Vade retro

Ариэль

      Яна Петровна заводит друга (с колибри)       — Ну что, Яна Петровна, повеселились позавчера? — товарищ подполковник облокотился на большой дубовый стол, сцепил пальцы в замок и пристально посмотрел на меня.       — Вы тоже повеселились, Владислав Игоревич, — мой голос предательски дрогнул — уголок губ моего визави чуть дрогнул в ответ.       — Я-то привычный, а вот вы... Так меня разочаровали своим грубым поведением — вроде бы воспитанная девушка, магистр геологии, а вели себя как торговка на базаре. Ещё и угрожали мне физической расправой. Некрасиво, Яна Петровна. Просто средневековье какое-то с этими вашими кадыками.       — Кадыка у меня нет.       — Я заметил, — усмехнулся он.       — А как прикажете себя вести, когда твои права систематически нарушаются?       — Это вы про отсутствие конкубината для женщин, за который вы так ратуете?       — Я про всë.       — Стандартный конкубинат — профанация чистой воды. Вы читали условия его заключения для конкубины?       — Читала.       — И как вам этот шедевр?       — Не понравился.       — Вот-вот. Нет никакого смысла бороться за это — вы только увеличите энтропию, — он взял с края стола картонный скоросшиватель, открыл его и стал перелистывать страницы, пробегая по ним глазами.       — Но начинать-то с чего-то надо.       — Всë это бесполезное занятие, Яна Петровна, — в руке моего собеседника вдруг появилась перьевая ручка, которой он торопливо сделал запись на полях одной из страниц, — Все мужские привилегии в нашей стране — фикция. Если вы этого ещё не поняли, советую вам внимательнее вглядеться в окружающие вас реалии.       — Хотите сказать, что дискриминации и стеклянного потолка не существует?       — Не хочу.       — Значит, привилегии имеют место.       — Это не привилегии, — скоросшиватель закрылся и вернулся на край стола.       — А что?       — Груз ответственности, — мой собеседник смахнул что-то с левого рукава кителя.       — Отлично! Нельзя ли с нами разделить этот груз?       — Вы не готовы, — он стал раскачивать ручку между пальцев.       — Я?       — Не вы лично. А женщины en masse, в массе своей.       На трубке радиотелефона, которая лежала на столе, отчаянно мигал световой индикатор.       — Что вы имеете в виду?       — Помните, не далее, как позавчера, вы изволили меня матом послать?       — Помню, — отозвалась я и рефлекторно опустила глаза.       — А что вы перед этим сделали, помните?       — Попросила девушек заткнуть уши...       — И они подчинились, хотя знали, что вы просто будете нецензурно выражаться. Вот и ответ, почему женщины не готовы. Вы... — Он осекся и взглянул на меня, — Они не хотят марать руки. А борьба — это всегда грязь, Яна Петровна, и иногда — кровь. Вы-то, я вижу, не боитесь, но вы исключение, которое только подтверждает правило.       — Но ведь эти же девушки образовали ЖТР. Выходят на улицы...       — Они устраивают пикеты лишь по одной причине, — зажатая между пальцев перьевая ручка снова начала раскачиваться, — В глубине души они знают, что это бессмысленно и ничего не изменит.       — И в чем же тогда соль?       — Они не хотят нарушать статус «кво», но при этом хотят потешить своё самолюбие, выпустить пар. Мы даем им такую возможность.       — Марионеточная оппозиция...       — Ну, зачем же так! Они верят. Стелла Григорьевна, думаю, искренне считает, что делает правое дело. Наверное, испытывает угрызения совести за подвиги своей маман.       Световой индикатор на трубке продолжал мигать, Влад нажал на кнопку, поднёс трубку к уху и раздраженно проговорил: «Я же сказал, что занят. У меня важный разговор».       — Давайте я подпишу ваш пропуск, — я протянула ему листок, он поставил на нем размашистую подпись и щелкнул колпачком ручки, — Не смею более задерживать вас, Яна Петровна.       Я спустилась на лифте на первый этаж и подошла к турникету, возле которого сидел за стойкой молодой старлей.       — Пропуск, пожалуйста! — он протянул руку и взглянул на бумажку, которую протянула ему я. — Вам придется задержаться.       — Почему?       — Таков порядок.       — Но меня отпустили. Пропуск мой подписан. На каком основании вы меня задерживаете?       — Таков порядок. Я должен проверить у вас документы.       — Какие?       — Паспорт, водительское удостоверение, если имеется.       — Паспорт — пожалуйста, — я достала из кармана паспорт и протянула ему. — А водительское — дома осталось.       — Тогда вам придется задержаться до установления личности.       — Но паспорт мой у вас... Его достаточно.       — Вы мне его так и не показали.       — Но я ведь только что...       — Голову мне не морочьте.       — Это вы мне её морочите, товарищ старший лейтенант. Вы только что забрали у меня паспорт, — спокойно ответила я.       — Гражданка...       — Вот именно — гражданка. И отбирать у меня паспорт вы не имеете права.       — То есть вы тут решили мне на мои права указать.       — Я не указываю, а напоминаю. Похоже, вы про них забыли.       — Вот это наглость.       — В чем же наглость?       — Товарищ старший лейтенант! — раздался у меня из-за спины бархатный баритон. — Паспорт гражданке Орловой отдайте. Сейчас же.       Старлей покраснел как рак, достал из рукава кителя мой паспорт и вернул мне.       — Простите, Яна Петровна, бога ради. Это он хотел за вами приударить, — проговорил Владислав Игоревич.       — Ему повезло, что он в погонах и на службе, а то я бы приударила за ним в ответ — хуком в челюсть, — я сжала руку в кулак и представила, как он с размаху утыкается старлею чуть пониже скулы, а голова ухажера характерно дергается.       — Суровая вы девушка, Яна Орлова, — сказал Владислав Игоревич с довольной улыбкой.       — Прикажете терпеть эти косолапые ухаживания?       — Правы, Яна Петровна, правы... Вот с такими косолапыми и приходится работать. Пойдемте, — он приобнял меня, едва касаясь моей спины, и мы направились к гардеробу.       Забрав у нас номерки, гардеробщица вынесла из леса крючков и вешалок серое пальто и передала его моему спутнику, благоговейно держа обеими руками, словно труп невесты, а потом сунула мне мою косуху, которую всё это время зажимала подмышкой.       — Так вы же сами этих косолапых на службу берете, — сказала я, одним движением застегивая молнию.       — На безрыбье, Яна Петровна. Кадров-то достойных нет, — он запахнул пальто и завязал пояс узлом.       Кадров нет — завяжи узлом и бегай сам...       — Приглашаю вас в качестве компенсации на бизнес-ланч. Не откажете? — он прошел к выходу, цокая по бетонному полу каблуками черных остроносых ботинок, и открыл передо мной стеклянную дверь. Мне вдруг стало интересно, что там у него за философия, и я согласилась.       — Яна, поверьте… я понимаю вас. Я вам больше скажу: двадцать лет назад я сам был таким же, но жизнь научила меня... — Он поднес к губам белую фарфоровую чашку.       — Терпеть? — я сделала еще один глоток шампанского — пузырьки приятно пощипывали язык.       — Адаптироваться, — он глотнул из своей чашки. — И, говоря вам это, я нарушаю должностные инструкции...       — И что же заставляет вас это делать? — я осушила бокал до дна.       И что все находят в этом брюте? Газировка и газировка... Еще и розовая. Пуаре и то вкуснее.       — Я испытываю к вам симпатию. Мне нравится ваша энергия, бунтарский дух. Поэтому я и пригласил вас сегодня на беседу, — он коснулся моей руки кончиками пальцев. — Вы курите?              