Vade retro

«Viking»

      Сереже протягивают руку (помощи)       Я взглянул на экран смартфона и прочел его сообщение “I missed you so much, my love”, в конце которого он поставил красное сердечко. Спина болела сильно, но желание потрогать его мягкие губы своими взяло верх и я притянул его к себе.       — My fucking God... Как от тебя чудесно пахнет, Сережа!       — Чем? Я сегодня даже одеколон не успел нанести со всей этой суетой.       — Табаком. Настоящим. Так, наверное, пахло от капитана Блада из романов Рафаэля Сабатини. Не запах, а афродизиак...       Пониже пояса у него всë поднялось, словно подтверждая истинность его слов, а я стал прикидывать, смогу ли сам подняться с пола.       — Простите, дорогая мисс Бишоп, но сначала вам придется размять мне спину. Ее я, похоже, потянул, когда вызволял вас из морских пучин, — сказал я, не без удовольствия проводя пальцами по его бодрости.       Он моментально вскочил с моих колен, надел халат и принялся вытирать волосы полотенцем.       — Сейчас я тебе организую интенсивный массаж, мой герой. У меня даже оставалась где-то массажная свеча. Хотя... наверное, лучше смазать тебя бен-геем, — добавил он, глядя, как я держусь за поясницу, и поджал губы.       — Что это еще за гей?       — Охлаждающая мазь от растяжений. Мне тренер посоветовал, когда меня как-то партнер неудачно вытянул на болевой во время спарринга. Хорошо помогает, если сразу нанести.       — Ладно. Сейчас я еще несколько минут посижу и поднимусь. А чем ты занимаешься?       — Грэпплингом, — он прислонился к стиральной машине, плотнее запахнул халат и завязал пояс шкотовым узлом.       — Это ведь что-то вроде греко-римской?       — Да, но с ударами ногами. Ну, и почти не работаем в стойке, кроме клинча. Вся соль в том, чтобы свалить противника и побыстрее применить болевой или удушающий, — он открыл навесной шкафчик, полки которого были заставлены какими-то банками, тюбиками и стаканами с маникюрными ножницами и пилками, и вынул оттуда два маленьких плоских контейнера и маленький пластиковый пинцет.       — Я знаю «Нельсон» и «Распятие».       — «Нельсон» у нас разрешен только одинарный. А «Распятие» запрещено, так же, как и «Гильотина», — он сорвал с обоих контейнеров фольгированную пленку и поставил их на край раковины возле стакана с зубной щеткой.       — Гуманно. Значит, казнь не светит — только пытка на дыбе.       — Мне как раз кажется негуманным, что наша борьба не предусматривает сoup de grâce. Ну, и мне нравится «Гильотина». Эффективный приём.       — Ага, еще со времен Французской революции, — отозвался я, а Витя рассмеялся.       — Знаешь, когда у меня мигрень, я очень сожалею, что скамеечка гуманного доктора Гильотена более недоступна для обывателей, — добавил он с улыбкой.       — Гильотен ее, между прочим, не изобретал.       — Неужели?       — Подобную машину начали использовать в Шотландии в XIV веке. Там ее называли Scottish Maiden.       — Так вот почему во Франции гильотину называли Девой! — он включил воду и тщательно вымыл руки.       — Находчивые французы скоммуниздили не только изобретение, но и название. Хотя шотландцы тоже не были авторами идеи — самый первый эскиз Девы принадлежит Лукасу Кранаху Старшему.       — Забавное совпадение: первое изображение Девы Марии приписывают евангелисту Луке, — он выключил воду и вытер руки полотенцем.       — С иронией у жизни испокон веков всë было в полном порядке, — отозвался я.       Витя задумчиво улыбнулся, подцепил пинцетом из контейнера голубоватую линзу и разместил ее на пальце, а потом неуклюжим движением поднес к глазу, словно делал это впервые.       — А ты давно занимаешься грэпплингом? — поинтересовался я.       — Начал ещё в Старой Англии во время учёбы в пансионе — мать настояла, — ответил он и повторил манипуляцию с линзой на другом глазу, — Она сказала, что мужчина должен уметь защищать — себя и свою ж... того, кто с ним рядом. Я сначала сопротивлялся, но быстро втянулся. И конституция у меня благодарная — масса быстро растет и рельеф хорошо обрисовывается. А тут — пятый год хожу, — он несколько раз закрыл и открыл глаза, а затем перевернул маленькие контейнеры над раковиной.       Конституция у тебя что надо, прекрасный атлет.       — Солидный срок, — сказал я вслух. — И как успехи?       — Тренер доволен.       — Хороший тренер?       — Ага. Доступно объясняет и комплекцией вроде нас с тобой — не шкаф. А то я до этого в несколько секций заглядывал, так там у них в тренерах эдакие Гальперины с весом за центнер и ростом под два метра. И они, поигрывая мышцой, на которой борцовка по швам трещит, начинают тебе затирать про простоту и эффективность приемов. Да он со своей массой одним пальцем кого хочешь задавит без всяких приемов, а во мне от силы семьдесят два на пике формы!       Значит, я только что дернул из ванны полусредний вес.       — А ты знаешь, что сам Гальперин стал сенатором? — спросил я.       — Знаю, — отозвался он со вздохом. — Законотворец из него, конечно… Не то чтобы у меня были стереотипы относительно спортсменов, но на арене «Колизея» он смотрелся органичнее — 888 побед и всего два поражения...       — Вот-вот. Каждому своё.       — Да… Но бывают и счастливые исключения. Наш тренер, например, бывший военный, но неплохо переквалифицировался.       — Давно в отставку ушёл?       — После Второй Казанской. Служил под началом Возрожденцева.       — Связист, что ли?       — Ага.       — И что рассказывает про тогдашние события?       — Говорит, что никакой войны не было. Была лишь спецоперация, которую Возрожденцев осознанно провалил, чтобы эвакуировать одного единственного человека, который был ему небезразличен.       — Значит, теории заговоров не так уж и врут…       — Получается, что так.       — А ты слышал, что Возрожденцев оставил после себя мемуары?       — Я читал про них в интернете. Пишут, что там много интересного и даже сенсационного не только про спецоперацию, но и про тот самый казанский НИИ, в котором изучали партеногенез.       — И про лабораторию «Веста», где получили первого детеныша макаки от двух матерей.       — А где сейчас рукопись?       — У его вдовы.       — Она собирается издавать?       — Выбирает издательство. Уговариваю её отдать рукопись к нам, в «Памятник». В субботу как раз еду ее дожимать. Если хочешь, могу взять тебя с собой.       — Я с удовольствием!       — А в воскресенье нас с тобой зовут в гости. Ты как, свободен?       — Свободен. А к кому мы идем?       — К моему другу и коллеге по НТП. У них с женой семейная дата — пригласили отметить вместе.       Он кивнул, подошел ко мне и протянул мне руку. Думает, что я старый дед, которому нужна помощь.       — Ты думаешь, я не встану сам? — спросил я, глядя на него снизу вверх.       — Если ты сильно потянул спину, тебе может быть больно.       — Я справлюсь — не такая уж я развалина, чтоб тянуть меня, как того бегемота из болота.       — Я не считаю тебя развалиной, я лишь хотел помочь. Прости, если обидел, — его губы коснулись моей щеки и я подумал, что, должно быть, прилично оброс колкой щетиной.       — Какая же у тебя секси щетина, дорогой капитан... И уже мягкая.       — А ты как такой гладкости добиваешься? — я неуклюже встал на колени, а затем поднялся на ноги, опираясь на бортик ванны, и повернулся к двери.       — Бритва с роутерной насадкой и увлажняющий бальзам. Ну, и регулярное бритье, — он поочередно провёл ладонью по одной и другой щеке и, судя по всему, остался доволен их состоянием.       — Каждый день? — я сделал два шага к двери, но спину опять прихватило и мне пришлось схватиться за дверной косяк.       — Обычно хватает через день. Но не реже. А обрастать я себе позволяю, только когда меня неистово лобзает мой крылатый гений, — он ловко подставил мне подмышку свою шею, словно я был раненым, которого выносят с поля боя.       — Я бы посмотрел на тебя с растительностью на лице, my boy, — пробормотал я.       — I'll grow a nib. Especially for you, captain Blood. And it will tickle your b... — произнес он со своим староанглийским акцентом, когда мы медленно вышли из ванной и подошли к кровати.       — Eh?       — Your brutal chin.       — You horny little kiddo.       — Your “r” sounds so sexy, captain. It really turns me on, — отозвался он с улыбкой, — Let me take off your coat...       — You sound very Joe Cocker to me, — усмехнулся я, а он принялся расстегивать пуговицы на моем пальто.       — Ты прав. Надо только заменить в начале фразы “let me” на “baby”, — он расправился с последней пуговицей и взглянул на меня, — Так бесит, когда это слово переводят на русский “детка”.       — Почему?       — Его неудобно применять к мужчине. Тебя бы я деткой никогда не назвал — ты слишком солидный. А английское “baby” более нейтральное в этом плане.       — И как бы перевел его ты?       — “Милый”, — он подошел к шкафу, достал оттуда вешалку, повесил на неё мое пальто и понес его в ванную.       — Да, так гораздо лучше звучит. Хотя для “baby” я, наверное, в принципе староват, — сказал я ему вслед.       — Есть вариант “babe”. Если у тебя, конечно, нет ассоциаций с одноименным поросенком.       — Вроде нет.       — Тогда, милый, ты не оставляешь мне выбора — буду называть тебя “babe”, — он обернулся, а затем разгладил лацканы на моем пальто.       — Там слева во внутреннем кармане подарок для тебя. Достанешь?       Он кивнул, отнес мое пальто в ванную, вернулся с бархатной коробочкой в руках и положил её на прикроватный столик.       — Ты посмотрел, что внутри? — спросил я.       — Нет. Сначала надо оказать тебе помощь, — он снова подставил под мою руку шею и плечи. — Теперь садись. Только меедленно.       Когда я таки сел на матрас, он опустился на пол у моих ног.       — Let me take off your shoes, babe, — он ловко снял с меня ботинки. — Пуловер и рубашку с брюками — тоже, чтобы не запачкать их мазью.       Он стянул с меня пуловер, я расстегнул рубашку, снял запонки и положил их на столик рядом с бархатной коробочкой. Витя проворно освободил меня от рубашки, а затем — и от штанов — я с досадой подумал, что вряд ли буду сегодня способен на что-то, кроме мануальных техник, медленно лег на кровать и перевернулся на живот. Вот так, наверное, и бедняга Василевс... Прохладные руки сдвинули с моей поясницы резинку трусов, а затем проворно достали из ящика мазь. Резкий запах ментола возвестил, что средство от растяжений уже покинуло тюбик и оказалось на ладони прекрасного санитара. А я ведь ни с кем не играл в доктора в спальне... А уж в пациента — и подавно. Я вообще не припомню, когда в последний раз был в роли пациента — всегда я всех лечу.       — Черт! Я хотел включить музыку, но уже испачкал руки, — проговорил санитар. — Дотянешься до моего смартфона? Или ты против музыки?       — Я “за”, — я протянул руку и взял его телефон.       — Чтобы разблокировать экран, надо нарисовать на точках английскую букву “V”. И дальше там есть приложение со скрипичным ключом на иконке.       Вот так, сам рассказывает, как снять блокировку — значит, считает, что скрывать ему нечего. Прямо как я.       — Что включить? — спросил я вслух.       — Как ты насчет группы «Kiss»?       — Какую песню? «I Was Made For Loving You»?       — Лучше «Lick It Up» — она поэнергичнее.       Я нашел трэк и нажал на “Play”: из динамика донеслось знакомое динамичное вступление и бодрые возгласы “Yeah, yeah”, а нежные руки стали скользить по моей пояснице и уверенными массажными движениями втирать в неё ментоловый гель. Спину сразу начало отпускать.       Don't want to wait until you know me better       Let's just be glad for the time together       — Поставить на повтор? — спросил я.       — Да, давай. Ой!       — Ты чего?       — Да пальцем сильно надавил, больно стало.       It isn't a crime to be good to yourself       — Ну вот, готово, — сказал массажист и направился в ванную, — Я сейчас вымою руки и открою твой подарок. А ты полежи пока так — пусть впитается.       Lick it up, lick it up, oh-oh-ohh       Come on, come on       Lick it up, lick it up, oh-oh-ohh       Uh       Он вернулся, сел на край кровати рядом со мной, взял в руки коробочку, с приятным стуком открыл бархатную крышку и издал удивленный возглас.       Don't need to wait for an invitation       You got to live like you're on vacation       There's something sweet you can't buy with money       — Что это за камни, Сережа?       It's all you need, so believe me honey...       — Аквамарины. Камень Водолея. У тебя ведь 14 февраля день рождения?       — Да, верно... — Его голос звучал то ли растерянно, то ли разочарованно, а выражения его лица мне видно не было. Не любит запонки? Или, может, аквамарины недостаточно крупные...       — Тебе не нравятся?       — Нравятся. Я... просто никогда не носил запонки.       — Да?       — Да. Для них ведь нужны специальные рубашки — без пуговиц на манжетах — а мои все с пуговицами.       — Об этом я не подумал...       — Но все равно спасибо! Приятно, что ты подумал обо мне и выбрал именно эти камни...       — Слушай... Давай сходим купим тебе пару рубашек под запонки?       — Я... не планировал в этом месяце покупать одежду. Хотел после Нового года, когда везде будут распродажи.       — Ты и не будешь покупать. Я куплю.       — Мне неудобно. Я не привык, чтобы...       Но какой же скромный воспитанный мальчик — отказывается от подарков.              — Брось! Будем считать, что я купил их сразу вместе с запонками. В конце концов это мое упущение.       It ain't a crime to be good to yourself       Спина практически перестала болеть и я сел на кровати рядом с Витей:       — Ну что, отправляемся на шоппинг?       — Спину отпустило?       — Да. Спасибо гею из тюбика и твоим рукам, дорогой, — я взял его руки в свои и несколько раз потрогал губами его ухоженные пальцы, которые всë ещё отдавали ментолом, — А пострадавший пальчик — три раза... Как твоя голова?       — Гильотины больше не просит.       Lick it up, lick it up, oh-oh-ohh       Come on       It's only right now       It's only right now       Витя поднял с пола в коридоре связку ключей и положил их на туалетный столик:       — Ты выбил из замочной скважины мои ключи, когда открывал дверь. Я даже не думал, что такое возможно — на три оборота закрыл вчера, чтобы зафиксировать...       — А я еще подумал, что ключ как-то не сразу вошел. Да… За ручкой твоей двери торчал сверток и к нему был прикреплен листок. Я положил их на шкафчик для обуви.       — Это цветы и стихи, — ответил он со вздохом и убрал тюбик с мазью обратно в ящик.       Vic       Весеннюю фиалку я журил:       «Воровочка, откуда ароматы,       Как не из уст того, кто так мне мил?       А пурпур щек твоих — его взяла ты       У друга моего из алых жил!»       Сережа читал с выражением, не торопясь, делая паузы в нужных местах. Я развернул бумажный сверток, и, стараясь не дышать носом, подрéзал лилии, поставил их в вазу с водой и разместил на подоконнике. Те цветы, что я получил на прошлой неделе, также, к сожалению, были еще бодрыми и я переставил вазу с ними на туалетный столик.       Я лилию судил за кражу рук,       А майоран — за локонов хищенье.       Заставил розу побледнеть испуг,       Другая покраснела от смущенья…       Всё же 99-й — один из самых красивых сонетов. Я представил, что Сережа читает мне его наизусть, чтобы поведать о своих чувствах… Вот мои щеки покрываются румянцем смущения, а он, продолжая декламировать, дрожащей от волнения рукой достает из внутреннего кармана своего пальто бархатную коробочку. А потом...       Украла третья кровь и молоко       И подмешала к ним твое дыханье…       ...встает на одно колено и протягивает ее мне. И внутри там не какие-то утилитарные запонки, а великолепное обручальное кольцо.       И сколько б я цветов ни видел тут —       Все у тебя красу свою крадут.       Серые глаза смотрят на меня с обожанием, а до моего слуха доносится вожделенная фраза...       — Тебе не кажется этот сонет жутковатым? — Сережа положил листок со стихами на туалетный столик рядом с вазой, набросил рубашку и принялся застегивать пуговицы. — Жилы, кража рук, хищенье локонов — не образный ряд, а какой-то дневник маньяка...       — Мне кажется, что в сонетах Шекспира присутствует романтизм с червоточиной реализма. В этом и состоит их особая красота, — сказал я, отодвигая вазу с лилиями подальше к окну.       — Да?... Не думал об этом, — он натянул брюки, заправил в них рубашку и поочередно застегнул пуговицу, молнию на ширинке и ремень, — И кто же присылает тебе этот романтизм с червоточиной?       — Это долгая история. Давай я расскажу ее тебе по дороге в магазин.       — Захвати с собой запонки и надень брюки. И... поехали потом ко мне. А завтра я тебя подброшу на машине. Тебе ведь к обеду в институт? — он ловко завязал на себе галстук пышным узлом.       — Да, к трем часам, — я принёс из ванной его пальто, которое практически просохло, и повесил его на крючок в коридоре. Когда он подошел ко мне, я поправил ему галстук и провёл пальцами по его груди.       — Тогда бери с собой всё необходимое и отправляемся. Зубную щетку можешь не брать — я купил тебе новую утром.       — Надушить тебя «Германом»?              Он кивнул, я дважды надавил на головку дозатора около его шеи, а потом ещё по одному разу, поочередно задрав белоснежные манжеты его рубашки — по квартире звонко прокатились ноты чёрного перца, а следом сразу растекся аромат ладана и розы. Адмирал Нельсон — властелин сердец… Он застегнул на манжетах запонки из черненого серебра и натянул тёмно-синий пуловер.

