат наук. — Очень приятно, Виктор Александрович, — Петя повернулся и протянул мне руку между кресел. — Можно просто «Виктор», — ответил я, ощущая его крепкое пожатие, из которого мне почему-то сразу захотелось высвободиться. — Петь, тогда сначала завезем Виктора на работу в СГУ, а уже потом на Таганку двинем, — Сережа положил руку на спинку сиденья позади меня. — Как скажете, Сергей Матвеевич, — Петя чуть повернул зеркало заднего вида, так что я увидел в нём его глаза, которые смотрели прямо на меня, включил поворотник и мягко тронулся с места. — Тебе в какой корпус? — уточнил у меня Сережа. — В «Стекляшку» — в первый гуманитарный. — Петь, к первому гуманитарному тогда. — Считайте, что мы уже там. — Красивая машина, — сказал я, обводя взглядом роскошный кожаный салон. — «Стеклянная мануфактура» три года назад сняла эту красавицу с производства. Мы едем в последнем «Фаэтоне», который сошел тогда с конвейера — Потифаров урвал по знакомству. Раритет, — сказал Сережа, любовно поглаживая обивку сиденья рядом с собой. — Да-да, — подтвердил Петя, — Отличная машина — ручная сборка, практически неубиваемая. Поэтому их и перестали выпускать — слишком надежные. — А вы давно водите? — поинтересовался я. — Скоро 25 лет. Ко мне можно на “ты”, — он мельком взглянул на меня в зеркало и потянул руль вниз по часовой стрелке, видимо, объезжая колдобину на дороге. — Значит, скоро будешь серебряную свадьбу справлять? — усмехнулся Сережа. — Только машины меня столько лет и выдерживают, потому что вместо сердца у них — пламенный мотор, — ответил Петя, включил поворотник и повернул налево, а потом повторил этот маневр, выезжая из двора. — Потифаров предлагает тебе двойной гонорар за публикацию «Плети», — сказал Сережа, глядя на меня. — Ты шутишь? — Нет, — с улыбкой ответил он, а его кисть коснулась моего плеча. — Но ведь совет... — Совет подчиняется Потифарову. И я уже говорил тебе, что вся эта свистопляска с цензурой временная. — И почему же он вдруг решил удвоить ставки? — Увидел в книге серьезный потенциал. Ну, и тема нетривиальная. И ещё он сказал, что уважает молодые таланты. — Это очень хорошие новости, Сережа... Он кивнул с довольным видом: — Но договор мы с тобой сможем подписать только 10 января, когда закончится «Программа» и новогодние праздники. — Понятно. Но раз Потифаров согласен, то проблем возникнуть не должно? — Не должно. Ну, и до 10 января есть время внести правки... Если ты захочешь, конечно, — добавил Сережа, словно спохватившись. — Хорошо, я подумаю, — отозвался я. — А ты... мог бы дать мне экземпляр рукописи с твоими пометками? — Конечно, дорогой, — он улыбнулся и взял меня за руку. — Сегодня же принесу его домой. Ты не забыл ключи? — Нет. — Справишься с замками? — Думаю, да. А во сколько вернешься ты? — Часам к семи-восьми, — ответил он, взглянув на часы на левой руке. — Сегодня вообще-то короткий день, но я начинаю позже, поэтому... Но я постараюсь освободиться побыстрее. — Мне... что-нибудь приготовить? — Не утруждайся, дорогой. В четыре придет экономка, она приготовит еды на три дня вперёд. Возможно, ты ее застанешь. Ее зовут Люба. В этот раз тебе придется есть то же, что и я, но в следующий она учтет твои пожелания по меню. — Я ем практически всë, кроме баранины. — Тогда вообще никаких проблем — я ее тоже не люблю, — он поднес мою руку к своим губам, а я снова почувствовал взгляд, который был направлен на меня с водительского сиденья через зеркало заднего вида. И чего он так пристально смотрит? Осуждает нас, что ли? Сережин телефон издал вибрацию, он взглянул на него, а затем положил на портфель экраном вниз. — Если тебе нужно ответить... — начал я. — Это подождет. Во сколько закончится твой семинар? — В 16:30. — Езжай домой на такси, дорогой. Я потом компенсирую тебе расходы. — Я лучше на автобусе. — Уверен? — Да, отсюда до метро «Беляево» ходит несколько автобусов. — Напиши мне, когда доберешься до дома, дорогой. — Хорошо... — Я хотел добавить “милый”, но вспомнил про Петю и осекся. Машина плавно остановилась возле знакомого решетчатого забора с большой калиткой. Я попрощался с Сережей, поблагодарил водителя и покинул черный «Фаэтон». Сережа передвинулся на то место, где до этого сидел я, опустил стекло и пожелал мне хорошего дня. Я помахал ему рукой в ответ и направился к калитке. Вот так: мой статус определен и Сережа больше не шифруется. Значит, поначалу он действительно опасался сплетен, а я — зря подозревал его в лицемерии. А статус лицемера теперь безраздельно принадлежит кареглазому спутнику медсестры — пусть так и напишет в соцсетях: “Фарисей и лицемер”. Две чёрные вороны подтвердили мою правоту громким карканьем. На первом этаже в зоне для курения у окна стоял Дмитрий Афанасьевич в своем костюме цвета “navy” и лиловой рубашке, которая была ему очень к лицу, и нервными движениями подносил к губам коричневую сигарету. Когда я поравнялся с ним и поздоровался, он попросил меня зайти к нему после пары. — На кафедру? — уточнил я. — Нет, ко мне в кабинет. Есть разговор к вам, Виктор Александрович. Я кивнул в ответ и поднялся в аудиторию. Заданное на дом «Видение о Петре Пахаре» студенты, конечно же, не прочитали и мне ползанятия пришлось пересказывать им сюжет поэмы и зачитывать фрагменты, чтобы они могли составить себе о ней хоть какое-то представление. Я вспомнил, с каким удовольствием впервые читал когда-то «Видение» сам, упиваясь аллитерациями стиха и восхищаясь аллегориями, как мне потом попался вопрос о нем на экзамене по зарубежке и как Дмитрий Афанасьевич, выслушав меня, не стал спрашивать меня по второму вопросу из моего билета, а, вместо “отлично”, написал в ведомости “отличнейше”. В учебной части меня потом попросили съездить к нему домой, чтобы он переписал ведомость заново, исправив мою оценку на стандартное “отлично”. Там, в его уютной однокомнатной квартире в сталинском доме на Вавилова, мы разговорились и он предложил мне писать под его руководством дипломную работу. Как же всë красиво начиналось... Я постучал в дверь его кабинета и, услышав «Входите!», вошел внутрь. Дима сидел за массивным письменным столом, держа в руках «Путеводитель по английской литературе». Когда наши взгляды встретились, он отложил книжку и чуть ослабил свой галстук, цвет которого один в один повторял цвет моей новой пыльно-розовой рубашки. — Запри дверь, — попросил он, а я два раза повернул торчащий из замочной скважины ключ. — Меня снова впустили в святая святых. Чем же я обязан такой чести? — спросил я, усаживаясь на стул у стены и кладя ногу на ногу. — Витя... — Я не был в твоем кабинете два года. Ты общался со мной исключительно на кафедре в присутствии как минимум двоих коллег. Опасался, что я наброшусь на тебя, как групи на рок-звезду? Я представил, как под восторженное рукоплесканье почтенных профессоров выполняю тейкдаун броском и перевожу наше противостояние с Дмитрием Афанасьевичем в пАртер. — Витя... Что вам сделать для начала, уважаемый — сайд-маунт или бэк-маунт? — Что за фамильярности, Дмитрий Афанасьевич? Запамятовали мое отчество? — Виктор Александрович... Вытянутый на болевой противник дважды стучит рукой по полу, прося пощады, а Андреич кричит «Есть!» — То-то же. Теперь я узнаЮ ваш лицемерный тон, — отозвался я. — Хорошо, я лицемер. А кто тогда ты? Продался какому-то папику за брендовые шмотки и возможность приезжать на работу на черном автомобиле, как крестный отец мафии! — Не знал, что в обязанности заведующего кафедрой входит надзор за личной жизнью профессорско-преподавательского состава. Надо сказать коллегам, чтоб были осмотрительнее и останавливали свои «Фаэтоны» не у калитки, а за углом. — Витя, хватит язвить. Сколько сонетов и букетов я должен тебе прислать, чтобы ты меня простил? «Есть!» — Не припомню, чтобы ты извинялся. — Мне нужно приползать к твоей квартире на коленях и ждать, пока ты откроешь дверь? — Ты сам определил для себя меру наказания — я ни о чем тебя не просил и ничего не обещал тебе взамен. — Может, ты и не любил меня никогда? — Увы, — я вздохнул. — Как это понимать? «Увы, любил» или «увы, не любил»? «Есть!» — Первое. И ты прекрасно знаешь это. — Так мне продолжать? — Что именно? — я рефлекторно дотронулся до переносицы, а потом взглянул на свой палец и обнаружил, что багровый след полностью исчез. Тело подает мне знак? Всë прошло, как с белых яблонь дым? — О господи... Хорошо, я спрошу прямо. Ты говоришь мне “нет”? — Дима, сложи два и два: я полюбил другого. Поэтому лучше не трать семейный бюджет на сторону и относи цветы своей медицинской работнице. Надеюсь, хотя бы ей аромат лилий придется по душе. — И когда ты собирался обрадовать меня новостью про свою новую любовь, о ангел красоты? — А я должен был это делать? Мы расстались с тобой не на самой дружеской ноте... — Да, ты заблокировал меня во всех чатах. — После того, как ты назвал меня извращенцем. — О чем ты? — Не прикидывайся, Дим. Ты удалил сообщение, но я успел прочитать его в уведомлении. — Я его не писал. — Возможно, его написала твоя медсестра, но факт остаётся фактом: сообщение пришло с твоего номера. — Я еще раз говорю тебе, что никогда не писал тебе, что ты извращенец. — Тогда тебе нужно было внимательнее следить за своим смартфоном, милый. — Не называй меня так, не трави мне душу, — с горечью сказал он и отвел взгляд. «Есть!» — Значит, теперь пострадавшая сторона у нас ты! Awesome! Он резко встал из-за стола, подошел ко мне, опустился на колени, так что его розовый галстук оказался у меня на колене, и принялся жадно целовать мою руку — ту же руку в машине подносил к губам Сережа. — You know I loved you. Madly, — страстно зашептал Дима. — So what? — я высвободил руку, представляя, как делаю ему ущемление бицепса. — I'm still mad about you. I dream about you all the time — your hands, your eyes, your lips... All those sonnets I've sent you, they are all about you. I was out of my mind, when I broke up with you. But I got so scared and ashamed. She practically blackmailed me, — продолжал он. Как все меняется — я столько раз мечтал, чтобы он объяснился и покаялся. И вот, момент настал, но его объяснения мне больше не нужны. Потому ли, что мое сердце занято? Или же потому, что у чувств есть срок годности, и когда он проходит, нам остаётся только выкинуть просроченную банку? Наша с Дмитрием Афанасьевичем консервная банка с надписью «Amor aeternus» протянула два года и два месяца. И даже Шекспир не помог. У меня в ушах вслед за знакомым мрачным вступлением зазвучали первые строки заупокойной мессы великого Амадея в исполнении хора Гостелерадио. — You made your choice, madman, — сухо ответил я. — А ты сделал свой. Et lux perpeetuaa luuceat illis… — Дима, он предложил мне к нему переехать спустя две недели после