Я кивнула, а он достал из внутреннего кармана кителя чёрный бумажник, на уголке которого ютились в позе «69» две золотые буквы G, вынул две розоватые купюры с памятником Муравьеву-Амурскому и небрежно бросил на застеленный кипенно-белой скатертью стол.       — Поднимемся на крышу, там есть место для курения, — я снова кивнула в ответ, хотя он уже встал и направился к лифту.       Значит, это было не предложение, а вежливый приказ.       Официант тоже побежал к лифту и быстро нажал на кнопку, а Влад взглянул на часы на левой руке.              — Торóпитесь? — спросила я, подходя к нему.       Двери лифта открылись и мы вошли внутрь.       — Кто понял жизнь, тот не спешит... Но следить за временем надо, не то оно утечет сквозь пальцы, — он потрогал мои пальцы, словно его время утекало именно сквозь них, а его парфюм вдруг ожил нотой замши.       Двери закрылись и лифт почти бесшумно поехал вверх, подмигивая номерами этажей на маленьком синеватом табло. Когда в окошке появилась цифра 21, мой проводник нажал на кнопку с надписью “Стоп”.       — В этой шахте не ловит телефон, — он достал из кармана смартфон. — Если хотите продолжить наш разговор в ином ключе, выньте и уничтожьте сим-карту, — он извлёк из своего телефона симку с логотипом «BF» и разломил пополам. — Если из телефона вынимается аккумулятор, его тоже нужно вынуть, если нет — придется разбить телефон. Меня точно слушают, вас — возможно.       — А как вы потом объясните...       — Мой человек отключит покрытие у вашего и моего мобильного оператора во всем районе. Поломку скоро устранят, но нам хватит времени поговорить без лишних ушей. В «Новостях» об этом, разумеется, не будет ни слова.       Я подцепила ногтем слот сим-карты на своём телефоне, извлекла её и тоже сломала пополам. Аккумуляторы у обоих телефонов не вынимались.       — Разбивай оба, — сказал Влад.       Я стала судорожно соображать, как это лучше сделать.       — Ногой наступи, — произнес Влад, словно в ответ на мои мысли.       Толстая резиновая подошва моего ботинка амортизировала и уничтожать подлые шпионские устройства не желала.       — Клади мне под ногу. У меня металлические набойки.              Я опустилась на корточки и по очереди положила ему под ногу наши телефоны, которые были моментально выведены из строя двумя резкими ударами каблука.       — Прямо как на еврейской свадьбе, когда жених должен разбить стакан, — засмеялся он и отпустил кнопку “Стоп” — лифт взмыл дальше вверх и остановился на двадцать восьмом этаже.       Когда двери открылись, мой спутник вышел первым, я последовала за ним, держа в руках искалеченные трупы наших телефонов.       — Выброси вон туда, в урну под пепельницей, — сказал Влад, а я выполнила его указание.       На открытой террасе, куда мы вышли, пройдя по освещенному лампами дневного света коридору, было совершенно безлюдно. В центре возвышалось что-то вроде палатки или даже шатра — светлые полотняные стены подрагивали на ветру. Влад достал черную пачку с хорошо знакомым мне зеленым рисунком, открыл её и протянул мне. Я взяла сигарету, мой визави тоже взял одну, быстро прикурил от золоченой зажигалки, затянулся и убрал в карман брюк и зажигалку, и пачку.       — У меня… нет с собой зажигалки.       — Зачем она тебе?       — Тоже хочу покурить, — усмехнулась я.       — Прикуривай от моей, — он протянул ко мне руку с сигаретой.       — У вас ведь зажигалка прямо в кармане.       — Тогда доставай её.       Я неловко засунула руку ему в карман, он чуть развернулся в мою сторону и я ощутила у него под брюками еще один объект, который тоже обещал огонь. Мамочки мои, мужчина, у которого встает на женщин! И не на каких-то там абстрактных, а на одну конкретную... Чудеса да и только.       