* * *

      Когда мы вышли из такси и направились к дверям ЦУМа я продолжил рассказ про свой роман с заведующим кафедрой и перешел к тому моменту, когда мне стало ясно, что симпатия Дмитрия Афанасьевича выходит за рамки дружески-наставнической.       — И как же ты это понял? — с усмешкой поинтересовался Сережа.       — Как-то я приехал к нему на очередную консультацию. Стоял теплый июньский вечер, из открытого окна одуряюще пахло нектаром цветущих лип. Мы сидели вдвоем в его кабинете и разбирали текст моего диссера. Он давал мне рекомендации, а потом попросил принести ему оксфордский «Путеводитель по английской литературе», чтобы уточнить какую-то дату. Я подошел к огромному стеллажу с книгами, быстро нашел на полке знакомый бордовый корешок, протянул к нему руку и почувствовал, что он стоит у меня за спиной. Его рука легла поверх моей и мне показалось, что она слегка подрагивает. Он тихо сказал...       Дорогие третьеримляне, третьеримлянки и гости Столицы. Мы рады приветствовать вас в торгово-развлекательном комплексе Центрального Универсального Магазина...       Dear visitors...       Сережа открыл стеклянную дверь и пропустил меня внутрь.       — И что же он тебе сказал?       Уважаемые посетители, для вашего удобства пользуйтесь эскалаторами, расположенными...       — Что происходящее похоже на мираж. Прекрасный мираж.       Находясь на эскалаторе, будьте внимательны и осторожны. Приподнимайте…       — И что же было дальше? — спросил Серёжа, а мы приблизились к входу в один из бутиков.       — В липовой роще за окном зазвучала трель соловья. Я обернулся, посмотрел в его глаза и...       Dear guests, we kindly ask you to...       — И?       — Я почувствовал исходивший от него запах табака, который всегда меня будоражил. И затем...       — Ну-ну?       — Наши губы соприкоснулись. И это был…       — Самый волшебный поцелуй в твоей жизни. Ни одному соловью за окном и не снилось такое — “лобзай меня, твои лобзанья мне слаще мирры и вина”, — продекламировал Сережа и, отказавшись от помощи продавца-консультанта, с деловым видом снял со штанги несколько вешалок с рубашками, поочередно приложил их ко мне и отрицательно покачал головой.       Надо же, цитирует стихи наизусть, а говорил “без поэзии, без поэзии”! Может ведь, когда захочет.       — Нет. Это был самый странный поцелуй в моей жизни, — сказал я вслух.       — Почему?       — Понимаешь, когда он подошел ко мне сзади, он прижался ко мне практически вплотную и я ощутил, что у него...       — Стоит.       — И еще как! И у меня тоже...       — Стоял.       — На полдвенадцатого!       — И что? Из-за обоюдного стояния расстояние между вами сделалось слишком большим и вам было сложно дотянуться друг до друга?       — Да ладно тебе издеваться! Я вообще-то был очень разочарован тогда.       — Ладно, не буду больше. Как тебе вот эта, светло-серая?       — По-моему, слишком темная, но надо примерить.       — Так в чем заключалась проблема с поцелуем?       — Я не знаю, как лучше объяснить... Я не мог понять, кто из нас должен проявлять активность... — Я стал говорить тише.       — Языком, — громко продолжил Сережа.       — Да... Он вроде как был старше, выше меня по должности и, как я уже говорил, первым начал оказывать мне знаки внимания. И я думал, что инициатива будет исходить от него, что он будет...       — Доминировать.       — Да... А я уже подхвачу его инициативу. Но он...       — Дрожал и сжимал губы.       — Как ты догадался?       — Частая история.       — И как это всё понимать?       — Всё просто: он нижний и это был его первый поцелуй с мужчиной.       Сережа приложил ко мне еще несколько рубашек и мы отправились в примерочную.       — В смысле, “он нижний”? — переспросил я.       — Он ожидал, что инициативу будешь проявлять ты.       — В смысле?       — В прямом.       — Но он ведь старше и выше меня по должности...       — И что с того? Возраст и служебное положение на это не влияют. Вон Потифаров, таким издательством руководит, а тоже нижний.       Я надел одну из рубашек, но она оказалась мне велика. Сережа быстро принес мне такую же на размер меньше.       — Но зачем же он тогда сжимал губы? Не Потифаров, конечно, а мой... Дмитрий Афанасьевич.       — Твой Дмитрий Афанасьевич хотел, чтобы ты его немножечко подобивался. Тогда он для вида поломался бы, а потом с чистой совестью тебе отдался.       — Но он производил впечатление цельного человека...       — Впечатление бывает обманчивым.       — А я, по-твоему, тоже ломался в наш первый раз?       — Нет. Ты был весьма прямолинеен и удивил меня этим.       — Что же в этом удивительного? Я ведь сам хотел...       — Дело не в этом.       — А в чем?       — В стереотипах.       — В смысле?       — С такой внешностью, как у тебя, можно позволить себе практически все — и ломаться, и лежать в кровати в позе морской звезды без движения, и просить у второй стороны материальных вложений.       — Мне казалось, что у меня не особо примечательная внешность.       — Ты ошибаешься, яфэ шэли. Взгляни на себя в зеркало.       — Я смотрю в зеркало каждый день. Ты думаешь, я смогу сейчас как-то по-новому оценить...       Сережа молча развернул меня к моему отражению: светло-серая рубашка подошла мне идеально, два галстука, которые он поочередно положил мне на плечо, прекрасно сочетались с ней — ярко-синий сам становился цветовым акцентом, а темный — эффектно подчеркивал цвет моих глаз.       — Еще сомнения есть? — обратился ко мне Сережа.       — По поводу рубашек? — недоуменно уточнил я.       — По поводу твоей внешности.       — Я не знаю, Сережа. Мне кажется, что я обычный, как все.       Сережа закатил глаза и протянул мне сначала пыльно-розовую, а потом — кипенно-белую рубашку, которые обе были мне к лицу.       — Берем все три. И те два галстука. И еще вот этот, бордовый — он подойдет ко всем трем рубашкам.       — А теперь скажи мне, сколько... — начал я.       — Не скажу. Это подарок.       — Это слишком дорогой подарок, я буду чувствовать себя должным тебе.       — Брось! Мы же договорились.       — Ладно. Спасибо большое... — Растерянно ответил я. Он поцеловал меня в шею и быстро унес рубашки и галстуки на кассу. Когда я оделся и вышел из примерочной, он уже стоял у выхода с большим бумажным пакетом в руке и убирал в карман чек.       — Ну что, пойдем обедать в какое-нибудь кафе? — предложил он и протянул мне пакет.       — Ну что, за твои осознания, Виктор Александрович, — сказал Сережа. Наши бокалы соприкоснулись, светлая жидкость заискрилась в скупых лучах столичного ноябрьского солнца, которое смотрело на нас сквозь стеклянный купол последнего этажа торгового центра. Напиток отдавал грушей и был хмельным и сладким. Таким же сладким и хмельным был для моих ушей его голос с легкой хрипотцой.       — Ну и кислятина! — поморщился Сережа.       — А что это за напиток?       — Пуаре. Грушевый сидр.       — Ааа. В Старой Англии его называют “perry”.       — И каков он там на вкус?       — Не знаю. Я раньше его не пробовал.       — Почему?       — Мама была против. Всегда называла любой алкоголь напитком дьявола. Делала исключение только для шампанского по особым случаям.       — Протестантка, что ли?       — Убежденная католичка.       — А ты тоже католик?       — Я был им раньше. Но после того поцелуя, о котором я тебе сегодня рассказал, я ушел из общины и стал атеистом.       — Ни во что не веришь?       — Верю — в людей.       — Значит, ты еще и гуманист. Прямо как доктор Гильотен, — усмехнулся Сережа.       — Ага.       — А отдыхаешь ты как?       — По-прежнему с католиками — у атеистов же праздников нет, — я сделал еще один глоток из своего бокала, — А ты с кем отдыхаешь и во что веришь?       — Отдыхаю, как и ты, с католиками. А по убеждениям я пандеист.       — Веришь, что бог растворен во всем...       — Да.       — Тогда наши убеждения не так уж далеки друг от друга, если хорошенько подумать. Я считаю, что бога нет, а ты — что он везде, и это по сути означает, что его тоже нет. Ну, в традиционном понимании — как некой личности, дислоцированной в конкретном месте типа Олимпа или небес.       — Наверное, ты прав. Я никогда не смотрел с такого ракурса, — он поднес свой бокал к губам, сделал глоток и снова поморщился, — Но какая же кислятина! Откуда хоть этот дьявольский напиток?       Он взял в руки толстостенную темно-зеленую бутылку и принялся изучать этикетку:       — Надо же, как раз из Старой Англии, из Уэльса. Розлив конца прошлого года. Плохой урожай у них там был, что ли? Надо Симу написать и спросить...       — А Сим — это тот самый Симон?       — Ага. Он сомелье и наверняка в курсе про урожай.       — Говоришь, бутылка из Уэльса и прошлогодняя?       — Да.       — Тогда я могу рассказать тебе, что там было, без всякого Сима.       — Ну-ну?       — В Уэльсе в прошлом году проходила Грушевая забастовка диких кошек.       — Та самая “Pear Wildcat Strike”?       — Ага.       — Ты знаешь подробности этой истории? А то на “Би-би-си” её освещали как-то однобоко...       — Я лично знаком с одной из участниц событий. Что конкретно тебя интересует?       — Как им удалось выстоять? Ведь владелец фермы урéзал им и без того скудное жалованье, а профсоюз, по сути, вонзил им нож в спину, когда отказался их поддержать и выдать санкцию на сокращение рабочего дня.       — Верно. Вдобавок у них был совершенно драконовский пункт в трудовом договоре, по которому они не могли уйти с фермы до окончания сезона, иначе им грозил штраф в размере всей заработанной на момент ухода суммы.       — Как же они кормили себя и свои семьи?       — Создали общак и поддерживали друг друга. Те, у кого были свои огороды, делились с менее благополучными продуктами. Благодаря этому у них не было ни единого случая штрейкбрехерства, что сильно укрепило их боевой дух. И местные жительницы открыто помогали им и писали петиции в защиту девушек в адрес местных властей.       — Настоящие девы-воительницы.       — Ага, местные даже прозвали их “валийские брунгильды”.       — Забавное прозвище.       — Там был еще один забавный момент, к которому я имею отношение, — добавил я с улыбкой.       — Что за момент?       — Переверни бутылку и посмотри на самый низ этикетки. Видишь там фразу?       — “The less you pay women, the worse you perry gets”?       — Ага. Я придумал ее и предложил Энни напечатать на этикетках в качестве троллинга.       — Ты прямо как Локи, — рассмеялся Сережа. — А Энни — это?…       — Ангэрэт Ллевелин. Именно она выступила с инициативой пересчитать жалованье по стандартной ставке и отрабатывать только полностью оплаченные часы. Работницы уходили, прекращая полив деревьев — в итоге, груши получились не такими спелыми и это сказалось на вкусовых качествах перри. Владелец фермы испугался, что после всей этой истории на следующий год останется без рабочей силы, и нанял брунгильд в штат с полным соцпакетом, назначив им ровно такую же оплату, как немногочисленным работникам-мужчинам.       — Значит, ты вошел вместе с ней в историю.       — Ага, анонимно, — снова улыбнулся я, — А имя мисс Ллевелин вполне может войти в учебники.       И ведь “Ангэрэт” означает “больше любви”. Но утолить любовный голод этой Валькирии я так и не смог — мое сердце никогда ей не принадлежало…       — Символично, что валийское “Ллевелин” переводится как “присяга Белену”, — заметил Сережа.       — Надо же! Белен — это ведь кельтский аналог Аполлона?       — Да. Бог света и солнца, — бутылка поочередно наклонилась над нашими бокалами и наполнила каждый из них до краев, — Выпьем же этот кислый напиток за тех, кто проявил храбрость и смог сделать из подброшенных жизнью терпких груш сидр.       Стеклянные стенки глухо стукнулись друг о друга, а солнечный зайчик, отскочивший от поверхности перри в моем бокале, попал мне на лицо.       — Это Белен передает тебе привет, дорогой, — улыбнулся Сережа.       — Получается, бог буквально растворен во всем, включая бокал с перри… — Усмехнулся я и сделал большой глоток сидра. — А почему ты, кстати, отдыхаешь с католиками?       — Мне нравится их святой Бенедикт.       — Ora et labora... — Я вспомнил свою фантазию во время мессы в соборе Непорочного Зачатия и не смог сдержать улыбку.       — Ага. Люблю работать, считаю, что труд облагораживает. И молиться люблю.       — Кому молишься?       — Обращаюсь к Вселенной или к отдельным богам — по настроению.       — У тебя есть фаворит среди богов?       — Есть. Шива, — он улыбнулся и поднес к губам палец с перстнем, точно собирался его поцеловать, а металл на мгновенье запотел от его дыхания.       — Значит, я угадал с ароматом полыни.       — Угадал. И снова меня удивил, — он опустил руку и стал постукивать пальцами по скатерти цвета слоновой кости.       — Я полон сюрпризов, — я провел пальцами по его руке, ощущая контраст между теплотой его кожи и прохладой перстня, — Может, поедем к тебе? Мне хочется, чтобы твои пальцы трогали сейчас вовсе не скатерть... — Он перевернул руку ладонью вверх и сжал мою руку.       Таксист нажал на рычажок поворотника и тронулся с места, а мой телефон издал вибрацию, уведомляя о сообщении от Сережи. 15:15 И где же должны оказаться мои пальцы? Ухмыляющийся чертенок       — Например, здесь, — ответил я вслух, проводя рукой по своему затылку.       — Здесь? — уточнил Сережа и запустил пальцы мне в волосы, а по моему хребту вниз побежали мурашки.       — Oh yeah, — отозвался я.       — Почему именно здесь? — Сережа улыбнулся, а я снова открыл наш чат и принялся набирать ему сообщение.