нашего с ним первого свидания. И уже собирается знакомить со своими друзьями. Чувствуешь разницу? — Хочешь сказать, что любовь без материальных вложений и признания в глазах толпы ничего не стоит? — Стоит. Но нужно кое-что еще. — Ты спал с ним... — Он снова схватил меня за руку. — Я не об этом... Не только об этом. — Значит, тебе понравилось... — Сказал он со вздохом. — Да, понравилось. — Как ты мог!? Одна мысль о том, что ты ласкал этого старика своими белыми нежными руками, а твои мягкие губы касались его дряблой... — Он всего на четыре года старше тебя. — Значит, тебя он старше на целых шестнадцать. Этот старик тебя недостоин! — По-твоему, я должен был дать обет целомудрия и ждать еще два года, пока тот, кто достоин, наберется храбрости и подарит мне краткий миг удовольствия здесь, в кабинете — между стеллажом и письменным столом? — я высвободил руку, а он поднялся с пола. — Ты мог бы проявить инициативу сам. Ты же не девушка. — My fucking God! Я не верю своим ушам! Ты... в самом деле ломался тогда? И хотел, чтобы я прижал тебя к этому стеллажу? — я вскочил со стула и подошел к полкам, на одной из которых зияло пустотой место, где до этого стоял «Путеводитель». — Где ты набрался этой пошлости? “Прижал”, “ломался”... «Есть!» — Значит, он прав насчет тебя, — с усмешкой сказал я. — То есть ты еще и обсуждаешь меня со своим циничным папиком! — его голос звучал возмущенно, но на лице читалось удовлетворение. — Я не обсуждал, я консультировался. У него больше опыта, — я повернул голову в его сторону и посмотрел ему в глаза. — Знаю я, чем заканчиваются консультации с твоим участием. И вижу, что папик уже успел насладиться ими и оставить на твоей шее вульгарную печать собственника. Ты у нас нарасхват — вот уж кто настоящая рок-звезда. В следующий раз исполни для своего опытного любовника песню «Lick It Up» твоих обожаемых «Kiss» и поднеси микрофон, — он изобразил пальцами обеих рук кавычки, — Поближе к своим губам. — Я уже делал это — и не один раз. И, должен признать, габариты у его микрофона, — я тоже изобразил пальцами кавычки, — побольше твоих. Хотя твои я имел удовольствие наблюдать только через ткань брюк. — Тебе доставляет удовольствие мучить меня? — он обхватил меня за талию и притянул к себе, обдавая запахом табака. «Есть!» — Ты сам задавал вопросы и делал предположения — значит, хотел помучиться. Я удовлетворил твое желание — стал для тебя дыбой, — я убрал его руки и сделал шаг назад. — С тобой я превращаюсь в чертова мазохиста. — Садомазохиста. А наша беседа превращается в хождение по кругу. Я правда любил тебя, но теперь я говорю тебе “нет”. На понимание я не надеюсь, но считаю правильным внести ясность. — О нет, я как раз хорошо тебя понял. Но запомни: он не будет любить тебя так, как я. — Это невозможно в принципе. У каждого свой стиль, милый. Я представил, как пропускаю руки у него подмышками и надавливаю ему на шею сзади, его руки поднимаются вверх, а кисти — безвольно повисают с обеих сторон, точно я снял его с креста — его тело обмякает, а хор Гостелерадио оглашает кабинет пронзительным «Dies irae». «Полный Нельсон». — Витя... — Димино лицо исказила страдальческая гримаса, а я взял с его стола справочник и поставил обратно на полку. Выйдя на улицу, я оказался во власти стремительно сгущающихся сумерек и решил уточнить, где находится ближайшая автобусная остановка. Когда я прошёл через калитку на безлюдную площадку парковки и поднял взгляд от экрана смартфона, я услышал прерывистый сигнал клаксона и практически одновременно увидел слева знакомый черный автомобиль. Мне очень хотелось сделать вид, что я не заметил водителя, но было поздно — он уже открыл дверь и вылез из машины. — Что-то ты долго со своей лекцией. Говорил, в 16:30 освободишься, а уже начало шестого, — сказал Петя. Я услышал лязганье металла за спиной, обернулся и увидел, как сторож закрывает скрипучую калитку изнутри и вешает на неё огромный навесной замок. Назад пути нет — прямо как в компьютерной игре, когда тебя запирают в локации, где ты будешь сражаться с боссом. — Вас прислал... — начал я. — Я ж говорил, что ко мне можно на “ты”, — перебил меня он. — А я бы предпочел обращение на “вы”. — Барские замашки? — Вежливость. Вас прислал Сергей Матвеевич? — Я сам себя прислал. Проезжал мимо, дай, думаю, парня нашего подвезу, чтобы он в автобусах не трясся почем зря. Теперь понятно, чего он на меня в машине пялился. — Так я же сказал, что доеду сам. Зачем же было утруждаться? — Да ладно тебе цену набивать! Похоже, мне сейчас предложат потрястись в машине и вовсе не на кочках. Но какой здоровенный шкаф — явно килограмм за девяносто. И что у него в голове — один бог ведает. Если дойдет до рукопашной, он меня живо тут уложит, еще и ребра переломает... Будем заговаривать тебе зубы или, как выражается Андреич, съезжать на базаре. И диктофон на всякий случай включим и положим смартфон в карман микрофончиком вверх. — Вы о чем? — спросил я. — Подороже себя продать хочешь? — Я не вполне понимаю... — Да что тут понимать, всё ясно как божий день. — И что же вам ясно? Косить так под дурака вечно я не смогу... — Что ты очередной писатель, желающий въехать на члене господина Левицкого в типографию. Я смотрю, метафора с катанием пользуется у них в издательстве популярностью. — А вы... из той самой «Программы пропаганды нравственности среди молодежи» или... — Или. — Ах вот оно что! А я уж подумал, что вы решили меня наставить на путь истинный. Так, Виктор Александрович, зубоскалить сейчас не время. — Ладно, давай завязывать базар-вокзал, а то мне начальника скоро с работы забирать. Не успеем ничего. — И что же мы должны успеть? — поинтересовался я, а над нашими головами загорелся уличный фонарь. — То самое, — он достал из кармана блестящий квадратик и потряс им в воздухе. Какая, однако, прямолинейность. Это вам не Дмитрий Афанасьевич с его охами и вздохами, тут бодрость так и прет. — Какой вы интересный человек, Петя! — Что же во мне интересного? — удивленно спросил он. Так, кажется, попал куда надо. Продолжаем. — Вы такой уверенный в себе, что мне аж завидно. — Так осечек не было раньше. — Все желающие въехать в типографию были непрочь и на вас покататься? — Ну да. Там они для дела, по принуждению, а тут — для души. — То есть вы для души, а Сергей Матвеевич — по принуждению. — Я же так и сказал. Чего повторять-то? — Хотел удостовериться, что правильно понял. — Всё правильно. И всем иногда хочется расслабиться. Вот я и... — Предлагаете альтернативу? — Типа того. Неужели тебе не надоело один и тот же по кабинетам полировать ради этой твоей публикации? Это ж форменное блядство. А вот и интерес к моей персоне. Его-то мы сейчас и удовлетворим с небольшим спецэффектом. — У меня всё сложнее, — я, взял у него из рук конвертик с презервативом и вскрыл его. — Понимаете... — Я вытащил резинку и принялся ее раскатывать. — К члену господина Левицкого прилагается сам господин Левицкий, в которого я... — Я поднес латексную пуповину к губам, довольно быстро надул из нее шарик и зажал его в пальцах. — Влюбился до беспамятства практически с первого взгляда еще до публикации моей первой книги. Но в то время у него уже был другой спутник и я вынужден был отступить, — я завязал латексный хвостик узлом. — Это чуть не стоило мне жизни — я хотел шагнуть с крыши, но, к счастью для меня, всё обошлось, — я вручил обалдевшему Пете шарик, словно поздравляя его с моей неудачной попыткой суицида, нащупал в кармане пачку бумажных платочков, достал один и вытер пальцы. — Я долго страдал, а затем переплавил свои душевные муки в новую книгу и, наконец, получил второй шанс соединиться с тем, кто запал мне в душу, — я высунул из левого рукава куртки манжет рубашки и расстегнул запонку. — И теперь, когда я с таким трудом добился желаемого, вы действительно думаете, что я променяю член господина Левицкого на чей бы то ни было еще? — я резко ткнул острым концом запонки в шарик и он лопнул, издав оглушительный хлопок, а Петя дернулся от неожиданности и кинул в меня латексные ошметки. — Ты сумасшедший, что ли? — выпалил он, хлопая глазами. — На учете в психдиспансере никогда не стоял, — ответил я. — Ладно, я поехал. — Не, Петь, давай уж подвези меня теперь до дома, а то как же ваш парень будет в автобусе трястись почем зря... А я тебе новый презерватив вынесу взамен использованного. — Мне за начальником надо, я опоздаю, — ответил Петя голосом двоечника, у которого собака в очередной раз съела тетрадь с домашним заданием, и почесал в затылке. — А давай я с тобой съезжу. Заодно расскажем Сереже про наш разговор, а? Ему будет интересно. — Да отвяжись ты от меня! Все были люди как люди, а тут псих какой-то влюбленный. Бедный Сергей Матвеевич... Дал же бог спутничка, — сочувствующий Сереже водитель покачал головой, быстро упаковался обратно в свой «Фаэтон» и выехал из парковочного кармана. Добро пожаловать в гей-клуб, Виктор Александрович! Привыкайте: теперь вы можете оказаться объектом не только внезапной ненависти, но и внезапного вожделения. Я выключил диктофон, сохранил аудио-файл и посмотрел на запонку — аквамарин в моей руке подрагивал от неизрасходованного адреналина и мерцал в свете фонаря. Я убрал его в карман и быстрым шагом направился к остановке. Сидя в автобусе, я, наконец, написал Славе и он ответил, что сможет принять меня во вторник в 15:00. От общения с ним в чате мне сразу стало спокойнее. — Добрый вечер, Виктор Александрович! — заулыбалась консьержка, когда я вошел в подъезд и поздоровался с ней. — Сергей Матвеевич предупредил, что вы будете теперь с ним проживать. Так что с новосельем! — я кивнул в ответ. — Бандерольку и ключи от экономки для Сергея Матвеевича не захвАтите? — я снова кивнул, забрал ключи и сверток бежевого цвета, который напоминал по форме коробку от смартфона, и направился к лифту. Дверь квартиры я открыл без проблем. Как только я переступил порог, я буквально утонул в ароматах еды и выпечки — точно так же пахло дома, когда мама готовила на выходных. Глаза защипало и я рефлекторно открыл в вотсапе чат с заголовком “Mom”, но в последний момент вспомнил осуждающий взгляд ее серо-голубых глаз, закрыл чат с названием из трех букв и написал Сереже, что добрался домой, хоть и не без приключений. Затем я запер дверь, положил сумку на банкетку, конверт и ключи — на столик, снял куртку и галстук и, взглянув в зеркало, увидел на шее фиолетовую метку. Надо было тщательнее замазывать тональником... И Дима ведь, наверное, подумал, что я нарочно демонстрирую ему след страсти. Эх... Почему всё получается не так, как хотелось бы? Телефон на консольном столике завибрировал. Вот и Сережа... 18:45 В автобусе какие-то мерзавцы пристали?18:45
Нет, не в автобусе. Но всë обошлось.