Я быстро вынула руку из его кармана, прикурила от его сигареты и затянулась:       — Приятные сигареты.       — Я таки смог угодить деве-валькирии, — усмехнулся он.       — То есть вы пытаетесь мне угодить?       — Пытаюсь. Только ты не даешь. Возвела вокруг себя крепостные стены — не подступиться.       — Это не стены, Влад.       — А что же?       — Строительные леса.       — И что за процесс идет под ними — стройка или реконструкция?       — Реконструкция.       — Кто-то разрушил твой зáмок?       Нота замши в его парфюме вдруг заиграла уже знакомыми мне отзвуками варенья из османтуса.       — Было дело. А у вас… хороший парфюм. «Incognito» от Rouge Bunnie Rouge.       — Я думал, мы уже перешли на “ты”, — усмехнулся он.       — Кто ты — друг или враг? — я взяла его за руку — она была прохладной.       — А кого ты ищешь? — спросил он.       — Мы вроде с тобой по разные стороны баррикад, товарищ подполковник.       — А я двойной агент. Пускаю их поезда под откос. Верю, что будущее принадлежит женщинам. Как покойный Павел Платонович Возрожденцев.       — Я думала, так бывает только в шпионских романах.       — Ну, эти романы ведь на чем-то основаны.       — На влажных фантазиях их авторов. Или глупых девочек типа меня, которые верят, что этот мир еще можно изменить к лучшему, — он провел рукой по моим волосам, а затем протянул мне на раскрытой ладони, словно огромное чёрное кольцо, эластичную резинку, которой до этого был перехвачен кончик моей косы.       — Тогда я тоже глупая девочка, — он запустил руку в мои волосы, медленно расплетая туго стянутые пряди, а у меня по телу побежали мурашки.       Значит, мы и впрямь с вами по одну сторону баррикад, товарищ подполковник. Как Возрожденцев и Ивлева...       — Тогда я тебя хочу, — сказала я вслух. — Питаю слабость к глупым девочкам.       — Пойдём, — он точным движением отправил окурок вниз с крыши, а затем открыл стеклянную дверь и пропустил меня в просторные апартаменты.       Его пальцы трепетали, словно крылья колибри, а меня начало накрывать теплым и влажным, как облако в горах. Он накрыл меня своим телом, не прекращая при этом движений пальцами. Поезд неумолимо приближался, моё тело сводило сладкой судорогой, и последнее, что я увидела перед тем, как в изнеможении закрыть глаза, была моя собственная подрагивающая коленка.       — Ты на мне, как колибри на цветке… — Прошептала я.       — Поэтично. Любишь хокку?       — Да...       — Глаза твои разжигают. В сердце самурая. Страсти огонь.       Мамочки мои, кто-то слагает в мою честь стихи...       Колибри не унималась и спазматическое удовольствие повторилось еще два раза, хоть и с меньшей интенсивностью.       — Ну что, будешь теперь посылать меня на хуй? — спросил самурай, смеясь, когда я пришла в себя.       — Теперь — нет.       — Тогда иди туда сама, — он вскрыл упаковку с презервативом и проворно раскатал его по всей длине органа, который хоть и имел непристойное название, но выглядел более чем пристойно, а по сравнению с одноименным органом Ромео — даже впечатляюще.       Ощущения были непривычными, но по-своему приятными, хотя с пальцами, конечно, не сравнятся. А по языковым дисциплинам пальма первенства пока принадлежит сбежавшему Ромео. Интересно, как с этим обстоят дела у Влада.       Может, я никакая не би-, а гетеро-? Просто мне не попадался нормальный... Еще кто-то вроде говорил, что тут дело привычки.       — Знаешь, как называется эта поза? — спросил он, сжимая прохладными руками мои бедра.       — «Наездница»?       — Нет, это «Бабочка». А «Наездница» будет, если я сяду и обопрусь руками о кровать.       — Так садись.       — Вот… теперь это «Наездница».       — И какие… есть еще варианты?       — «Азиатская наездница».       — Про такую… я даже не слышала никогда.       — Ты… многое потеряла.       — Я… надеюсь наверстать.       — Для этого мне снова надо лечь, а тебе — перекинуть ноги вперед. Ставь ступни на матрас у меня над плечами.       — Мне нужна точка опоооры, а то я сейчас перевернуу...       — Мир перевернешь позже, а пока опирайся на мои бедра.       — Да, так… значительно удобнее. Особенно, когда ты кладешь свои руки на мои бедра... Я смотрю, ты виртуоз. И марафонец. Сколько… тебе лет?       — Сорок три. Но в прошлой жизни… я был даосским монахом, — усмехнулся он.       — Это… многое объясняет. А «Азиатская наездница» впечатляет.       — Есть… еще... «Азиатская наездница сидя».       — Ого! Интересно! Ааа, ты куда сползаешь? Я сейчас свалюсь и с тебя, и с кровати!       — Сама же просила «Азиатскую сидя». О женщины, вам имя вероломство!       — Ну... Давай я тебя поцелую в качестве компенсации за свое вероломство.       Надо же, едва касается губами в ответ, и даже без языка — не мужчина, а мечта.       — Это уже «Наездница с наклоном вперед», — со смехом сказал он. — Люблю… когда женщина сверху. Ну, а быть под седлом у воительницы почетно вдвойне.       Может, и хорошо, что с Ромео до традиционного секса у нас так и не дошло — он со своим скрытым гейством всё равно бы не оценил. А тут человек явно знает толк... Нестыдно и девственности лишиться.       Через десять минут, когда я поняла, что утомилась, и скáчки были окончены, Влад отвернулся к прикроватному столику за салфеткой.       — И зачем же ты украл у моего друга Виссарика парня? — со смехом спросила я, обхватила Влада ногами со спины и провела пальцами по его сексуальной эспаньолке.       — Его парень — местная блудница вавилонская, — Влад дёрнул из коробки салфетку. — Он был нужен мне для прикрытия — подтвердить гей-имидж.       — И что случилось с твоим имиджем, что его потребовалось подтверждать?       — У меня был фиктивный партнер, асексуал. Долгое время мы с ним успешно рассказывали всем легенду, что у нас свободные отношения. Однако, по несчастливому стечению обстоятельств, слухи о его асексуальности всё же просочились и мне пришлось срочно искать прикрытие, чтобы никто не заподозрил меня во вранье, — он снял презерватив и завернул его в салфетку.       Он что, не гетеро-?...       — Так ты?... — начала я.       — Ты думаешь, у геев так встает на женщин, как у меня? — ответил он вопросом на вопрос, словно прочитав мои мысли.       — А пирсинг в правом ухе зачем?       — Говорю же: имидж. Градоначальник у нас гей и своим доверяет больше... Я буду снимать сережки, если они тебе не нравятся.       Вот так, ему не всё равно. Удивительное дело.       — Но, Яна, учти, я плохой любовник, — сказал он, надевая китель.       Плохой любовник! Трижды организовал мне оргазм, а потом еще выполнял тут акробатические этюды из Кама-сутры.       — Ты издеваешься? — спросила я вслух.       — Я к тому, что меня пасут, вызывают среди ночи в рейды, отправляют в неожиданные командировки.       — Это можно пережить. Когда-то ведь ты дома бываешь.       — Бываю. Но если ты решишь продолжать... И захочешь, чтобы я тебе помогал, мы не сможем нигде появляться вместе — это вызовет подозрения. Будем встречаться либо тут, либо на конспиративных квартирах, — он скомкал салфетку с презервативом и выкинул в ведерко для мусора под туалетным столиком, где возле зеркала лежал коробок спичек с логотипом гостиницы «All Seasons», которая дала нам пристанище сегодня и которой суждено было превратиться в наше постоянное любовное гнездышко.       