15:16

Меня недавно посетила одна мимолетная фантазия. Смайлик-ангелочек

15:16 Что за фантазия?       — На тему исповеди, — продолжил я вслух, — Я стоял на коленях и меня исповедовал кардинал. Ты знаешь, как выглядит повседневное облачение католических кардиналов?       — Я знаю, что они носят сутану, пояс и перстень, — ответил Сережа.       — Да, черную сутану с красными пуговицами и красный муаровый пояс.       — У епископов вроде тоже красный пояс.       — Нет, у епископов — малиновый.       — И какая разница? Это ведь тоже красный.       — Нет, это красный с каплей синего.       — Да? А у Папы какой?       — Белый.       — А у рядовых священников?       — Они носят черный.       — А перстни тоже различаются?       — Ага. У епископов сейчас небольшой скромный перстень без камней, чаще всего из серебра. Первоначально епископский перстень мог содержать частицы мощей и от этого размеры его становились внушительными. Говорят, у святого Гуго Линкольнского был просто огромный. В позднем средневековье епископы носили золотые перстни с аметистом.       — А кардиналы?       — Кардиналы носят перстень с сапфиром, изумрудом или рубином, а на внутренней стороне их перстня выгравирован герб Папы, который его вручил.       — А сам Папа носит только «Перстень рыбака»?       — Да. И его изготавливают для каждого новоизбранного Папы отдельно. А после смерти понтифика кардинал камерленго в торжественной атмосфере ломает перстень покойного. Изначально это делалось из соображений безопасности — чтобы в период, пока не избран новый Папа, не появилось поддельных документов с папской печатью.       — В этом есть логика.       — Католики — вообще люди рациональные.       — А откуда ты всё это знаешь?       — Я учился в католическом пансионе. Был одним из лучших воспитанников — меня даже рекомендовали в семинарию. Мама так надеялась, что я стану новым Ансельмом... Но я ее разочаровал.       — Отказался поступать?       — Ага.       — Почему?       Я разблокировал экран и снова открыл наш чат.

15:19

Влюбился в капеллана, который был регентом в школьном церковном хоре.

15:19

Семинария была в другом городе, а я не хотел уезжать.

15:20 Променял невесту Церковь на жениха капеллана?

15:20

Это было полное фиаско, Сережа Три смайлика с фейспалмом

15:20

Я написал ему любовное послание и стихи.

15:20

А он сказал мне, что в меня вселился сатана и мне нужна помощь экзорциста.

15:20 Бедный мальчик! А он — настоящий мерзавец.       Сережа сочувственно погладил меня по руке. 15:20 И что ты сделал?

15:20

Перестал ходить в церковь, чтобы не видеть его и не травить себе душу.

15:20

И завел роман с той самой Энни.

15:20

Ее отец был пастором в соседней с нами лютеранской общине.

15:20

Я обнимал ее, а сам думал про руки капеллана, которыми тот дирижировал хором.

15:20

До сих пор стыдно Обезьянка, закрывающая обеими лапами глаза

15:21

Из-за всего этого я вдрызг разругался с матерью и переехал в Третий Рим к отцу.

15:21 Значит, твой фетиш на священнослужителей уходит корнями в юношеское увлечение.       Он сжал мою руку в своей и я почувствовал на тыльной стороне ладони прохладное касание металла.       — А откуда у тебя твой перстень? — спросил я.       — Симон подарил, когда я начал заниматься телесными практиками.       — Это что-то вроде талисмана?       — Скорее, знак принадлежности к цеху, — усмехнулся Сережа.       — Прямо как у кардиналов.       — И даже гравировка внутри есть, — он снял перстень и дал его мне — на внутренней стороне было выгравировано “Моему Мастеру”.       — Поэтично. Но больше напоминает фантазию на масонскую, а не церковную тему, — сказал я и вернул ему перстень, хотя мне нестерпимо хотелось поступить с ним так же, как кардинал камерленго поступает с кольцом новопреставленного Папы. Получается, он не только в конкубинате с каким-то Алексеем, но и до сих пор обручен с этим Симоном.       Сережа надел кольцо обратно на палец и принялся трогать экран своего смартфона, набирая текст. Мой телефон завибрировал. 15:21 И что же сделал с тобой твой фантазийный кардинал?       Приготовься, милый — сейчас я отвлеку тебя от твоего масона. Я начал быстро скользить по экрану подушечками пальцев.

15:21

Он отпустил мне грехи, но сказал, что я должен понести епитимию Смайлик, изображающий учителя с указкой перед классной доской

15:21 Он заставил тебя читать молитвы?

15:21

Сначала он поднес к моим губам свой перстень.

15:21

Он был таким прохладным Смайлик, изображающий перстень Смайлик-снежинка

15:21

Затем он расстегнул свою сутану и брюки.

15:21

И я увидел, как сильно его преосвященство жаждет, чтобы я искупил свои грехи Три смайлика с ручками, сложенными в молитвенном жесте

15:21

И только тогда он произнес “Ora et labora, mi fili”.

15:21

А затем...

15:22

Он положил свою руку с перстнем мне на загривок и притянул меня к себе.

15:22

Довольно бесцеремонно… Человечек с плеткой в руках

15:22 И что ты почувствовал?

15:22

Что я в его власти.

15:22

А еще...

      — Ты когда-нибудь слышал ораторию “Мессия” Генделя в переложении Моцарта? — спросил я вслух.       — Название мне ничего не говорит… Можешь найти ее на ютьюбе?       — Зачем искать, я тебе сейчас сам напою, — я, не разжимая губ, вполголоса исполнил мелодию самой известной части оратории.       — И они еще там поют “Аллилуйя”?       — Да-да.

15:23

Я услышал, как хор ангелов в моей душе исполняет эту ораторию Три смайлика-ангелочка

15:23

И принялся исполнять приказ монсеньора кардинала и трудиться, периодически касаясь лбом его красного пояса.

15:23

Но, поскольку рот у меня был занят, молиться я мог только про себя.

15:23 И какую же молитву ты читал, юный грешник?

15:24

Я многократно повторял про себя “Amo te, Domine”.

15:24

А его пальцы в конвульсивном порыве периодически хватали меня за волосы на затылке.

15:24 И как всё это закончилось? Ухмыляющийся чертенок

15:24

От прохлады не осталось и следа Смайлик-солнышко

15:24

Всë мое лицо было покрыто горячими каплями Смайлик с извергающимся вулканом

15:24

А потом он поднял меня с колен и принялся целовать.

15:24

Он не дрожал и не сжимал губы.

15:24

И оказался большим виртуозом по части языка Смайлик с мальчиком в костюме, который танцует диско

15:24

Стопроцентный верх.

15:24

И самый волшебный поцелуй в моей жизни Смайлик, изображающий мальчика-фею с волшебной палочкой в руке