18:45 Что случилось?18:45
Расскажу, когда вернешься.
18:45 Ты точно не пострадал? Надо же, переживает за меня.18:45
Точно, Сережа. Спасибо за беспокойство.
18:46 Я буду дома через четверть часа. Я неспеша разулся, сходил вымыл руки и направился в эпицентр дивных ароматов. На кухне было темно, я включил лампу и увидел на столе достойный кисти голландских мастеров натюрморт, составленный из трех тарелок с горками пирожков и одной — с засахаренными плюшками. Под крышками кастрюль на плите обнаружились котлеты, картошка пюре и фаршированные перцы, а также куриный суп с вермишелью. На каждой кастрюле был приклеен стикер с номером, на таких же стикерах возле тарелок с пирожками была указана информация о начинке. Гастрономическое великолепие сопровождала записка, написанная аккуратным почерком: «Сережа! Вся еда на столе и на плите. Как остынет, не забудь убрать в холодильник (контейнеры на подоконнике — пронумерованы так же, как кастрюли). Ключи, как всегда, оставлю у консьержки. Приятного аппетита тебе и Виктору!Люба
П.С. Мясо запекла в фольге, как ты просил — в духовке стоит». Я взял пирожок с тарелки, около которой лежала бумажка с надписью “с повидлом”, опустился на табуретку и надкусил мягкую румяную лодочку. Начинка начала таять во рту, превращаясь в сладкий нектар, а мне стало горько. Что я сделал не так? Поводов этому Пете я не давал, сразу попытался дистанцироваться... “Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать”. Вот так же, наверное, и женщины... Только им еще потом все говорят, что они-то как раз виноваты. My fucking God! И почему я не осознал, что я гей, в подростковом возрасте? Сейчас бы уже адаптировался. Всё ведь было ясно как день уже тогда, с капелланом. Мне просто стало очень страшно и стыдно. Прямо как Диме... И зачем я с ним так жестко разговаривал сегодня? Можно было и повежливее... Вендетта-вендетта! Вошел в образ, Дон Корлеоне! А потом крестного отца чуть не изнасиловали прямо на капоте принадлежащего мафиозному клану черного «Фаэтона». Не день, а черт знает что. А началось всё с того, что эти балбесы не сделали домашку и издевались над Лэнглендом. Но зато какое было утро и какой полдень... Мой поэтический ангел, я тону в твоих глазах... Из коридора послышалось лязганье ключей, я оторвал кусок бумажного полотенца и едва успел промокнуть им щеки, как на кухню вошел Сережа, глаза которого были полны тревоги. — Что у тебя случилось? — он одновременно взял меня за руку и поцеловал в щеку. — Твой бессменный водитель предложил мне покататься. — На машине? — На нем. Вот, послушай запись, а я пока пойду переоденусь, окунаться в это во второй раз у меня нет ни малейшего желания — одного хватило с головой. Я оставил ему телефон, ушел в комнату, расстегнул правую запонку, снял рубашку и пошел в коридор за второй запонкой. На консольном столике лежал завернутый в крафтовую бумагу букет голубых ирисов, который напоминал гнездо с птенцами диковинной птицы. Надо же, запомнил, что они мне нравятся... Под цветами обнаружилась знакомая пачка бумаги с моей рукописью, сдавленная большим канцелярским зажимом, но мне показалось, что стикеров-закладок на ней стало меньше. Я принес вторую запонку из кармана куртки и положил голубые капли в бархатную коробочку. Затем я достал из шкафа свою серую футболку, которую специально захватил с собой, и в очередной раз поразился идеальному порядку, который царил у Сережи на полках. Брюки я повесил на вешалку, а её саму — на штангу, туда, где у Сережи висели его вещи серого цвета, рубашку же отнес в стирку. Каждый раз выходя в коридор, я нет-нет да и бросал взгляд на консольный столик. Когда я вернулся на кухню, Петин голос из динамика моего телефона с издевкой произнес «Бедный Сергей Матвеевич... Дал же бог спутничка». Я опустился на табуретку напротив Сережи. — Всё, после этого он уехал, — сказал я, а Сережа кивнул, коснулся экрана и вернул мне телефон. — Перешли мне этот файл. А что это был за хлопок в конце? — Он махал у меня перед носом презервативом, я забрал его, надул из него шарик, вручил юбиляру и проколол запонкой, — ответил я, глядя, как аудиодорожка с записью моего феерического диалога благополучно загрузилась в наш с Сережей чат в Телеграме. — Представляю его физиономию! — У него глаза были размером с эти пирожки. — Так ему и надо, мерзавцу! — Но, что, черт подери, я сделал не так? Чем я его спровоцировал? — Ничем, дорогой. Это такой типаж — считают себя неотразимыми и тянут жадные руки ко всему, что им понравилось. Но ничего, управа найдется и на такого, — он сжал руку в кулак, так что костяшки его пальцев побелели. — Тогда получается, что я какая-то добыча и слабак. — Ты не слабак, дорогой, — он разжал кулак, протянул руку через стол и дотронулся до моего плеча. — Зачем я грэпплингом занимаюсь, если даже в морду какому-то уроду дать не могу... Получается, я ничему за эти годы так и не научился. — Ты научился трезво оценивать ситуацию. Он здоровый шкаф и ты грамотно поступил, что не полез в драку, а съехал на... заговорил ему зубы. — Андреич тоже так говорит — “съехать на базаре”. И еще он говорит: если драки можно избежать, ее надо избежать. — Правильно говорит. Жизнь — не компьютерная игра, где можно быстро подлечиться и воскреснуть. — И почему тогда мне так паршиво, если я всё сделал как надо? — Дело в самолюбии, дорогой. — Уязвленном? Сережа кивнул: — Парадокс в том, что за него отвечает тот же самый Защитник, который должен всеми правдами и неправдами сохранить человеку жизнь — даже жертвуя самолюбием. Он выполняет свою работу, а потом начинает требовать компенсации за свою жертву. И тогда становится паршиво. — Как дать ему эту компенсацию? — Сделать что-то такое, чтобы он почувствовал себя “на коне”. — Понятно... Что делаешь ты, чтобы твой Шива почувствовал себя на коне? Хотя он ведь не на коне у тебя, а на быке... — Всё-то ты знаешь, умник! — отозвался Сережа с довольной улыбкой. — Так что ты делаешь? — Редактирую тексты. — Разрушитель обрезает лишние побеги и приносит гармонию в художественный мир... — Красивая формулировка, — Сережа снова протянул руку и погладил меня по предплечью. — А что нравится твоему падшему ангелу? — Творить миры. — Кабинет в вашем распоряжении. Ты пишешь на компьютере или на бумаге от руки? — Люцифер уважает ручную работу — он олдскульный у меня. — Можешь брать бумагу из принтера. А в верхнем ящике стола лежит новый блокнот. Ручки и карандаши на столе. — Спасибо большое! — Поужинаешь со мной или сразу пойдешь тешить своего крылатого красавца? Надо же, сам меня отпускает и не обижается. Не то что Лилечка... — Тут такая пища богов, что я, пожалуй, разделю с тобой трапезу, — ответил я. — Тогда я сейчас вымою руки и вернусь. Он ослабил галстук и встал из-за стола, я встал вслед за ним, в глазах у меня снова предательски защипало, я притянул его к себе и стал целовать в губы. От его шеи пахло отзвуками жимолости, а его руки приятно комкали ткань футболки у меня на спине. Я вспомнил про голубых птенцов, которые дожидались своего часа на консольном столике возле зеркала, и мне нестерпимо захотелось остаться в его объятьях навсегда. Жанчик Ровно без пятнадцати восемь вечера я, одетая в костюм Люмиера, стояла в банкетном зале, наблюдая, как рабочие устанавливают в центре комнаты огромную, в человеческий рост, стеклянную колбу с алой стабилизированной розой. Её в последний момент прислал оплативший праздничную вечеринку отец именинницы в качестве подарка, который его дочь заберет после празднования домой. Сколько же у неё в комнате должно быть места, чтобы там поместился этот экспонат кунсткамеры? У её папочки явно гигантомания. Я одернула парчовую скатерть на столе для подарков у двери, затем проверила стол для фуршета за ширмой. Приборы на месте, салфетки — тоже. Над закусками колдует на кухне какой-то французский повар — официантки принесут их, когда все соберутся. Шампанское будет литься из специального фонтана прямо на гору из хрустальных бокалов. Рабочие, наконец, закончили с установкой колбы, смотали веревки и покинули зал. Я принялась быстро стирать со стеклянной поверхности отпечатки их грязных пальцев, используя средство для очищения стекол и огромную тряпку из микрофибры. С лестничной клетки донесся шум — слава богу, музыканты успели вовремя. Поначалу папаша-заказчик хотел