Влад резким движением открыл стоявшую у зеркала пол-литровую бутылку Нарзана, наклонил ее по очереди над двумя стеклянными стаканами и протянул один из них мне.       — А если я решу продолжать... — Я засмотрелась на его отражение в зеркале и стукнулась зубами о толстый стеклянный край. — Ну, ты понимаешь что... И спрошу у тебя совета по поводу следующего шага...       — Я посоветую тебе временно залечь на дно и не делать резких движений.       — Надолго залечь?       — До Нового года. А там градоначальники сменятся и тебе будет легче осуществить любые твои планы.       — А что будет, если продолжить сейчас?       — Разозлишь гусей. Они бросятся спасать Третий Рим и щипать твоих близких. И поскольку высоких покровителей у тебя, в отличие от Стеллы Григорьевны, нет, многие могут пострадать. Виссарик с его огородом на крыше в первую очередь. Да что там, даже Еве Евгеньевне может прилететь расправа. Она ведь только женщин на работу берет — там как раз на гендерную дискриминацию тянет. И Эльдара Гафаровича может задеть по касательной как ее бывшего мужа. На него тебе, скорее всего, наплевать, а вот на конкубину его — наверное, нет. А если его активы арестуют, то и ее новая жилплощадь накроется медным тазом — кредит за квартиру он еще до конца не выплатил. Петра Алексеевича твоего могут уволить за аморалку с мальчиками на рабочем месте. Ну, а Янина Павловна — твоя прямая соучастница. Марию Алексеевну скорее всего не тронут — из уважения к ее возрасту — но ей хватит переживаний за единственного внука, о котором она своей умирающей дочке заботиться обещала.       — Вот это осведомленность у тебя…       — Работа такая, Ян. И я-то, понятное дело, хода всему этому не дам, но если тобой заинтересуются люди посерьезнее, они миндальничать не станут и будут безжалостно бить по твоим слабым местам… А теперь извини, милая — мне пора возвращаться в контору, я и так уже задержался, а мне еще надо зайти купить смартфон и сделать новую сим-карту. Тебе новый телефон завтра пришлю — твой ведь тоже пришлось уничтожить. Прости, милая... — Он быстро поцеловал мне руку.       — Ты извиняешься за телефон?       — Нет — за то, что втягиваю тебя в эти конспиративные игры.       — Но ты ведь не виноват, я же сама...       — Сути дела это, увы, не меняет, — отозвался он со вздохом, а в спальне начал истошно трезвонить городской телефон. — Уже названивают. Как дети малые — шагу без меня ступить не могут...       Он ушел в спальню, откуда через мгновенье донесся его раздраженный голос: «Откуда я знаю, почему у вас там абонент недоступен? Я телефон в кабинете оставил. Расслабиться мне можно в свой обеденный перерыв? Я, по-вашему, не человек, что ли?»       Мы вышли не на террасу, а сразу в коридор внутри здания. Влад захлопнул дверь в апарты и посмотрел на меня:       — Отсюда пойдем по очереди. Ты первая. По коридору направо — вызовешь лифт и поедешь на первый этаж. Ну, а там пройдешь через ресторан в лобби и на улицу. На выход, гражданка Орлова.       Я кивнула и пошла по коридору — ноги у меня были как будто ватные. Вот и кнопка лифта. Какой приятный звук, когда лифт приезжает — похоже на колокольчик.       Этаж 28       Двери лифта открылись, в кабине, уткнувшись в смартфон, стоял какой-то мужчина. Я встала рядом с ним. Двери закрылись и лифт поехал вниз, моргая номерами этажей на табло. Надо же, он смотрит на ютьюбе «Тёмного дворецкого». Похоже, второй сезон. Точно — Клод, отведав крови Сиэля, пренебрегает лежащим в крови Алоисом. Неканон, конечно, но готичненько. А я сегодня осталась без смартфона. Ого, а волосы у меня так и остались распущенными. Подстричься, что ли, покороче? А вдруг Владу не понравится?...       