      Серёжа положил свой портфель на колени, а руку — на спинку сиденья за моей спиной и коснулся моей шеи сзади — от его запястья повеяло ароматом церковного вина, а у меня по телу побежали мурашки.       — И как тебе моя фантазия? — нарочито буднично спросил я.       — Отдает принуждением, — он поднял брови.       — Тебе не нравится?       — Этого я не сказал, — усмехнулся он, скользя большим пальцем по моей шее слева, затем снова принялся касаться пальцами экрана своего смартфона и показал мне отправленное сообщение. 15:26 Ты попал в фетиш-рай, мальчик.       — У меня дома есть сутана. Правда, без красных пуговиц и пояса, — снова усмехнулся Сережа, а затем набрал ещё одно сообщение и дал мне прочитать его с экрана своего телефона. 15:26 Но я могу компенсировать недостатки реквизита харизматичным исполнением роли.       — Монсеньор тоже полон сюрпризов, — отозвался я.       Поездка окончена. Благодарим вас и просим оценить обслуживание в приложении “Симплекс Такси”.       — Спасибо за лекцию, ребят! Было очень познавательно, — сказал таксист. — В нашем приходе, по-моему, даже настоятель столько не знает.       — Это Виктор Александрович у нас специалист по священнослужителям — его и благодарите, — ответил Серёжа.       — Спасибо, Виктор Александрович! Идите в мире Христовом!       — Легкой дороги, брат! Святого Николая за одно плечо и ангела-хранителя — за другое, — ответил я, вылез из машины и аккуратно захлопнул дверь, а потом побежал помогать Сереже, опасаясь, как бы его спина снова не дала о себе знать — но он вылез из машины сам и очень бодро.       Мы добрались до двери Сережиной квартиры, по дороге пройдясь тканью куртки у меня на спине по стенам кабины лифта, и Сережа протянул мне связку ключей. Я взял у него связку и открыл оба замка. Мы переступили порог, он бросил портфель и пакет с моими обновками на банкетку, снова прижал меня к стене и буквально включил мною свет в коридоре.       — Да ты у нас Люцифер! — усмехнулся Сережа, когда его губы перестали касаться моих.       — Я падший ангел, mi pater, и очень нуждаюсь в отпущении грехов, — я притянул его к себе за шею и какое-то время разговаривать нам опять стало не с руки.       — Тогда совершим омовение и отправимся в исповедальню, fili mi, — сказал Сережа, закрывая дверь на оба замка, — А ключи положи к себе — это как раз твой комплект.       Когда моя фантазия самым наиблагополучнейшим образом воплотилась в жизнь в Сережином кабинете, а его высокопреосвященство после бурного финала и продолжительных лобзаний принялся расстегивать брюки уже на мне, я почувствовал, что пришло время настоящей исповеди, и, смущаясь и краснея, сообщил монсеньору кардиналу, что вчера на банкетке мы немного перестарались.       — Это я виноват, дорогой, — отозвался он.       — Ну, тут 50/50. Я мог бы сказать...       — Тебе было больно в процессе?       — В том и дело, что нет. Было так хорошо, что мне начисто сорвало крышу. Меня, если честно, и язык-то не особо слушался...       — Тогда это всецело моя вина.       Надо же, извиняется во второй раз.       — Почему?       — Я опытнее и должен был предвидеть, что это не самая лучшая поза. Но я так завелся после разлуки и прелюдии с парфюмом, что утратил...       — Ты хочешь сказать, что тебе тоже сорвало крышу?       — Что-то вроде того.       Вот это да! Значит, ему было так же хорошо, как мне?...       — Но ты выглядел... — Сказал я вслух.       — Как?       — Так, словно полностью владеешь собой. Я никогда бы не подумал...       — Да? А я думал, по мне видно, что я как пьяный.       — Ну, пьяным я тебя еще не видел и сравнивать мне не с чем.       Хотя мне интересно было бы посмотреть на тебя в таком состоянии, милый.       — Я редко напиваюсь.       — А как расслабляешься?       — Так, как сейчас с тобой. И иногда курю.       — Сигареты?       — Марихуану.       Никогда бы не подумал, что он курит травку.       — Говорят, аптечная никуда не годится.       — Это правда. Но у меня есть первосортная — любовник одного моего знакомого сам выращивает.       — Надо же... Даже захотелось попробовать.       Я представил, как он расслабляется втроем со своим знакомым и его любовником-садоводом прямо среди кустов конопли. Впечатляющее зрелище…       — Лицо будешь вытирать? У тебя на правой щеке… — Он дернул из стоявшей на столе коробки салфетку и протянул её мне, как будто подавал батистовый платок.       Я медленно провёл пальцами по коже, размазывая скользкую дорожку вниз к шее, словно парфюм:              — Нестрашно. Сейчас высохнет…       Губы монсеньора кардинала снова коснулись моих, его рука обхватила меня за талию и страстные лобзанья продолжались, пока влажный след на моей шее не высох, приятно стянув кожу.       — А ты, что же, никогда не пробовал травку? — спросил Сережа, когда мы, наконец, оторвались друг от друга, и сунул бесполезную салфетку в карман своей роскошной сутаны из черного бархата.       — Неа.       — Не любишь измененное состояние сознания?       — Как раз наоборот, очень люблю.       — А в чем же тогда дело?       — Не люблю курить — некрасиво смотрюсь с сигаретой.       — А если я подержу тебе косячок? — с улыбкой предложил Сережа, — Расслабим тебя травкой, раз другой вид расслабления пока придется отложить? Мм?       — Похоже, любовник твоего знакомого — отличный парень, — сказал я, затягиваясь из Сережиных пальцев и нарочно трогая их губами.       — Уже начало забирать?       — Ага.       — Быстро ты — с третьей затяжки.       По-моему, меня повело уже после первой. Кого я обманываю — меня повело неделю назад без всяких затяжек, от одного твоего языка...       — Меня и ДЛК всегда быстро забирает, — сказал я вслух и сел на край его письменного стола. — А у тебя отличный кабинет — прям, мечта поэта. В смысле, писателя.       — Я почти им не пользуюсь, — он сел на синюю бархатную оттоманку, которая стояла у стены напротив стола, и поднес косяк к губам, как будто собирался послать мне воздушный поцелуй.       — Почему?       Он задрал голову и выпустил вверх струйку дыма, а воротничок его белоснежной рубашки высунулся из-под сутаны, словно колоратка.       — Мне лучше работается в издательстве. Так что, когда переедешь, он будет в твоем распоряжении, — он указал рукой с косяком в сторону письменного стола.       — Это приглашение?       — Передай мне пепельницу. Да.       Я слез со стола и поднес ему малахитовую пепельницу, он неторопливо поставил ее на пол и положил косяк на золоченый край, а затем вытащил руки из рукавов сутаны, которые остались распростертыми на спинке оттоманки, и сильно ослабил узел галстука.       — Не рановато ли? — я вернулся на стол.       — А чего тянуть? Нам хорошо вместе — какой смысл тратить время на дорогу, — отозвался Сережа, — Еще затяжку?       Я кивнул в ответ. Прагматизма вам, Сергей Матвеевич, не занимать.       — Иди ко мне, — он ловко снял через голову свой серебристый галстук, раскрутил его над головой, словно лассо, накинул его мне на плечи и притянул меня к себе, так что я оказался у него на коленях верхом. Одной рукой он поднес к губам непонятно как оказавшийся там косяк и затянулся, его вторая рука легла на спинку оттоманки, а двумя другими он прижал меня к себе, приник к моим губам и медленно в(ы)дохнул дым мне в рот. Я по-прежнему был связан галстуком, но вдруг ощутил, как что-то топорщится у меня на спине, пытаясь разорвать путы. Вот это приход так приход...       — Страшно, падший ангел? — спросил он и откинулся на бархатную спинку, а его глаза вдруг сделались черными, как южная ночь.       — Нет, Приядаршана, — я услышал свой голос словно со стороны, и его тембр оказался непривычно низким.       Почерневшие глаза внимательно посмотрели на меня, а такие же чёрные брови удивленно поднялись вверх.       Что такое “приядаршана”? Понятно, что это эпитет бога на санскрите, но что конкретно он значит? Вот, Виктор Александрович, пошли бы в свое время на спецсеминар по санскриту, знали бы сейчас, что говорите! Но вы предпочли записаться на очередной спецкурс, который вел Дмитрий Афанасьевич.       Вспомнил! “Даршана” — это “ви́дение” или “взгляд”, там ведь у них целая философия с этой даршаной. А “прия”? Тоже ведь что-то знакомое... Точно! Есть же такое женское имя в Индии и оно означает “любимая” — я как раз гуглил в связи с Амандой из «Четок экзорциста». И что в итоге — “приятный взгляду” или “имеющий приятный взгляд”? Или, может, “имеющий прекрасные очи”?       — Ora, mi fili, — его голос сопровождало гулкое эхо, точно мы находились в расщелине скалистых гор.       — The King of mount Kailash.       Какой еще Каилаш?... Черт, это же, наверное, Кайлас — священная гора Шивы в Тибете, которую еще называют «Гора Свастики». Ом намах Шивая.       — Ora, — произнес он тише и коснулся моей груди слева.       — The One who is present everywhere.       И в моем сердце ты тоже присутствуешь, Четверорукий. И, должен признать, ты уже там царь и бог, практически как на своей горе Кайлас. Ом намах Шивая.       — Ora, — произнес он почти шепотом и снова прижал меня вплотную к себе, а я одновременно ощутил биение своего сердца слева и его сердца — справа.       — The Supreme God Of Love, — проговорил я ему в ухо.       Что же ты со мной делаешь? Я готов отдаться тебе со всеми потрохами — только забери. Хотя забралó меня уже и так неслабо — не приход, а Второе Пришествие какое-то. Ом намах Шивая.       — Достаточно, — он изящным движением выкинул косяк и попал им прямо в пепельницу на полу. В сгущающихся сумерках окурок напомнил летящую по небу комету.       — Нет, Вараджа, мне недостаточно.       По поводу этого слова вообще никаких догадок. Вот так же, наверное, и апостолы во время Пятидесятницы — не ведали, что говорят. Может, они, кстати, тоже курнули тогда, но предание стыдливо утаило от нас сей факт...       — Чего ты хочешь? — он взял меня пальцами за подбородок и взглянул мне в глаза.       — Твое сердце.       Да, Виктор Александрович, прямолинейности вам не занимать. Уж сказали бы сразу “Люби меня, как я тебя”, чего стесняться.       — Оно черное и оно ранено, — он развел обеими парами рук в стороны.       Кто-то ранил его! Мой бедный возлюбленный... Боленатх. Камалакшана. Ом намах Шивая.       — Это меня не пугает, я исцелю его, — ответил я вслух.       — Что ты дашь мне взамен?       — Свою душу.       — Твоя душа разбита на осколки.       — Ты сможешь вернуть ей цельность, Махадэва.       — По рукам, падший ангел, — он протянул мне руки четырьмя ладонями вверх и я поочередно коснулся обеих пар. Ткань его галстука затрещала, узел со свистом развязался и я расправил крылья, задевая кончиками перьев стены комнаты справа и слева от себя. Вокруг меня распространился холодный фосфоресцирующий свет.       — Где твоя рана, махмад-нафши? — спросил я и тут же увидел под его рубашкой темное пятно. Он расстегнул пуговицы по две за раз и обнажил грудь — возле солнечного сплетения зияла чернотой татуировка в виде очень реалистично изображенного сердца, которое было насквозь проткнуто стрелой. Он закрыл глаза, я накрыл нас обоих своими крыльями — от моих рук, разрезая темноту на крупные ломти, исходили в разные стороны косые лучи. Я прикоснулся к вытатуированной стреле — она превратилась под моими пальцами в булавку.       — Я могу вынуть ее, милый.       — Я еще не готов, малах шэли. Но мне стало легче, — он шумно выдохнул, открыл глаза и застегнул пуговицы. — А теперь покажи мне свои осколки.       — Смотри же, — я обхватил его руками, поднялся вместе с ним к потолку, шире открыл глаза и впустил его в душу.       — Ты как насчет поесть? У меня после этой травы всегда зверский аппетит, — сказал Сережа, когда я слез с его колен, подошел к письменному столу и поставил туда пепельницу с окурком.       — Я “за”.       — Тогда пошли на кухню, — он поднял с пола свой галстук и положил его на оттоманку.       — Ты ешь красную икру? — спросил Сережа, заглядывая в холодильник.       — Ты издеваешься?       — Нет. Почему ты так решил?       — Думаешь, кто-то ее не ест, если предлагают?       — Ну, мало ли, вкус не нравится или аллергия.       — Мне нравится вкус и аллергии у меня нет, — ответил я со смехом.       — Поставишь чайник? Там есть маленький кран с фильтрованной водой. А я сделаю бутерброды.       Я налил в чайник воду, поставил его обратно на подставку и нажал на кнопку. Сережа сел за стол, ловко намазал сливочное масло на четыре больших ломтя зернового хлеба и положил их на тарелку.       — Сережа... Ты такой невозмутимый, а я в полной растерянности. Что было там... в кабинете?       — Ты играл на моей флейте, потом мы курили марихуану и я предложил тебе переехать, а потом у нас произошел спонтанный сеанс НТП. Взаимный — чего со мной еще не случалось.       Значит, это была не галлюцинация...       — И что ты помнишь из этого сеанса? — спросил я.       — Я вошел в измененку первым, спровоцировал твоего Защитника...       — Моего кого?       — Защитника.       — Кто это?       — Теневая часть личности человека, что-то вроде темного альтер эго, — он взял столовый нож, намазал на бутерброд толстый слой икры из керамической миски и протянул мне.       — Да, я читал Юнга и знаю про Тень.       — Это она. Мощная сущность, с которой у людей обычно нет контакта и которая остается не у дел, — нож снова нырнул в миску и принялся наносить янтарные шарики на второй кусок хлеба с маслом.       — Зачем же она нужна?       — Она проявляет себя в моменты крайней опасности — делает всё, чтобы сохранить человеку жизнь.       Чайник закипел и отключился. Сережа встал из-за стола и достал из шкафчика прозрачный стеклянный заварник. Стало совсем темно и он попросил меня включить лампу с абажуром из витражного стекла, которая стояла на углу обеденного стола — калейдоскоп бликов расцветил всё вокруг, словно мы находились в средневековом соборе.       — А зачем ты заставил меня молиться тебе? — икринки приятно лопались у меня во рту, превращаясь в маслянистую жидкость.       — Чтобы взять твоего Защитника под контроль, — ответил Сережа. — Ты пьешь чай с чабрецом?       Я кивнул, а он достал жестяную банку, обдал заварник кипятком, засыпал в него несколько ложек сухих темных комочков, наполнил водой и поставил на стол — комочки кружились, словно в танце, и медленно разворачивались, наполняя стеклянный резервуар красно-коричневыми чернильными струйками, которые устремлялись вверх.       — И откуда я знал все эти имена бога Шивы?       — Может, читал про них где-то, а может — считал их в моем сознании, когда между нами установилась телепатическая связь, — он поставил на стол две стеклянные чашки с двойными стенками и достал две мельхиоровые чайные ложки.       — А зачем тебе нужно было брать моего Защитника под контроль?       — Чтобы он впустил меня в твою душу, — Серёжа сел на свое место и откусил от бутерброда большой кусок.       — А почему я не помню, что было после того, как впустил тебя?       — Ты впустил меня очень глубоко, — ответил он, активно двигая челюстями.       — И что?       — В таких случаях человек забывает, что произошло.       — Почему?       — Переживания слишком сильные.       — А ты помнишь, что делал с тобой я?       — Только до того момента, как ты коснулся моей груди, — он налил чай в чашки, придвинул одну из них мне и открыл сахарницу, в которой оказался не сахар, а мёд.       — А потом... твои переживания тоже стали слишком сильными?       — Да, дорогой.       — Мне можно рассказать тебе, что я делал?       — Да, дорогой.       — А ты расскажешь мне, что делал ты?       — Да, дорогой.       — В общем, я накрыл нас с тобой своими крыльями, увидел татуировку в виде сердца со стрелой у тебя на груди и коснулся стрелы — она превратилась в булавку и я почувствовал, что могу ее вынуть. Но я также понял, что должен спросить тебя, хочешь ли этого ты.       — Ты помнишь, что сказал мне?       — Да, я сказал: “Я могу вынуть ее, милый”.       — И что ответил я?       — Ты сказал: “Я еще не готов. Но мне стало легче”. И еще ты назвал меня на иврите...       — Как?       — Там было уже знакомое мне притяжательное местоимение “шэли”, а в начале — что-то наподобие “аллах”.       — Может, “малах”?       — Да, точно! Что это значит?       — “Ангел”.       My fucking God! Я готов курить с тобой марихуану хоть каждый день.       — Как я уже сказал, у меня были крылья... И еще от меня исходил свет. Мой Защитник — ангел? — спросил я.       — Твой Защитник — Люцифер, дорогой.       Ну, тоже ангел. Падший, конечно, но ведь ангел же.       — А твой — Шива?       — Да.       — А твой галстук — змея, которую он носит вокруг шеи?       — Какой внимательный и догадливый мальчик.       — А что ты делал, когда я впустил тебя в душу?       — Осматривался.       — Что видел?       — Огромный готический собор, в котором живет ребенок, страдающий лунатизмом. Каждое полнолуние он выбирается на крышу и хочет спрыгнуть вниз. Защитник всякий раз оттаскивает его от края. Он сказал, что задолбался, потому что мальчик ему ещё и дерзит. Защитник у тебя что надо — умный и язвительный, — Сережа усмехнулся и положил в свою чашку две ложки мёда.       — Спасибо! И что... это всë значит?       — Что у тебя внутри живёт циклический суицидник.       — И что же с ним делать? Изгонять, как дьявола?       — Изгонять не надо, зачем. Это же часть тебя. С ним нужно договориться, — он сделал несколько глотков из чашки, — Так же, как ты договорился со своим Люцифером.       — Я вроде с ним не договаривался...       — Но контакт у тебя с ним есть.       — Всë это жутко интересно, Сережа! И как же договориться с суицидником?       — С помощью НТП, например.       — От тебя лишнего слова не добьешься, лаконичный ты спартанец!       — Привычка. Отвечаю только на те вопросы, которые мне задают напрямую. Да и то не всегда.       — Тогда, рискуя нарваться на молчание, задам последний вопрос: когда можно провести следующий сеанс?       — Дня через три, — он отправил в рот остатки бутерброда и принялся за второй.       — Значит, продолжим в понедельник вечером?       Он кивнул в ответ.       — Вскипяти еще воды.       — Сейчас. И... самый последний вопрос... — Я закусил губу.       — Ну-ну? — улыбнулся он.       — Откуда у тебя та бархатная сутана? Она мне теперь покоя не дает, — я тоже положил в свою чашку две ложки меда.       — Это часть костюма Чумного Доктора, в котором я ходил на вечеринку на Хэллоуин.       — Представляю, как все участники вечеринки хотели тебя в этой твоей сутане — ты такой секси в ней.       — Никому из них я тогда не достался.       — Сожалеешь об этом? — я стал размешивать мед ложкой.       — Сожалею, что не расстегнул в тот день до конца твою красную рубашку и не проводил тебя до твоей кровати в Чертаново, яфэ шэли.       — Та моя рубашка цвета брусники, милый, — уточнил я и сделал глоток чая, который оказался довольно крепким.       — Хочешь сказать, что это не красный?       — Это разбелённый красный.       — Как всë сложно.       — Всë просто: в красный добавили каплю белого, милый, — ответил я с улыбкой.       — Ладно, я запомню. Каплю милого — в красное. В смысле, каплю белого... И не в красное, а в красный... От этой травы язык заплетается.       Не трава, а чудо!       Когда он добавил в заварник кипятка, чаинки за стеклянными стенками возобновили свой экстатический танец. Я взглянул в его магнетические глаза — они были светло-карими. Прекрасноокий Царь горы Кайлас! Добросердечный, чьи глаза подобны лотосу! Дарующий милости Великий Господь! Весь этот мир, живой и неживой, принадлежит не мне, существует не для меня, а для Шивы.       Жанчик