музыку в записи, но в последний момент передумал и стал требовать живой ансамбль: «22 года исполняется только раз в жизни и всë должно быть по высшему разряду!» А как отметила свои 22 я? Ах да, тоже по высшему разряду — пила с Виссариком в его парнике на крыше, пытаясь прийти в себя после того, как мне пришло поздравление от Ромео из Баварии. Вот оно, до сих пор болтается в чате в вотсапе: «Поздравляю г-на Бодлера с двадцатидвухлетием. По-моему, я оставил кое-что в левом внутреннем кармане его черной косухи и с тех пор живу бессердечным». В конце он добавил смайлик с мальчиком-вампиром. Что ответить ему, я не знала. Строительные леса, которыми я с таким трудом окружила своё растрескавшееся после нашего расставания сердце, чтобы начать реставрационные работы, вмиг обрушились. Пять месяцев кропотливого труда были уничтожены одним сообщением в чате — сокрушительный удар в челюсть, после которого остается только выплюнуть изо рта ставшие бесполезными зубы... Виссарик авторитетно заявил, что "этот урод" как минимум бисексуал. Уточнив у меня некоторые подробности интимного характера, он сказал, что товарищ "голубой как небо" и при этом нижний, но трусливый. Я ревела пьяной белугой у Виссарика на груди, он хлопал меня по спине, уговаривая "быть мужиком", не вестись на уродовы пробросы, заблокировать его повсюду и переключить внимание на что-нибудь ещё, а лучше — кого-нибудь. Я кричала, что Виссарик сто раз прав и что я завтра же переключусь — поеду в Баварию и буду искать там этого урода, чтобы умереть с ним в один день, потому что жить бессердечным — та еще китайская пытка, а сердце он оставил мне. В тот самый момент в парник ввалилась Катюха и стала угрожать, что сейчас сама устроит мне пытку и проколет второй сосок прямо на крыше на глазах у Виссарика в антисанитарных условиях без анестезии, чтобы я окочурилась от сепсиса в родных пенатах Третьего Рима и не смогла умереть в один день с уродом на родине Гете и Бетховена. Мы все втроем покатились от хохота, а меня начало отпускать. Потом мы курнули мариванны и меня настиг такой дзен, что я отправила баварскому мальчику-вампиру смайлик, изображающий католического священника с крестом в руке. Я решила не блокировать моего Дракулу, а просто изгнать его как чужого. Держаться за чужого человека бесполезно, а своими мы друг другу так и не стали — на той моей косухе, про которую он писал в своём сообщении, даже не было внутренних карманов. Что именно он забыл в несуществующем кармане проверить было невозможно — возможно, такое же несуществующее сердце? Ясно было одно: написал мне человек, которому было всë равно, что происходит у меня под косухой слева — зубастый граф просто оголодал и хотел быстренько подпитаться. Жизнь подтвердила мои предположения — под моим смайликом со святым отцом до сих пор стоит всего одна синяя галочка. — Детка, я приехала, — рука с длинными белыми пальцами легла мне на предплечье. Я обернулась и увидела знакомые чёрные глаза. — Привет, мам... — Я... ненадолго. Вижу, что у вас тут много дел и некогда отвлекаться. Просто, хотела тебе кое-что передать, — мама протянула мне конверт формата А4. Господи, что там? — Что это, мам? — Это... отрывок из рукописи полковника Возрожденцева. Ты ведь им интересовалась, а мне дали его мемуары перепечатывать. Там много интересного — про Вторую Казанскую, институт партеногенеза и лабораторию «Веста». — Вот это да! Спасибо, мам! А как ты распечатала это дело? — Любу пригласила и она мне помогла приручить твой принтер. Он рычал-рычал на нас, но в итоге подчинился. — Вы прямо укротительницы тигров! — Есть еще порох, детка. Рано нас со счетов списывать, — усмехнулась она. Да, пенсионеры могут жизнь активной жизнью. С благословения специалиста из телевизора. — Ты... теперь веришь мне насчет работы? — спросила я вслух, указывая на колбу с розой. — Я поняла, что ты не врешь, как только ты пригласила меня на этот бал. И приехала, только чтобы отдать тебе рукопись. Я... была неправа. Земля налетела на небесную ось! Так, Жанчик, челюсть свою придерживай, а то как бы на пол не упала и не смутила кающуюся маму. — Принято, мам, — отозвалась я. — Какая же ты у меня... — Какая? Вся в отца? Упрямая? Слишком волевая и жесткая? — Взрослая, — проговорила мама. Вечер сюрпризов! И пока что приятных. Я молча обняла её, скользя руками по черному бархату платья на её спине. Краем глаза я заметила, что на нас внимательно смотрит стоявшая в дверях Ева — мимо нее в зал проходила нескончаемая вереница богато одетых гостей. — Это была твоя мама? — спросила Ева, подойдя ко мне, едва моя родительница покинула зал. — Ага. — Моложавая. Но ты совершенно на нее непохожа — как будто вы и не родственницы вовсе. — Когда мы с ней куда-то ходим вместе, меня часто принимают за ее молодого любовника. — Неудивительно. Хотя если она тебя родила в тринадцать, она должна быть намного моложе... И она как две капли воды похожа на ту консультантку из парфюмерного бутика. Почему ты не сказала, что она твоя сестра? — Она мне не сестра. — А кто? — Моя биологическая мать. Ева присвистнула и задумчиво погладила левую бровь. — Опоздала с абортом и отказалась от ребенка из ненависти к его отцу? — Из любви к его жене. — Это как? — Ева недоуменно нахмурилась. В этот момент юноша-дирижер взмахнул руками, а музыканты подняли вверх инструменты и смычки. Под звуки бравурного марша в дверях появилась точеная фигурка в ярко-желтом платье с кринолином; изящная кисть в белой перчатке держала под руку высокого рыжеволосого красавца, который напоминал персонажа аниме, и, похоже, был геем. — И кто у нас принц? — шепотом спросила я у Евы. — Внебрачный сын градоначальника Артур. — И с ним именинница? — Ага. Дочка нашего заказчика... — Стелла... — Прошептала я вместе с Евой, поправила свой белоснежный парик, одернула камзол и поняла, что до сих пор держу в левой руке тряпку из микрофибры и жидкость для чистки стекол, а подмышкой — мамин конверт. — Надо отнести инвентарь в подсобку, а то анахронизм какой-то... Я стала пробираться вдоль стены к дверям. Красавец рядом со Стеллой улыбнулся кому-то из гостей, обнажив неестественно белые зубы с ярко выраженными клыками. Еще один гей-вампир. Мамочки мои... Выйдя из зала, я направилась вниз по лестнице. По дороге я достала из конверта пачку листов и пробежала глазами первые абзацы — не столько из любопытства, сколько из желания отвлечься от неожиданной встречи со Стеллой в компании чертова Артура. «Мы обрекли этот мир на войны и смерть — даже кроткий Иисус похвалялся, что принес с собой меч. На протяжении всей истории мы вели себя на этой планете как циничные колонизаторы — не думая о будущем, не делая выводов из ошибок прошлого. Мы приходили, видели то, что было нам по нраву, и завладевали Золотым Руном, безжалостно сдирая его, иногда — прямо с живой плоти. Я был частью этого марсианского наследия, хоть и лицемерно пытался отмежеваться, говоря, что никого не убиваю, а лишь обеспечиваю связь. В действительности я обеспечивал то, без чего существование армии было бы невозможным — я связывал между собой различные подразделения машины для убийств, чтобы они могли действовать слаженно и собрать свою кровавую дань быстрее и эффективнее. Мы несли разрушение и неудивительно, что планета покарала именно нас — лишив нас способности воспроизводить подобных нам детей Марса. Мы убивали, пытали и калечили и в конечном итоге оскопили самих себя. Она же хотела подарить миру возможность продолжения жизни — в новом варианте, без балласта, который, судя по всему, органически неспособен созидать и взращивать». Вот это да! Полковник Возрожденцев — пацифист и феминист? Или же старичок просто решил покаяться перед смертью, чтобы очистить совесть? Но какой живой стиль для военного! Я нехотя засунула распечатку обратно в конверт, положила его в свою сумку в подсобке и направилась обратно в зал. У окна на лестничной клетке спиной ко мне стояла именинница Бэлль с телефоном у уха: «Да, пап. Всë хорошо. Жаль, что ты не смог приехать... Да, установили. Можно я отдам её Артуру, пап? Она у меня полкомнаты займет... Пожалуйста, пап! У меня с прошлого года прялка с веретеном осталась, я себя и так чувствую как в этнографическом музее. А теперь ещё и кунсткамера будет...» Красавица чуть не заплакала и мне сразу стало ее