В наш чат я его, конечно, из соображений конспирации добавить не могу, но фактически он двенадцатый мужчина с моей стороны. Я прямо как Иисус с апостолами!       Сначала мы уничтожим дискриминацию женщин в Третьем Риме, потом — в Петрограде, а потом — во всей стране. А там, чем черт не шутит, можно и до Магистрата с Владом прогуляться. Надо сделать себе букет из моих любимых розовых гвоздик — они будут отлично смотреться на фоне его формы цвета “navy”. А платье у меня будет черное. Получится готичненько. И плевать на суеверия — я люблю черный цвет.       Этаж 1       Двери открылись и я вышла из лифта — любитель аниме вышел вслед за мной.       Сергей Матвеевич       А реконструкция в Александро-Невской лавре, похоже, не закончится никогда. Тоже, что ли, бюджеты какие-то осваивают? Даже вход на Никольское со всех сторон обложили грудами стройматериалов. Ладно, ваш же бог вам судья, а мне пора на свидание в город мертвых. Поворот направо во вторую аллею — к могиле, над которой рыдают три каменные плакальщицы. Твой отец окружил тебя женщинами даже после смерти — так хотел показать всем вокруг, что ты приземлился на нашей голубой планете случайно, из любопытства, и имел несчастье попасть в лапы порочного темного лорда Сергея Левицкого. Темному лорду не исполнилось тогда и двадцати двух и он был готов повсюду носить златокудрого пришельца в своих порочных лапах, чтобы ноги ветреного ангела не касались земли. Ну, здравствуй, Мишенька, боль моя... Я положил к ногам плакальщиц охапку бордовых гвоздик. «Сережа, посмотри, какие они клевые — цвета свеклЫ!» Я еще, идиот, каждый раз спорил с тобой до хрипоты по поводу ударения в слове “свЁкла”, а надо было вместо этого тебя целовать. Кто же мог знать, что времени нам было отпущено так мало... Зато теперь мы вместе уже двадцать лет. Посмертно. Кажется, это “фарфоровая свадьба” — такая же хрупкая, как живые цветы цвета свеклЫ на ноябрьском ветру. Я твой вечный вдовец, златокудрый юноша?       Суровый родитель присоединился к тебе ровно через год в результате сердечного приступа. Я всë ещё ненавидел его и на похороны не пошел, а потом мне попалось где-то в сети его последнее интервью, в котором он говорил, что чувствует вину перед тобой. Он сказал, что упустил тебя, потому что не женился после смерти твоей матери во второй раз и лишил тебя женской заботы, которую ты и пытался получить “у разных людей”. Сквозь толстый слой асфальта моей неприязни вдруг пробился тогда росток сострадания к этому несчастному человеку, который всего лишь хотел скинуть на меня часть непосильной ноши с надписью “вина”. И ведь я тоже нашел тогда для себя козла отпущения и скинул на него часть своего груза. Но был ли я виноват перед тобой, ангел мой? И если да, то в чем? В том, что по молодости лет не выдержал твоих бесконечных уходов в закат? В том, что хотел от тебя верности, на которую ты был органически неспособен? В том, что не закатал живьем в асфальт твоего любовника-спортсмена до того, как он поделился с тобой чертовыми таблетками? В том, что не распознал в твоей смс-ке крик о помощи и не приехал тогда к тебе на три часа раньше? Был ли там этот крик? Был ли он там, Миша? Или ты просто случайно принял лишнюю таблетку? Ты не можешь ответить мне. Никто не может мне ответить. Кроме меня самого. А я — самому себе не друг, а палач. За что я казню себя двадцать лет? За что мщу этим мальчикам, которые как две капли воды похожи на тебя внешне и при этом совершенно другие внутри? А они зачем-то терпят. Все, кроме одного, который нашел в себе силы уйти, не дожидаясь, пока моя травма сожрет его. Может, хватит уже тебе людоедствовать, Левицкий?