12:15

Так вот, про ту песню Aerosmith.

12:15

Словом “sunshine” на американском сленге называют ДЛК-25.

12:15

И вся песня становится описанием прихода.

12:15

Ну, и клип там соответствующий.

      Отправив сообщения Стелле, я поймала на себе взгляд Евы, когда мы остановились на светофоре, и на всякий случай перевернула телефон экраном вниз.       Круговое движение: второй съезд.       Ева надавила на газ, а мой телефон завибрировал несколько раз подряд. Вот и ответ от Стеллы… 12:17 Как интересно! 12:17 Я видела клип, но думала, что там просто абсурдизм. Теперь понятно, чем он вдохновлен. Подмигивающий смайлик 12:17 Психоделика в прямом смысле. Смайлик, изображающий солнышко Смайлик, изображающий таблетку

12:18

Вот-вот. И Стив ещё поет, что курево его не забирает, а “солнышко” — вполне.

12:18

Ты пробовала ДЛК?

12:18 Было дело. Смущенный смайлик

12:18

И как тебе?

12:19 Словила бэд трип. Зелёный тошнящийся смайлик

12:19

Сочувствую. Грустный смайлик

12:19

Наверное, дозу неправильно рассчитали тебе — не по весу, а на глазок.

12:19 Похоже, я сама виновата. Наврала аптекарше про вес — прибавила 5 кг 12:19 Думала, круче заберет. Смайлик, изображающий фейспалм

12:20

Говорят, надо точно по весу, тогда всë будет путём. Рука, изображающая большим и указательным пальцами знак “Ok”

12:20 А ты пробовала?

12:20

Неа. Я только мариванну.

12:21 Её я люблю. Если хорошая. А аптечная слабая — разве что молочко варить.

12:21

У меня первосортная — один мой друг сам выращивает. Рука, изображающая большим и указательным пальцами знак “Ok”

12:21

Раскурим как-нибудь вместе?

      Через триста метров возьмите правее. 12:21 Давай. 12:22 Слушай, а ты мне не поможешь на выходных? Ручки, сложенные в молитвенном жесте

12:22

А какая помощь нужна?

      Возьмите правее. 12:22 Мне надо найти место для пикета. 12:22 Мы в ЖТР планируем провести пикет за права женщин.

12:22

Я в деле.

12:22 Спасибо! Три целующих смайлика Розовое сердечко с голубой ленточкой

12:22

А что такое ЖТР?

12:23 Наша организация — «Женщины Третьего Рима».

12:23

Ясно.