жалко. Мимо, покачивая бедрами, продефилировали официантки, одетые в костюмы горничных — серебряные подносы в их руках были заставлены тарталетками с чёрной икрой и крупными ломтиками фуа-гра на каких-то экзотических листьях. И чем людям так нравится эта алкоголическая утиная печень? Дверь открылась, впуская официанток внутрь, а затем выпустила наружу Еву, которая, тоже покачивая бедрами, быстрым шагом подошла ко мне и потянула меня назад к лестнице. — Давай сбежим отсюда, Жанчик? — А как же надзор? — Мила и официантки справятся сами: гости вроде все в возрасте — мирные. — Куда направимся, домой? — спросила я. — Пошли сначала в ресторан? — Ну, пошли. Мне надо двадцать минут — переодеться и смыть грим. — Я буду ждать тебя на парковке. Машину пока погрею. Когда я вышла на парковку, Ева ждала меня возле машины и открыла для меня переднюю дверь. — Прошу вас, дорогой Люмиер! — Ты за мной ухаживать решила, что ли? — Ты против? — Это не для меня. Поэтому, миледи, прошу вас... — Я обошла машину со стороны капота и открыла для Евы водительскую дверь. — Благодарю, — ответила она со смехом, подходя ко мне и делая реверанс. — Ты сегодня какая-то странная, — сказала я, закрыла за ней дверь и застегнула молнию на своей косухе. Маршрут построен. — Господи, иногда ты становишься до ужаса похожей на Элика... — Ева вздохнула. — Ты же сама говорила, что тебе нравится один и тот же тип. — Нравится, будь он неладен. А тебе какой тип нравится? — На провокационные вопросы я не отвечаю, — усмехнулась я. — Тоже папа научил так отвечать? — Ага. — Значит, в отличие от твоей матери, ты с ним общаешься? — Это не мой биологический отец. — Ну и Санта-Барбара! — покачала головой Ева и села за руль. Я закрыла водительскую дверь, обошла машину и уселась на переднее пассажирское. — Как тебе музыканты? — спросила я, чтобы сменить тему, и пристегнула ремень. — По-моему, очень сыгранные. — И мне понравились. — Я решила увеличить им гонорар на 20%. И сама отдам деньги их дирижеру — заодно договорюсь о дальнейшем сотрудничестве. — Хороший ход. — Тебя тоже отблагодарю. — За то, что я ушла сегодня раньше и бросила корпоратив на произвол судьбы? — усмехнулась я. — За то, что нашла этих ребят в такие сжатые сроки. Без тебя я бы не справилась. — Мне просто повезло: один из их скрипачей — друг моего хорошего друга. — Что ещё за друг? — недовольно спросила Ева, выезжая с парковки. — Отличный парень. — Даже так? У тебя с ним... — Он гей. — Ну, мужская ориентация — вещь текучая... — рассмеялась Ева и включила поворотник. — Только не у Виссарика. Он еще в подростковом возрасте осознал, что он по мальчикам. Сколько же мы с ним в школе дрались со всякими гомофобами... — Ну и имя у него! Полное “Виссарион”, что ли? — Ага. У нас даже шутка фирменная есть. Чтобы он не искушал судьбу и ни в коем случае не называл сына Иосифом, — усмехнулась я. — Так ему не грозит, если он гей. — Ну, мало ли, заграницу уедет и усыновить решит или прибегнет к суррогатному материнству. — Вы в одном классе учились? — Он на год меня младше. Мы соседи по двору. — Тогда передавай отличному парню благодарность за музыкантов. А тебе... я хочу новую куртку купить. Кожанку, как ты носишь. — Да у меня и старая еще норм. — Янка, не упрямься. Я хочу что-нибудь сделать для тебя... Как раз сейчас мимо одного хорошего магазина будем проезжать. Мы там Элику... — Она осеклась и включила поворотник. Черт бы тебя побрал, Элик... — Ладно, уговорила. — По-моему, отлично сидит. Будет у тебя одна черная и одна — темно-коричневая, — сказала Ева, заходя в примерочную, которая по размерам больше смахивала на просторную ванную, и глядя на меня в зеркало. — А я говорила тебе, что всегда мечтала стать женщиной рыжеволосого байкера? — Нет. Но, говорят, девушки байкеров не носят нижнее белье. Время экономят своим мужикам. — Можешь проверить. Вдруг я как раз из таких экономных хозяюшек, — она заперла дверь. — Вы не хозяюшка, миледи, вы госпожа. — Мсье байкер знает, как вскружить хозяюшке голову, — отозвалась она с улыбкой. — Только у меня руки грязные. — Я сейчас дам тебе антисептик. — И что, сюда никто не войдет? — на всякий случай поинтересовалась я, ощущая, как волосы уже липнут у меня к шее сзади. — Преимущества премиальных бутиков — приватность в примерочных входит в обслуживание, — она достала из сумки бутылочку и щедро выдавила мне на ладонь густой гель. Я, звякая перстнями, принялась тщательно втирать спиртовую жижу в пальцы и ладони, а новоявленная женщина байкера бросила пластиковую бутылочку в сумку, а сумку — на велюровую банкетку, повернулась лицом ко мне и с хулиганским видом приподняла подол своей юбки сзади, демонстрируя мне через зеркало свое пристрастие к экономии времени и широкие кружевные резинки чулок. — Там еще кое-чего не хватает, помимо белья. — Чего же? — она удивленно подняла брови. — Моих пальцев, миледи. — Так восполните мой дефицит, мсье. Некрасиво заставлять девушку себя упрашивать. Я подошла вплотную к Еве и оперлась левой ладонью на зеркало, язычок молнии у меня на рукаве косухи стукнулся о стекло. Другую ладонь я медленно приложила к мягкой округлости, ощущая, как податливый объем распределяется у меня между пальцев. — Как вам мои перстни? Холода не боитесь? — Боюсь? Я мечтаю о нем весь вечер... И как ты умудряешься доставать оттуда до самых укроомных меест? — У меня большие руки. И пальцы длинные и наглые. — Восхитительно наглые... Язычок молнии у меня на левом рукаве начал постукивать, ударяясь о стекло. Пальцы одной моей руки оставляли следы трения на холодной и сухой поверхности, а другой — на теплой и влажной. Контраст был будоражащим, а приоткрытые Евины губы и ее учащенное дыхание добавляли огня. Висячая сережка на розоватой мочке гипнотически покачивалась. Я прихватила зубами дразнящуюся каплевидную жемчужину, а затем спустилась ниже и коснулась губами обнаженной горячей шеи, на которой остались ошметки фиалки и мускуса. Ева конвульсивно дернулась, шумно выдохнула и схватилась за меня руками, точно была утопающей, а я вытаскивала ее из морской пучины. Почему ощущение, что ты кого-то спасаешь, такое сладкое? И от чего я ее тут спасаю — от всепоглощающего оргазма? В ресторане Ева с точно таким же хулиганским видом, с каким задирала передо мной в примерочной юбку, флиртовала с молодым женоподобным официантом, который разве что не присаживался рядом с ней за столик. Я вышла на большой открытый балкон покурить. Вот так, Жанчик, ты теперь у нас в роли Эльдара. И что мне остается — вцепиться этому красавцу в волосы? Почему я не могу сейчас просто уйти из этого ресторана? Что меня держит? Я сделала еще одну затяжку, достала телефон и написала Виссарику, что моя начальница передает ему благодарность за помощь. Он ответил на удивление быстро: 23:01 Не за что, Янка. Рад был помочь. 23:02 Хоть что-то хорошее за сегодня.23:02
Чего там у тебя стряслось, Вис?
23:02 Сашка ушел от меня.23:02
То есть как?
23:02 С концами. В чатик мне написал об этом.23:02
Что-то случилось или он внезапно?
23:03 Думаю, он к тому папику отчалил.23:03
Что еще за папик?
23:03 Да я видел его с одним. 23:03 Решил его как-то попасти до его “работы”...23:04
Ты не рассказывал.
23:04 Стыдно было. Ты бы не одобрила мою слежку.23:04
Ты сам-то как?
23:04 Как-как... Водку пью с обеда, как работу закончил.23:04
Легчает?
23:04 Неа. Ваще ни в одном глазу — как стеклышко. 23:04 Янка, я... 23:04 Черт! 23:05 Когда ты из-за своего баварского урода терзалась, я думал, что ты себя накручиваешь. 23:05 А теперь понял, каково оно...23:05
И каково?
23:05 Херово. 23:05 Очень.23:05
Вис, давай ты сейчас спать ляжешь, хорошо?
23:05
А завтра я к тебе зайду.
23:05
Подробно всё расскажешь, что к чему.
23:05
Решим, что делать.
23:06 Да что тут решать. 23:06 Он уже всё решил. 23:06 За нас обоих. 23:06 Но в сон и правда начинает клонить.23:06
Давай-давай. Раздевайся и на боковую.
23:06
Утро вечера мудренее.
23:07 Я понять не могу, что я упустил. 23:07 В какой момент он решил23:07
Ты этого не поймешь.
23:07
И своя-то душа иногда потемки, а уж чужая…
23:07
Ложись спать, Вис.
23:07
Скажи себе, что вернешься к этому завтра, и засыпай.
Какая же я рассудительная, когда дело не касается лично меня. 23:08 Уговорила. Ложусь. 23:08 Заходи завтра, как отоспишься после смены.23:08
По рукам.
23:08
Вис, завтра станет легче.