12:23 Спасибо ещё раз, что согласилась помочь. 12:23 Анимированный стикер с девочкой, которая изображает руками сердечко.       Вы ушли с маршрута! Вы ушли с маршрута!       Поворот направо.       Ева резко дергает руль сначала вправо, а потом обратно влево и бормочет “Коззел”. В ответ справа раздается истошный гудок.       — А чего это он козел? — спрашиваю я, поворачивая смартфон экраном вниз.       — Не пропустил меня, — с досадой отвечает Ева.       — Так ты ему чуть в бочину не влетела. Чего тебя вообще из крайнего левого вправо вдруг понесло?       — Навигатор глюкануло и я чуть не пропустила поворот. Он должен был меня пропустить, но уперся как баран.       — Ты даже поворотник не включила. И, по правилам, пропускать должна была ты.       — С какой это радости?       — Помеха справа была у тебя, а не у него.       — Как же вы достали меня со своей помехой! Какая разница, если мне нужно тут повернуть.       — Правила дорожного движения написаны кровью. А ты своими действиями создала аварийную ситуацию.       — А ты могла бы подсказать мне раньше! А то сидит в телефон тыкает всю дорогу, а потом отчитывает меня. Садилась бы сама за руль и ехала, раз такая умная!       — Я предлагала поехать на моей, но ты наотрез.       — Конечно! В твою малолитражку ничего не влезло бы.       — “Харитон” твой тоже не Шевроле “Тахо”, мягко говоря.       — Но уж побольше твоей! Особенно, если заднее сиденье опущено, как сейчас.       — В моей сиденья точно так же опускаются.       — Твоя меньше.       — Не в этом дело. Тебе просто стыдно было ехать на моей.       — Не выдумывай!       — Стыдно-стыдно. Я иногда думаю, что ты и меня стыдишься за то, что я недостаточно гламурная.       — А ты меня как будто не стыдишься?       — С чего бы?       — С того, что я старая и в матери тебе гожусь.       — Ты не старая. А в матери мне много кто годится, учитывая, что моя меня произвела на свет, когда ей было тринадцать.       — Почему так рано? Её... изнасиловали, что ли?       Циклоп над дорогой закрыл красный глаз и открыл зелёный, Ева мельком взглянула на меня и надавила на педаль газа.       — Длинная история — в другой раз расскажу, — ответила я.       А в проницательности ей не откажешь и соображает быстро — та еще старушка.       — Как знаешь, — отозвалась Ева.       Мы какое-то время ехали молча.       — Тут можно развернуться и поехать обратно к тому перекрёстку, где мы проскочили поворот, — сказала я, глядя на знак впереди.       — Навигатор вроде перепроложил в объезд. Скоро будем на месте.       Поверните направо. Затем — возьмите левее.       Вы приближаетесь к месту назначения.       Ева включила поворотник, глянула в боковое зеркало, плавно перестроилась в крайний правый ряд и повернула направо — может ведь, когда хочет.       Мой телефон опять завибрировал: Стелла написала, что у них в кафе сейчас горячее время — обеденный перерыв у офисников — и она выйдет на связь после 15:00. Я отправила ей в ответ пожелания удачи и целующий смайлик.       Вы прибыли в место назначения.       Машина остановилась около обветшавшего двухэтажного здания, которое украшали останки некогда богатой лепнины. Готичненько. На темно-синей табличке рядом с дверью красовалась выведенная каллиграфическим почерком надпись «Детский дом для девочек #47».       — Кто там тебе всю дорогу написывает? — с раздражением в голосе спросила Ева.       — Мама. Боится, что я покачусь по наклонной.       — Ты позвала её на завтрашнюю вечеринку?       — Ага. Но она теперь пока всë сама не увидит, не успокоится.       — Любит контролировать?       — Есть такое.       Я взялась за ручку двери и в последний момент заметила, что Ева не использовала стояночный тормоз.       — “Ручник” дерни.       — Да я на паркинге.       — Дерни, тебе говорят. Здесь уклон и машина груженая — покатиться может.       Я потянулась к рычагу, но Ева дернула тормоз сама.       — Тебя отец учил водить? — спросила она.       — Как ты догадалась?       — Мужской стиль, будь он неладен. Я как будто с Эльдаром Гафаровичем. Он такой же — лучше всех всë знает и, что самое неприятное, всегда оказывается прав...       — Ну, извини.       — Вот-вот. И извиняется потом точно так же. И от этого я чувствую себя ещё и истеричкой, — Ева вылезла из салона и хлопнула дверью.       Возле двери Детского дома №47 нас поджидали двое девочек лет тринадцати-четырнадцати в тонких застиранных курточках.       — Ева Евгеньевна, здравствуйте! — хором сказали девчонки.       — Здравствуйте, девочки! Мы же договаривались, что можно без отчества — не такая уж я старая, — смеясь, ответила Ева и многозначительно взглянула на меня, а затем открыла багажник.       — Мы из уважения, Ева Евгеньевна. Очень вам благодарны за помощь. И сами вышли вам помочь машину разгрузить...       Оценив размеры лежавшего в багажнике груза, я направилась к дверям в дом, дернула вверх нижнюю щеколду и вниз — верхнюю и открыла вторую деревянную створку.       — Юные леди, с разгрузкой я справлюсь без вас, — обратилась я к насельницам Дома #47. Юные леди захихикали и одна шепнула другой «Я же говорила тебе, что это кунчик», — А вы, тяночки, двери, пожалуйста, подержите, — попросила я с улыбкой, а девчонки переглянулись и снова захихикали.       Перетаскав палеты с продуктами из машины на кухню, я вернулась к входной двери, отпустила юных привратниц и зафиксировала створку щеколдами.       Какой же сегодня солнечный день — даже не верится, что ноябрь на дворе. А вот и новое сообщение от Стеллы. 13:45 Сегодня так солнечно. 13:45 Совершенно не хочется работать и сидеть в помещении.

13:45

А чего хочется? Подмигивающий смайлик

13:45 Гулять. Смайлик-солнышко

13:46

И мне.

13:46 А чем ты занята?

13:46

Попросили отвезти продукты в детский дом для девочек.

13:47 О, благотворительность — это замечательно. 13:47 Мы в ЖТР тоже помогаем детдомам для девочек — из соображений женской солидарности. 13:47 В 47-й так вообще каждые две недели продукты отправляем. Там такая управляющая приятная.       — Го в актовый! В смысле, вас зовут в актовый зал. Там... уже спектакль начинается, — раздался у меня из-за спины голос той самой девчонки, которая убеждала подружку, что я мальчик.       — Проводишь меня? А то я впервые у вас, — я достала из машины большой пакет с конфетами и нажала на брелок.       — Так я за вами и пришла.       Звук наших шагов гулко отражался от белых оштукатуренных стен, а доски паркета под ногами чуть поскрипывали.       — Как вам тут живется?       — Ну...       — Голодно?       — Неее. Серафима Иннокентьевна хорошо нас кормит.       — Это повар?       — Неее, — она засмеялась, — Повар у нас Маришка. А Серафима Иннокентьевна — управляющая.       — Одежда плохая? — я взглянула на ее бесформенную вязаную кофту и вспомнила про застиранные курточки.       — Шмот, конечно, зашквар, но главный баттхерт не в этом, — ответила она.       — А в чем?       — Скукота тут у нас. Кунчиков нет. Почилить нормально нельзя. Мариванну тоже нельзя. Серафима строгая — чекает нас то и дело и, чуть что, шеймит.       — А тебе сколько лет?       — Почти четырнадцать.       — Жвачку будешь?       — Буду, — я закинула в рот одну подушечку и положила пачку скучающей Несмеяне в карман кофты, царевна покраснела и погладила карман, — Аригато.       — А мариванну тебе и не продадут в аптеке до восемнадцати лет.       — Да кто же аптечную-то — она слаабая.       — А ты прям разбираешься, какая слабая, какая — нет.       — Еще бы! Молочко варили из аптечной в заброшке и то не забралО. Ой...       — Ну вот, а говоришь “скучно”. И заброшка у вас, и травка...       — Но кунов-то всë равно нету... А с тянками неинтересно.       — А со мной интересно?       — Очень, — Несмеяна снова покраснела.       — А я ведь тоже тянка.       — Гонишь! — она удивленно взглянула на меня и открыла дверь в зал.       Хор девочек:       Скорей до земли я добраться хочу,       «Я здесь, я приехал!» — я ей закричу.       Я маме своей закричу,       Я маме своей закричу.       Мы с Несмеяной тихонько прокрались во второй ряд, где сидела Ева. На расстеленной на сцене белой простыни стояла девочка лет восьми, изображающая Мамонтенка, и трясла хоботом, который был сделан из чулка с кружевной резинкой. Мой телефон завибрировал, уведомляя о сообщениях от Евы. 13:55 Если бы ты знала, КАК я устала от всего этого лицедейства. 13:55 Не жизнь, а маскарад...

13:55

Вся жизнь — театр, миледи.

13:55 А мне так хочется искренности.

13:55

Дети были искренне рады тебя видеть.

13:56 Ага. 13:56 Бэху они мою рады видеть, груженую жратвой до самого потолка.

13:56

Сначала базовые потребности, а потом уже всё остальное.