23:08 Проверим, бро. 23:08 Пока верится с трудом. Час от часу не легче. Думала, хоть у Виса всё хорошо, но нет... Ладно, пора возвращаться к нашей даме сердца. — О, Жжанчик наш вернулся! Иди к нам с Аркашей, Жанчик... Ааабнимемся втроем, — Ева осушила бокал до дна и похлопала по щеке официанта, который сидел рядом с ней на корточках и улыбался, как Чеширский кот. Куда только менеджер их смотрит? Или, может, этот котяра тоже включен в обслуживание... — Ев, я домой поеду, к матери. Ты за руль не садись, пусть Аркаша тебе такси вызовет. — Нееет… Куда это ты собралась? — Говорю же, к маме. — К какой из — к биологической или к той, которую принимают за твою любовницу? — Ева, мои родственницы ни в чем не виноваты. Не нужно говорить о них в таком тоне. — Понятно. Ты у нас ссамая умная. Разжилась курткой за мой счет, а теперь бросаешь меня одну... И еще жизни учить вздумала... Вдох-выдох... Вдох-выдох... Вдох-выдох... Теперь считаем до десяти. ...Девять, десять. — Вставай, я отвезу тебя домой. — А Аркашеньку возьмем? — капризным голосом спросила она. — Нет. Вставай и пошли. — А почему? — Аркашеньке работать надо, не то его уволят к чертям собачьим. — Это несправедлиииво — я тоже хочу с официантами, как тыыы... Значит, за моим кульбитом с подсобкой наблюдала не только Лера, но и чертова Ника, у которой язык без костей... Зато теперь понятно, почему она ушла из своего морга — там поводов для сплетен никто уже дать не может. Когда мы добрались до Евиной квартиры и я, наконец, уложила хозяйку дома в постель, она пробормотала заплетающимся языком «Ну и Иуда же ты, Янка. Неблагодарная... С этими шлюхами своими...» и отключилась. Вот так, когда Ева Евгеньевна напивается, она перевоплощается в Эльдара Гафаровича. Правильно говорят: муж и жена — одна сатана. И тот факт, что они бывшие, ничего не меняет, ни-че-го. Я вышла в коридор и взглянула на свое отражение в зеркале. Что, Жанчик, недолго в коричневой куртке проходил? Снимай, дорогой, снимай. Я бросила куртку на банкетку, ключи от «Харитона» — на столик возле зеркала, надела свою старую куртку, повесила сумку на плечо, вышла из квартиры и закрыла дверь на ключ. И куда мне ехать? В клубе Стелла с этим своим рыжим зубоскалом... Дома мама начнет нервничать и приставать с расспросами, почему я так рано вернулась — только вроде всё устаканилось. К Виссарику? Так баб Маня маме растреплет — тоже язык без костей... К Катюхе? У нее теть Люба дома сегодня, тоже вмиг донесет... Отец всегда примет, но сегодня пятница — у него, небось, какой-нибудь любовник ночует и слушать, как они за стенкой расслабляются, никакого желания нет. Вот так, Жанчик, некуда тебе податься. Надо всё же искать квартиру для съема, чтобы ни от кого не зависеть. А пока остается только моя биологическая мама. Ну, заодно посмотрю ее новые апартаменты. Если, конечно, у нее сегодня не ночует ее господин. В опустевшем вестибюле метро Нагатинская стоял запах креозота. Забавно, конечно, что мы с такой легкостью спускаемся под землю, словно Прозерпина в гости к Плутону. Прикладываю пластиковый прямоугольник под усталым взглядом Харона в стеклянном стакане — железная ладья размыкает створки и пропускает внутрь. А Стикс здесь придется преодолевать вброд. По станции проносится порыв ветра — стайка заблудших душ скользит по воздуху, невидимая глазу, но осязаемая. Обитатели инферно приносят с собой аромат горьких трав, который вдруг раскрывается, словно крылья летучей мыши, нотами замши и варенья из османтуса. Явно какой-то селектив, но я не слышала такой раньше. Надо будет спросить у Лили, что за парфюм. В вагоне пусто — долгожданная передышка от людских лиц. Осторожно, двери закрываются! Следующая станция Нагорная. На мониторе напротив показывают сначала прогноз погоды, а потом — репортаж «Звезда на Камчатке». Ухоженная светловолосая женщина чуть за пятьдесят в оранжевом спасательном жилете вдохновенно прикладывает руку к груди, точно приносит какую-то клятву, а внизу ползёт бегущая строка: «Известная телеведущая Ангелина Голышева отправилась на полуостров Камчатка, чтобы своими глазами увидеть нерест лосося в реке Опала. Добираться до заповедного места пришлось на вертолете». Надо было им назвать свой репортаж «Звезда в Опале». И ведь я столько раз слышала ее голос, но ни разу не видела, как эта Голышева выглядит. Я представляла ее себе пергидрольной теткой стервозного вида, а она очень даже ничего. И подтянутая такая. Интересно, сама она тоже на диске здоровья наяривает или у нее абонемент в какой-нибудь понтовый фитнес-клуб за двести косарей в год, где она занимается с персональным тренером по индивидуальной программе. Станция Нахимовский проспект. Ну что, где там воспоминания товарища Возрожденцева — почитаем, чтобы не зацикливаться на сегодняшнем чудном вечере. Я достала из сумки конверт и почувствовала в кармане вибрацию. Виссарик, что ли? Или дама сердца проснулась? Нет, это еще одна звезда. Чудный вечер плавно переходит в чудную ночь. Я открыла чат Стеллы, которая интересовалась, как прошел мой день. И что ей ответить? Что я сначала готовила для нее вечеринку, потом наблюдала, как она дефилирует под ручку с этим яойным принцем, потом зажимала начальницу в примерочной, потом утешала друга, которого бросил любовник, а потом везла пьяную начальницу из ресторана домой, а она обозвала меня в благодарность Иудой?00:10
Утомительно. Много суеты.
00:10
А твой?
Интересно, она с этим рыжеволосым спит? Станция Севастопольская. 00:10 Тоже утомительно. Смеющийся смайлик00:11
Чем занималась?
00:11 Была на вечеринке по случаю собственного дня рождения.00:11
Поздравляю с прошедшим!
00:11 Спасибо! 00:11 Он у меня вообще-то 5-го числа. 00:11 Но папа очень хотел устроить мне праздник, а его гости могли только сегодня.00:11
И как праздник, удался?
Вместо ответа она прислала мне фотографию той самой стеклянной колбы со стабилизированной розой внутри.00:12
Что это за батискаф?
00:12 Три смайлика, смеющиеся до слез 00:12 Папин подарок. 00:12 Реально огромный. Полкомнаты занял. 00:12 И под этим стеклянным куполом высушенная роза — как будто чучело цветка. 00:12 Я сейчас сфоткаюсь рядом, чтобы показать тебе масштаб катастрофы. Станция Чертановская. This is Chertanovskaya. На следующем фото Стелла стояла рядом со стеклянным батискафом в шелковом розовом халате, который прикрывал ровно 50% ее обнаженной груди. Вечер стриптиза перешел в ночь стриптиза.00:13
Красиво.
00:13 Что именно? Смущенный смайлик00:13
Твой халат очень тебе к лицу.
00:13
И к груди.
00:13 Спасибо!00:13
Кто тебя там фоткает такую красивую?
Не иначе, этот гей-принц ей там ню-фотосессию устраивает. 00:13 Это у меня тут штатив. 00:13 Фото большого напольного штатива-треножника. 00:14 Чтобы для инсты снимать фотки и прямые эфиры.00:14
Сними еще что-нибудь.
00:14 Что именно? Смущенный смайлик00:14
Прямой эфир.
00:14
И свои трусики.
00:14
Ты хорошо прогрела аудиторию — зрители в возбуждении. Смайлик с сердечками вместо глаз.
00:14 Сейчас попробую. Подмигивающий смайлик Голышева на экране напротив меня снова клятвенно приложила руку к груди, самоотверженно отправляясь в Опалу на нерест, а на коротеньком видео у меня в чате телеграма Стелла медленно сняла с бедер шелковое белое облачко и кинула его в объектив камеры.00:17
Я поймал их, принцесса. Смайлик-корона
00:17
Положу себе под стеганку перед тем, как надеть доспех.
00:17 Что мне делать дальше, господин рыцарь?00:18
Пусть ваша рука отправится в путешествие.
00:18 В каком направлении, господин рыцарь? Станция Южная. This is Yuzhnaya.00:18
На юг, Ваше высочество, по пересечённой местности.
00:18 Я боюсь, что не справлюсь без вас. Мне так понравилось ходить в том направлении с проводником…00:18
Я буду направлять вас, Ваше высочество.
00:18 Хорошо. 00:18 Я дошла до двух холмов-близнецов, которыми вы так восхищались тогда, в подсобке.00:19
Прекрасное место.
00:19
Изучите рельеф как можно внимательнее — сантиметр за сантиметром.
00:19
И обязательно поднимитесь к самым вершинам.
00:19
Но будьте осторожны — поверхность там отличается гладкостью.
00:19 О да. Всë очень гладко. 00:19 Я на левой вершине. 00:19 Тут наверху что-то вроде башенки. Похоже, она сделана из мрамора. 00:19 Хотела бы я, чтобы вы были сейчас на правой вершине. 00:19 Для полной гармонии.00:19
Наши желания совпадают, Ваше высочество.
00:19 Я могу прислать вам снимки достопримечательностей...00:19
Моя благодарность не будет знать границ.
00:19 Три фото с рейтингом 18+.00:20
Давайте же продолжим наше путешествие.
00:20
Идите в долину между холмами к тому месту, которое с легкой руки царя Соломона мы теперь называем “Чаша, полная щербета”.
00:20 Тут щекотно. Смеющийся смайлик00:20
Тогда спускайтесь еще ниже, в сад.
00:20
Там в ложбинке можно найти диковинный цветок.
00:20
В отличие от подарка вашего батюшки-короля, этот цветок живой и трепещущий.
00:20
Его лепестки отзываются на самые легкие касания...
00:20
Покрываясь каплями росы.
00:20 Помнится, господин рыцарь приводил в этот сад милую маленькую птичку с очень резвыми крыльями. 00:20 Я так и не спросила, владеет ли господин рыцарь языком цветов?00:21
В совершенстве, принцесса.
00:21
Надеюсь, судьба подарит мне шанс продемонстрировать вам свои лингвистические таланты. Три смайлика, показывающие язык
00:21
Но, постойте, что это там?
00:21
Мне кажется, я вижу впереди ту самую колибри. Рука, изображающая пальцами знак “ок”
00:21
Нахальная маленькая птичка...
00:21
Так и норовит забраться своими бесстыжими крылышками...
00:21
в самые укромные уголки...
00:23 Десять фото с рейтингом 21+.00:23
И, черт подери, она знает короткий путь на самый пик горы наслаждения...
00:23
Дайте же волю крыльям птички, принцесса.
А господин рыцарь насладится видами на фото. Станция Пражская. This is... Уважаемые пассажиры... Следующая... Академика... ...Yangyelya Станция Улица... ...двери закрываются! Следующая станция Аннино. Станция Аннино. This is Annino... Dear passengers... Осторожно... Следующая станция... The next station is... На полпути к станции «Бульвар Дмитрия Донского» нахальная колибри благополучно выиграла Куликовскую битву — Стелла прислала мне пять довольных смайликов. 00:28 Я, пожалуй, отправлюсь спать. Зевающий смайлик 00:28 А это вам, мой герой. Вместо колыбельной. Целующий смайлик В чате появился какой-то аудио-файл. 00:29 Только слушайте через наушники. Три смайлика, которые прикладывают к губам палец, призывая к молчанию 00:29 Я напишу вам завтра, мой рыцарь. Почтовый конвертик с сердечком00:29
Смайлик-месяц
Отвлеклась так отвлеклась. Но про вечер не думала — это факт. Станция Бульвар Дмитрия Донского. Переход... Я вдела в уши наушники, вышла из вагона и всю дорогу до самого Ясенево слушала присланный мне аудио-файл. Так, наверное, стонут ангелы, если их как следует разогреть... Аллилуйя! Хорошо, что не поехала на такси — не успели бы со Стеллой ничего. Сережа поднимается (и опускается) Я проснулся в 7:30. У меня на груди лежала прохладная рука с длинными белыми пальцами, а с соседней подушки донеслось сонное «Are you awake, babe?» «Have some more sleep, dear. I'll make us breakfast» — отозвался я и провел пальцами по гладкой прохладной коже. Мягкие губы коснулись моей щеки: «This is so sweet, babe». Одновременно с этим мне в бедро уперлась его утренняя бодрость. Седина в бороду — приятная бодрость в бедро... Так и стареть не страшно. Я поднес его руку к своим губам — от неё пахло чем-то горьковато-древесным. Но какие же ухоженные пальцы — ни единого заусенца! И ногти полирует. Что, Левицкий, фетиш на фетише? Watch out, babe... Or is it too late? Когда я вернулся в комнату с подносом в руках, красавец спал. Прядь светлых волос попала ему на лицо — мне захотелось её поправить, но я побоялся его разбудить. Через узкую щель между шторами пробивался солнечный луч и падал на мою смятую подушку. И кто это тут пытается занять мое место? Не иначе, Хепри. Я поставил поднос на тумбочку и сел на край кровати. Как же тихо он всегда спит — словно принцесса, которую погрузили в сон колдовскими чарами... Чувствительный талантливый мальчик. Зачем же тебе на крышу, дорогой? Надо снять чертов ключ от крыши с той связки и убрать в сейф от греха... И как следует полечить тебя НТП. Солнечный луч чуть сполз в сторону прекрасного лица. It really is too late, babe... And it's so damn sweet. Мой телефон завибрировал. Смс-ка сообщила, что мое заявление о расторжении конкубината одобрено и меня ожидают в офисе Магистрата по месту регистрации конкубината во вторник в 15:00. Вот и знак, Левицкий. Голубые глаза посмотрели на меня с другого конца кровати: — Я, кажется, снова заснул, Сережа... — И так сладко, что мне было жалко тебя будить. — У тебя тут хорошо спится — прохладно и много воздуха. — Это потому что я оставляю на ночь форточку... Давай завтракать, дорогой, — я переставил поднос на кровать. Голубые глаза округлились, а их обладатель сел на кровати: «Завтрак в постель? Wow! Give me a sec, babe». Он вскочил и направился к двери, а солнечный луч успел под шумок облапать его атлетичное обнаженное тело. Проходя мимо меня, красавец положил мою руку себе пониже пояса и улыбнулся: — Feel how hardy hard it is... — Super hard, dear, — отозвался я и понял, что у меня в штанах сейчас будет нечто аналогичное по твердости. — I'll be right back, — провокатор снова коснулся мягкими губами моей щеки и выскользнул из комнаты. Я снова переставил поднос на столик, завалился на постель и закинул руки за голову. Пылинки танцевали в полосе солнечного света. Нет, Хепри, этого мальчика я тебе не уступлю, даже не проси. Вернувшись в спальню, мальчик улегся на кровать рядом со мной, снова положил мою руку себе пониже пояса и одновременно забрался прохладными пальцами под резинку моих штанов. — Как ты насчет небольшого аперитива перед завтраком? — Я “за”. Предлагаешь на брудершафт? — Лучше на либершафт. Но сначала предлагаю снять твоих драконов, чтобы они меня не покусали, — засмеялся он, стащил с меня штаны, снова завалился на кровать и стал касаться мягкими губами моего лица и шеи. — О, кто-то побрился... Такого стремительного финиша у меня не было очень давно. Уж не знаю, в чем была причина — в виртуозных движениях нежной руки или во взгляде голубых глаз, которые смотрели мне прямо в душу. В какой-то момент я полностью утратил контроль и, видимо, прекратил ласкать его в ответ, потому что он положил свою руку поверх моей и продолжил движения сам. — Надо же, ты сегодня раньше меня, — он бросил на пол два белых шарика из салфеток и откинулся на кровать рядом со мной. — Ты разочарован? — я провел пальцами по его предплечью. — Вовсе нет! Я очень рад. Ты наконец-то позволил себе расслабиться и отдал мне инициативу. Значит, стал больше доверять мне, — он придвинулся ко мне и коснулся пальцами моей груди слева. — Может быть, когда-нибудь ты позволишь мне вынуть и ту булавку... — Твои слова да богу в уши, дорогой. — Какому именно? — Шиве, — усмехнулся я. — Это легко организовать, — улыбнулся он. — И как же? — Я люблю тебя, Шива, — прошептал он мне в самое ухо, а по моему телу побежали мурашки. — А ты храбрый мальчик, — сказал я, — Обычно все боятся моего темного бога. — Я падший ангел, Приядаршана, мне нечего терять, — отозвался он с усмешкой. — Кроме этого чудесного завтрака, который сейчас окончательно остынет. Он переставил поднос на кровать и изящным движением взял вареное яйцо. — Оно “в мешочек” — там есть чайная ложка, — уточнил я. — Всё как я люблю, — он стукнул ложкой по яичной скорлупе, освободил от нее блестящую белую верхушку и протянул яйцо и ложку мне. — Корми же меня, Четверорукий, а я — буду кормить тебя. — Предлагаешь и завтракать на либершафт? — Ага. Продолжим любовную тему. — Тогда открывай свой сладкий рот, — скомандовал я, смеясь, и поднес ложку с текучим желтком к его губам. — Не хочешь прогуляться до того капища за Севастопольским? Погода вроде ничего, — предложил я, когда мы прикончили на либершафт блинчики со сгущенкой, яйца и бутерброды с остатками красной икры и запили это всё изрядно остывшим кофе, температура которого совершенно меня не беспокоила. — А у тебя нет никаких дел по работе? — спросил Витя, переставляя поднос на тумбочку, а затем подошел к креслу, где лежала его одежда. — Дела подождут до обеда. А я хочу немного поразвлекать моего персонального ангела. Небожитель быстро натянул трусы и футболку, подлетел ко мне, обхватил меня прохладными пальцами за шею и коснулся мягкими губами моей щеки: — Ангел согласен. — Мне только нужно будет сделать звонок в 12:00. Подтвердить завтрашний визит к Возрожденцевой. — Поставь напоминалку на телефоне. — Хорошая мысль, — ответил я и поставил будильник на 12. Ноябрьское солнце ласкало совершенно по-весеннему и игриво золотило пепельные пряди моего спутника. Я как будто скинул лет десять, а то и все пятнадцать и поймал себя на мысли, что мне хочется послать к черту всё, включая работу, и рвануть с ангелом куда-нибудь далеко-далеко в заповедные места Камчатки, где нас никто не найдет. Будем ловить лосося, есть красную икру и отбиваться от медведей. И каждое утро будет таким, как сегодня... — Сережа, у тебя такой мечтательный вид, как будто... — Заметил ангел. — Как будто что? — я со смехом попытался ткнуть его в плечо кулаком, но он быстро перехватил мою руку — реакция у парня что надо, не зря ходит на свой грэпплинг. — Как будто ты влюбился. — Допустим, — усмехнулся я. — Это меня пугает. — Почему? — Я опасаюсь, что твои охи и взд... чувства адресованы кому-то еще, а мне... — Что мне сделать, чтобы развеять твои опасения? — Ты издеваешься? — Почему ты так решил? — Ты правда не понимаешь, что нужно сделать? — в его голосе послышалось возмущение. Что ему еще нужно, черт побери? Мы остановились у пешеходного перехода через Севастопольский, ожидая, пока переключится светофор. — Я подарил тебе запонки, пригласил тебя переехать, принес тебе завтрак в постель — всё это недостаточно красноречиво говорит о моем к тебе отношении? Или мне еще серенаду на гитаре исполнить и стихи тебе почитать, выстилая асфальт у тебя под ногами цветами? На светофоре загорелся зеленый человечек. — Тебе нужно просто сказать мне, что ты чувствуешь. Без намеков, знаков и театральных жестов, — сказал мой спутник, а мы перешли дорогу и углубились в аллею совершенно голых деревьев. — Но разве того, что я делаю, недостаточно? По-твоему, слова важнее поступков? — Нет... Я ценю всё, что ты делаешь, но мне бы хотелось, чтобы ты посвящал меня и в свои умонастроения. Особенно, когда они так радикально меняются. Ведь вначале ты говорил, что у тебя без... — Опять двадцать пять... Я думал, ты будешь рад, а ты мне снова какие-то претензии предъявляешь. — Тебе хотелось бы, чтобы я молчал и терпел? — Что терпел? Как будто я тебя пытаю, ей-богу. — Я привык, что люди озвучивают свои чувства. Игры в молчанку для меня действительно сродни пытке. — То есть со всеми своими предыдущими партнерами... — Партнершами. — А что же ты своего обожаемого Дмитрия Афанасьевича вычеркнул из этого списка? — Он не был моим партнером. — Ты же говорил, что вы с ним в чатах клялись друг другу в вечной любви. — Чатами всё и ограничилось. — Вот-вот. У вас были охи и взд... чувства, но ты хотел еще и этого самого, а он ожидал, что прижимать его к стеллажам с книгами будешь ты, и ты остался недоволен. Я сразу дал тебе бодрую прозу в спальне, теперь я готов дать тебе чувства, но тебя снова что-то не устраивает. Каким-то перфекционизмом попахивает... — Начнем с того, что сексом мы с тобой занимались вместе. И, мне кажется, я тоже тебе кое-что дал в этом отношении. Мистер Сдержанность даже изволили пару раз застонать и, смею предположить, не от отвращения. Хотя ты даже в постели ведешь себя как чертов Штирлиц — я не могу понять, хорошо тебе или нет. Чего ты так боишься? Что я тебя на смех подниму, если ты расслабишься и откроешься мне? Мы какое-то время шли молча по разрисованной тенями грунтовой дорожке. Я вдруг подумал, что он прав. Влюбленный мальчик, которому нет еще и тридцати, за две недели смог разглядеть мою слабую сторону. Хреновый же из тебя Штирлиц, Левицкий. Я взял его за руку, он сжал мои пальцы в ответ. — Сережа, послушай... Я хочу быть вместе с тобой, пока смерть... в общем, максимально долго. Но для этого нам нужно учиться не только понимать друг друга без