13:56 Спасибо, что разъяснили, Эльдар Гафарович!       Ева тяжело вздохнула и убрала телефон в сумку.       Хор девочек:       Пусть мама услышит,       Пусть мама придет,       Пусть мама меня непременно найдет!       По щекам одной из старших хористок потекли слезы и она убежала за кулисы, а у Мамонтёнка на простыне отвалился хобот. Из-за сцены появилась высокая женщина в черном костюме с длинной юбкой в пол и стала с невозмутимым видом присобачивать отвалившийся хобот обратно.       В своем приталенном пиджаке эта госпожа выглядит, как немецкая гувернантка. И эти длинные белые пальцы с огромным серебряным перстнем с вставкой из черного камня. Черный агат или обсидиан? А, может, яшма, как у Лилечки? Ей бы еще указку в эту руку… «Haben Sie eine Lektion gelernt?» «Nein, meine Herrin. Entschuldigung…» «Dafür werden Sie bestraft!» И указка резко опускается прямо тебе на пальцы. Готичненько.       Хор девочек:       Ведь так не должно быть на свете,       Чтоб были потеряны дети.       Как только хобот приделали обратно, в зале включился свет, а актеры вышли на поклон.       — Сходи, пожалуйста, раздай им за кулисами конфеты, — шепнула Ева мне на ухо, не переставая аплодировать.       — Три-четыре! — скомандовала суровая гувернантка.       — Дорогая Ева Евгеньевна! — нескладным хором начали дети на сцене. — Спасибо, что не даете умереть с голоду! Мы вас любим!       — Ненавижу эту Еву! Она всегда в красном, прямо как злодейка мадам Ред! — с жаром произнесла Мамонтенок, заходя за кулисы и поочередно срывая с себя хобот-чулок и ободок со слоновьими ушами, а госпожа в черном метнула в нее испепеляющий взгляд и ушла обратно в зал.       — А конфеты любишь? — спросила я, запуская руку в пакет.       — Шоколадные?       — Да, — ответила я и вытащила из пакета пригоршню конфет с «Утром в сосновом лесу» на обертках.       — Клади мне вот сюда — ты много достала, а у меня руки маленькие, — служительница Мельпомены оттянула вперед край своей длинной серой футболки и я положила туда сладкое подношение.       — А ты знаешь, что костюм у Евы не красный? — спросила я.       — А какого же он цвета? — карие глаза взглянули на меня с любопытством.       — Цвéта брусники.       — И чем он отличается от красного?       — Его можно получить, если добавить в красный немного белого.       — А если добавить побольше белого, получится розовый?       — Ты догадливая.       — Я детдомовская. И никому не нужна — даже маме. Нужно самой обо всем догадываться, — она с деловым видом развернула конфету и разломила ее пополам. — Но тебе не понять, ты благополучная.       Благополучная! Но язвить не надо — ребенок не виноват...       — Кому еще конфет?       — Мне, — ответила появившаяся из-за моей спины Несмеяна.       — Тебе я отдам всё, что осталось в пакете — по блату, — со смехом отозвалась я.       — Слушай, а ты правда тян? — спросила она, завязала пакет узлом и зажала его подмышкой.       — Что, непохожа?       — Неа. Ты высокий и у тебя такие мышцы на руках — даже через толстовку видно...       — Я специально их качаю.       — Чтобы быть похожей на мальчика?       — Чтобы быть сильной.       — Зачем?       — Чтобы защищать.       — Кого?       — Других. И себя.       — А ты... можешь защитить и меня тоже?       — Могу.       — Дашь твой телефон?       — А у тебя есть смартфон?       — Ага. Нам Ева всем купила, кому двенадцать исполнилось. Кринжовые, конечно, но работают норм. А Серафима оформила на свое имя симки. Мне достался красивый номер.       — Диктуй свой красивый, а я тебе наберу.       Она продиктовала цифры, а потом сбросила мой вызов и быстро записала что-то в допотопный смартфон явно китайского производства, касаясь экрана большими пальцами. Я записала ее “Царевна Несмеяна”.       — Ты взяла у кунчика телефон? — зачастила её подружка. — Девочки, она взяла у кунчика телефон!       — Чего разорались? Никакой это вам не кунчик, — прикрикнула на товарок Несмеяна.       — А кто же? — удивленно спросила одна из девочек.       — Семпай, — ответила Царевна, подмигнула мне и убрала телефон в карман.       И что они могут соображать в свои тринадцать-четырнадцать? Дети ведь совсем... Мамочки мои. Почему нельзя поднять чертов возраст согласия хотя бы до шестнадцати? И ведь ровесников-мальчиков у них практически нет, зато всяких престарелых извращенцев вокруг пруд пруди... Вот так и наша бедная Лилечка пострадала... Но ребенок-то был не виноват...       — Я смотрю, ты пользуешься популярностью у малолеток, — усмехнулась Ева, когда я вернулась в зал и мы с ней направились к дверям, — Такими темпами тебя у меня скоро отобьют.       — Ева, у них нет родителей — для них внимание на весь золота.       — Нашла кому рассказывать. Я сама детдомовская.       — Ты меня троллишь?       — Нет.       — И как ты туда попала?       — Долгая история. Хватит с тебя на сегодня сиротских слез.              У входных дверей нас догнала госпожа в черном.       — Ева, вы уже уходите?       — Нам пора, Серафима Иннокентьевна — дела не ждут. Список присылайте Эльдару Гафаровичу — в следующий раз он приедет.       — Хорошо. Спасибо вам, Ева! Без вас эти дети давно бы уже умерли от истощения.       — Пусть кушают на здоровье.       — Легкой дороги! И удачи — вам и вашему... спутнику, — она смерила меня взглядом и подняла левую бровь с таким видом, как будто оценивала меня с точки зрения... Нет-нет, мне показалось. Хотя...       Мы сели в машину и Ева завела двигатель.       Маршрут построен.       Разворот налево. Затем — поверните направо.       — Да помню я, куда ехать! Замолчи уже, шайтан-машина! И ведь всё Элику растреплет, старая ведьма... — С досадой пробормотала Ева, выключила навигатор, включила поворотник и выкрутила руль влево.       — Ты про эту Серафиму?       — Про нее. Господи, как же я устала от этого всего...       — Так отдохни.       — Видимо, на том свете отдохну.       — Давай музыку поставим какую-нибудь?       — В бардачке флешка, там вроде что-то есть. От Аллы еще осталась...       Обнаружено новое usb-устройство.       А у Аллы есть вкус к музыке.       — Отличная песня Ричи Самборы!       — Включай-включай. Включай кого хочешь — хоть Самбору, хоть Мамбору. Как же меня всё достало...       Я нажала на “плэй” — из динамиков раздались энергичные удары по струнам и страстный с придыханиями вокал Самборы.       If God was a woman       With long blond hair       Would you kneel at her altar       And offer her prayer       Помимо флешки, в бардачке обнаружился пробник духов Bottega Veneta с фиалкой и коробочка из-под презервативов. По ходу, Ева спит с кем-то прямо в машине. А я — зажимаю официанток в подсобках. Идеальная пара!       If God was a woman       And you were her man       — Ничего страшного не произошло, Ев. Ну, расскажет она ему и что?       — Он будет выедать мне мозг по телефону, — отозвалась Ева, поворачивая направо.       — А ты не бери трубку.       — Тогда он будет писать в чат.       — Отключи звуковые уведомления.       — Но мне же интересно...       — Интересно, как именно он будет выедать тебе мозг в этот раз?       — Ну...       — Я тебе предскажу сейчас, как Пифия. Он напишет что-нибудь про шлюх. Или про Иуду. Или про то, что ты неблагодарная. Репертуарчик у него небогатый.       — Вы все вокруг такие умные, одна я дура.       — Ты не дура. Ты просто привыкла терпеть. А я тебе предлагаю не терпеть.       — Может, ты и права...       И куда девается моя рассудительность, когда дело касается моей собственной жизни?       — А что там мелкая? — спросила Ева. — Опять говорила, что ненавидит меня?       Неужели она слышала, что сказала Мамонтенок...       — Она просто устала и еще не научилась...       — Лицемерить она ещё не научилась. Но скоро научится — другого пути у женщины, увы, нет.              Телефон у меня в руках завибрировал и я взглянула на экран, где всплыло уведомление от Стеллы: 15:30 Ты решила, что я лицемерка и хвастунья?       Я открыла чат, быстро набрала в ответ «Вовсе нет» и не успела перевернуть телефон экраном вниз, как Стелла прислала ещё один месседж: 15:31 Тебе не понравилось, что я назвала управляющую приятной?       Приятная? Я бы назвала ее эффектной, элегантной. Но она явно не из тех, кто будет лебезить и пытаться понравиться.

15:31

Нет. С чего ты взяла?

15:31 Ты ничего не ответила на мое сообщение.

15:31

Меня отвлекли. Надо было продукты из машины таскать.

15:31

А потом дети спектакль показывали.

15:31 Какой?

15:31

Про Мамонтенка, который искал маму.

15:31 Так ты тоже в 47-й ездила?       — О чем там хоть Самбора твой завывает? — спросила Ева, бросив взгляд на мой телефон.       — Самбора? Эээ… О том, как всем было бы не до смеха, если бы бог был женщиной. Как богическая блондинка сводила бы нас с ума, являясь к нам в красном платье и на высоких каблуках, как нам не на кого было бы тогда жаловаться и как мы все сгорели бы в аду.       — Ну и песенка!       — По-моему, нетривиально.       Без штампов про детку и без глупых метафор. Не то что Кумаро.

15:33

Да. А я разве не написала?

15:33 Нет. Ты два часа молчишь Грустный смайлик

15:33

Отвлеклась. Извини.

15:34 Ты ни в чем не виновата. 15:34 Я просто испугалась, когда ты мне не ответила.

15:34

Чего испугалась?

15:34 Что ты больше не напишешь.

15:34

Смайлик в виде розового тюльпана

15:34

Не бойся, всë хорошо.

15:35 Довольный смайлик Красное сердечко       — Кто хоть такая эта мадам Ред или как её там, с которой мелкая меня всё время сравнивает? Стервоза какая-то? — спросила Ева, когда мы остановились на светофоре.       — Персонаж из аниме «Темный дворецкий». Что-то вроде Джека Потрошителя в юбке: она бесплодна и из зависти убивает проституток.       — Ничего другого я и не ожидала. На Белоснежку я явно не тяну.       Я взглянула на экран смартфона, где появилось ещё одно сообщение от Стеллы: 15:37 А та управляющая уже в возрасте — ей за сорок.       Ей уже хорошо за пятьдесят. Но это совершенно ее не портит... 15:37 Так что опасности не представляет. Смущенный смайлик       И шестикрылый серафим       На перепутье мне явился…       Как мимолетное виденье,       Как гений чистой красоты…       Так, надо отправить Стелле что-то в ответ, а то опять распсихуется.

15:38

Подмигивающий смайлик

      — Да кто там тебе всë написывает? — возмущенно проговорила Ева.       Woman, woman, woman, woman       If God was a woman       — Мама, — ответила я, поворачивая телефон экраном вниз.       Так, опять жужжит. Наверное, Стелла что-то… Черт, это Лера. Только ее мне не хватало для полного комплекта... 15:40 Ты куда пропала? 15:40 Я потеряла тебя.       В верхней части экрана всплыло уведомление от мамы. Вот так: только подумаешь, что достиг дна, как снизу обязательно постучат. 15:40 Детка, во сколько мы с тобой завтра идем на бал? Смайлик с мальчиком в костюме, который танцует диско       If God was a woman       She’d drive us insane, yeah       Мамочки мои...