слов, но и разговаривать. Эти разговоры — не всегда приятная вещь, иногда кажется, что это чертова китайская пытка, но это единственный способ сверить часы. Я умею считывать намеки и подтекст, но я также склонен преувеличивать и мне нужна обратная связь от тебя... Мы вышли из аллеи и стали подниматься на гору. Вот же, Левицкий, человек честен с тобой, открывается. — Я тоже рискую, Сережа. Рискую и подставляюсь, когда говорю тебе о том, что чувствую сам. Открываться тому, кого любишь, страшно — ставки очень высоки. Я боюсь потерять тебя... — Продолжил он тихим голосом. — Ты думаешь, я не боюсь? — И чего же боишься ты? — Разочаровать тебя. Показаться слабаком... Сентиментальным идиотом. — Сережа, я обожаю голубые ирисы и сонеты Шекспира. Так что можешь не волноваться: место сентиментального идиота в нашей паре уже занято, — улыбнулся он. — Не смей называть моего поэтического ангела идиотом, — ответил я тоже с улыбкой и обнял его за плечи, — Вот мы и пришли. — При свете дня это место выглядит совершенно иначе. А кому посвящено капище? — Считается, что Сварогу. Его построили не так давно — лет двадцать назад. — Думаешь, они осуждают нас с тобой? — задумчиво спросил Витя, указывая на четверку идолов в центре. — Им всё равно. Это люди собирают свои страхи и навешивают их на богов, чтобы те превратили их в табу. Людям кажется, что запрет убережет их от того, чего они боятся. — По-твоему, и заповедь “Не убий” такой же природы? — Конечно. Человек боится, что его убьют, и хочет себя обезопасить. А боги ничего не боятся и табу им не нужны. — Интересно... — Он обошел идолов посолонь и тронул пальцами самого высокого. — Когда я был тут позавчера вечером, кто-то из собравшихся язычников говорил, что здешние боги не всем позволяют зайти в свое святилище и могут даже наказать неугодных. — К геям это точно не относится. Я как-то целовал тут одного парня. — Расскажи мне эту историю! — он уселся на бревно, я опустился рядом с ним и засунул руки в карманы пальто. — Это было пятнадцать лет назад. Я только переехал в Третий Рим из Петрограда, чтобы учиться у одного товарища НТП. На этой почве мы тогда разругались с Симом, и он наотрез отказался ехать со мной в Столицу. — Ты же говорил, что вы расстались пять лет назад, а не пятнадцать. — Это во второй раз. А в первый — как раз тогда. Я устроился тут на работу редактором в местную газету, снял квартиру в одном из вон тех домов через дорогу. Обычно я всё свободное время проводил на НТП-сеансах, наблюдая за происходящим, но как-то в выходные меня накрыло меланхолией и сомнениями в своей пригодности к НТП и я остался дома. После обеда я решил прогуляться и забрел на эту гору. Стоял ноябрь, как сейчас, но было гораздо холоднее и уже выпал снег. Здесь горел костер и какой-то парень заканчивал реставрировать вот этого самого стража с волчьей мордой, который торчит из земли. Незадолго до того какие-то фанатики подожгли капище — идолы и стражи сильно пострадали. Я предложил парню помощь, мы разговорились, я рассказал ему про НТП и... — Вы решили поцеловаться — за знакомство, — со смехом продолжил Витя, изображая обеими руками кавычки. — Нет, он пожаловался, что у него проблемы интимного плана и он не может понять, какая у него ориентация. Сказал, что пробовал с мужчинами, но получалось странно. — И ты... помог ему, — снова засмеялся обладатель голубых глаз. — Ага. Прижал его прямо к обгоревшим идолам и поцеловал — у него встал, и его начало трясти, как при панической атаке. Я понял, что он буквально разрывается между желанием и внутренним табу, и предложил ему сеанс НТП. Он согласился, мы закидали костер снегом и пошли ко мне. — И что же было дальше? — Мы договорились, что если он по итогу поймет, что он гей или бисексуал, мы отправимся с ним в спальню, а если нет, он достанет мне литровую банку красной икры — его родители работали где-то на её производстве. — Забавно. И как прошел сеанс? — Очень удачно. Я легко вошел в контакт с его Защитником, он впустил меня в душу и мне удалось помочь ему. — Что ты сделал? — Разрушил вместе с Защитником его табу — гигантскую стелу с письменами, которая и так уже была вся в трещинах. — И что было дальше? — Мы до конца следующего дня не вылезали из кровати. Практически не спали и только один раз выходили поесть. Я думал, что сотру себе кое-чего до самого основания. — У тебя до него долго никого не было? — Почти полгода. Сим трепал мне нервы и требовал, чтобы я хранил ему верность, подарил мне перед моим отъездом перстень, но приезжать ко мне отказывался даже на выходные. А я из принципа не хотел ехать в Петроград. Сейчас я думаю, что был излишне принципиален. Но что сделано, то сделано. — И что было у тебя потом с тем парнем? — Ничего. Мы дали друг другу то, что могли, и разошлись. Честный бартер. — Но у вас же был хороший секс, неужели вам не хотелось его повторить? — У нас был страстный секс. Меня заводило осознание, что я провел удачный сеанс, ну, и предшествовавшее воздержание, а его — осознание, что он как минимум бисексуал, и тот факт, что он, наконец, смог предаться плотским радостям с мужчиной без угрызений совести. Мы не успели даже разглядеть друг друга как следует. — Что же тогда хороший секс? — Такой, какой был у нас сегодня с тобой. — Расскажи подробнее, что ты имеешь в виду. — Когда чувствуешь человека и он чувствует тебя в ответ. И удовольствия от этого гораздо больше, чем от многочасовых марафонов. — И как это всë реализовалось сегодня? — Ну, смотри: если бы ты был менее чутким, ты бы не полез ко мне в штаны, когда вернулся из ванной. А если бы я был более авторитарным, я бы не отдал тебе инициативу. — Это ты про то, что я сам снял с тебя штаны? — Ага. — Я даже не особенно осознавал, что происходит. Просто интуитивно... — Я же говорю: почувствовал. Нам с тобой повезло, малах шэли. — Да, милый, повезло, — задумчиво отозвался он. — О чем ты задумался? — Стало интересно, как тот страстный секс сказался на твоих отношениях с Симом. — Плохо. Он тоже кое-чего почувствовал, стал упрекать меня в разнузданности и называть изменщиком. — А почему он говорил о разнузданности и об измене отдельно? Разве секс не был той самой изменой? — Для него изменой был мой НТП-сеанс с другим. До этого я практиковал только с Симом. — Но ведь НТП — разновидность целительства, и было сразу понятно, что к тебе будут приходить другие люди. — Сим считал, что я сначала должен полностью вылечить его. Чтобы доказать свою профпригодность, так сказать. — И у него, конечно, был очень сложный случай, который плохо поддавался лечению. — Да. Как ты догадался? — Сложил два и два. Он не хотел, чтобы ты занимался НТП, но понимал, что ты не откажешься от этой затеи, и придумал... — Компромиссный вариант... Это в его стиле. — И после этой размолвки вы с ним разошлись? — Да. В первый раз. Это было тяжело. — Ты… любил его? — Я чувствовал вину — он помог мне адаптироваться к местным реалиям, когда я вернулся из Новой Англии. В то время мы с ним ещё были просто друзьями. — И ты решил, что теперь обязан вечно носить его кольцо — в благодарность за помощь? — Что-то вроде того. — Ты носишь кольцо до сих пор. Оно по-прежнему имеет для тебя такую ценность? — Ношу по привычке. Оно мне иногда натирает, но за столько лет привыкаешь к вещи и... — Я вынул правую руку из кармана и понял, что кольца на ней нет. Витин взгляд также остановился на моем указательном пальце. — А почему ты сегодня без него? — Видимо, снял вчера, когда мы начали с тобой в кабинете, и так и забыл надеть. Я всегда снимаю его перед сеансами НТП. — Чтобы не расстраивать Сима? — усмехнулся Витя. Я вдруг подумал, что он прав и я в самом деле в глубине души до сих пор считаю свои НТП-сеансы изменами Симу. Телефон у меня в кармане завибрировал, напоминая о звонке Возрожденцевой. — Не возражаешь, если я при тебе поговорю? — спросил я. — Конечно. Разговаривай. — И, извини, мне придется представить тебя ей как своего ассистента... Обычно я не таюсь, но тут крупная рыба, которую мне очень не хочется упускать, поэтому... — Без проблем, — отозвался Витя. Я встал с бревна, отыскал в списке нужный номер и нажал на кнопку вызова. Возрожденцева сняла трубку после третьего гудка. — Аполлинария Евстафьевна? День добрый! Левицкий беспокоит. Хотел уточнить насчет завтрашнего визита… — У тебя такой начальственный вид, когда ты разговариваешь по телефону, — с улыбкой сказал ангел, когда я положил трубку. — Да? — Да, гражданин начальник... Или ты господин начальник? — спросил он и подтянул одну ногу к себе, словно собирался принять позу полулотоса. — Тебе виднее, — усмехнулся я. — Мне снизу видно всё, ты так и знай! — пропел он и посмотрел на меня снизу вверх, загораживая глаза от солнечного света, — You've almost blinded me with your light, my dark lord. — Можно ли ослепить светом Люцифера? — Можно, Приядаршана. И, надеюсь, Сварог простит меня за то, что я поклоняюсь на его горе Шиве. — Один исследователь, изучив источники, пришел к выводу, что никакого Сварога не было. Это имя встречается только в одном манускрипте и скорее всего является ошибкой переписчика. Так что тут у нас практически алтарь неведомого бога. — Тогда предлагаю занять святое место и переименовать эту гору в Малый Кайлас, тем более, что тут имеются такие шикарные лингамы, — он кивнул в сторону идолов, снова улыбнулся и прикрыл глаза рукой, — Как сказать на иврите “свет очей моих”? — “Маор эйнай”. — Ата маор эйнай, — произнес он, глядя на меня. — Ани товэа бэ-эйнаим шэлах, — я услышал свой голос, словно со стороны, и его тембр был непривычно высоким. — Шах и мат! — Витя с досады хлопнул себя ладонью по бедру. — Я знаю только слово “ани”, которое означает... “я”. И это знание несильно приближает меня к смыслу всей фразы. Молю тебя о переводе, Махадэва, ибо гугление сейчас стало бы святотатством, — добавил он и сложил ладони в молитвенном жесте. — «Я тону в твоих глазах», — отозвался я, не отводя от него взгляд. — Мне закрыть их и бросить тебе спасательный круг? — спросил он, продолжая улыбаться и не размыкая рук, — бездонные омуты его глаз в лучах солнца, казалось, сами источали свет, прямо как вчера во время нашего сеанса в кабинете. — Я готов к погружению, малах шэли, — я опустился к его ногам — мое колено коснулось земли, а руки — его рук. — Welcome to the club, my dark lord. Welcome to the club, — он плавным движением разомкнул одновременно свои и мои руки, притянул меня к себе за шею и долго трогал мои губы своими мягкими губами. Я подумал, что ехать на Камчатку необязательно — можно просто построить храм на вершине Малого Кайласа и поселиться вместе с ангелом прямо тут.