* * *

      — Фамилия у конкубины не менялась — значит, не отзываем, — сказал операционист, щелкая проводной мышкой и глядя в гигантский напоминающий телевизор монитор старого компа.       Да, отдел расторжения конкубинатов при Магистрате в Девяткино оснащен не так хорошо, как его третьеримский собрат...       — Кольцо забираете? — операционист посмотрел на меня.       — Да.       — Имущество какое-то оспариваем? Но учитывайте, Сергей Матвеевич, в Петрограде господин может оспорить только движимое имущество конкубины. Больше, увы, ничего вернуть не получится. Законодательство поменялось при новом градоначальнике, — он развел руками.       — А давайте оспорим движимое. Что там у Геннадия Геннадьевича имеется?       — Мотоцикл он две недели назад приобрел в кредит — Honda Shadow Phantom. Хорошая лошадка, — ответил он, пощелкав мышкой, и потрогал два серебряных кольца в правом ухе.       — Первый взнос за его кредит как раз на мои средства был сделан, — сказал я.       — Понятно. Частая история в наших палестинах. Кроме того, жена Геннадия... — он посмотрел на экран компьютера. — Геннадьевича неделю назад получила вспоможение от Магистрата как многодетная мать — полтора лимона рубликов.       — Что, четверо у них уже?       — Да, — мой визави поправил собранные в хвост волосы и снова взглянул на экран: — Мавра Геннадьевна появилась на свет месяц назад.       — И почем нынче железные кони японского производства?       — Вы зрите в корень, Сергей Матвеевич — миллион триста, если новый.       — Мерзавец, — процедил я сквозь зубы.       Операционист сочувственно посмотрел на меня и потрогал пальцем тонкие губы.       — Смотри́те, Сергей Матвеевич... По инструкции, я должен выехать на изъятие имущества в трехдневный срок с дня, который следует за днем расторжения конкубината. Но выходные не учитываются, значит, отсчет начнется с понедельника.       Я вздохнул и подумал, что мне придется отказаться от идеи проучить Гену, так как еще одной поездки в Петроград она явно не стоит. Операционист тем временем посмотрел в свой громоздкий компьютер, потом — на часы и снова обратился ко мне:       — Но, я вижу, что у вас третьеримская прописка. Значит, вы у нас проездом и, наверное, до понедельника вам ждать не с руки...       — Вы читаете мои мысли.       Он покивал в ответ:       — Я... могу произвести изъятие сегодня, а оформить его на вторник. Я смотрю, тут недалеко товарищ проживает, на бульваре Менделеева. Пешком дойти можно.       — Сколько я буду должен вам за услугу?       — Нисколько. Я это из личных причин, — он встал из-за стола, подошел ко мне и сказал шепотом мне на ухо: — Ненавижу гетерасов.       — Обожглись?       Он взглянул в окно и снова молча покивал головой, а затем снял с напольной вешалки в углу черную кожанку, надел её, выпростав наружу темно-серый капюшон толстовки, и одним движением застегнул молнию.       Я встал с обтянутого дерматином стула, поправил шарф и застегнул пальто. Щелчок выключателя погрузил кабинет в гибернацию ноябрьских сумерек, а мы с моим проводником по очереди вышли по светлой дорожке на полу в залитый светом коридор.

* * *

      — А ведь я говорила ему, что не доведут его заднеприводные до добра, — проговорил недовольный женский голос, обладательницу которого скрывала от меня обшарпанная дверь.       — Гражданка, за языком следите! — резко одернул Генину супругу мой операционист. — Я, между прочим, гей и сейчас впаяю вам штраф за оскорбление пристава при исполнении.       — Ой... Это я ляпнула чего-то. Извиняюсь я.       — Ляпнула она...       — Ну, не подумала и ляпнула.       — Вы лучше вот о чем подумайте: по статистике, восемьдесят пять процентов женатых мужчин…       — Восемьдесят пять — это много или мало?       — Много — семнадцать из двадцати, — объяснил пристав. — Так вот, семнадцать из двадцати мужчин, вступающих во внебрачные связи с другими мужчинами, сами-то как раз нижние, а не верхние. Так что вполне может быть, что заднеприводной как раз ваш Геннадий Геннадьевич.       И ещё какой!       — Зачем же вы его так оскорбляете? Что он вам сделал? Отказал, что ли? — возмущённо отозвалась супруга стопроцентного заднеприводного.       — «Ты... отказала мне два раза», — с усмешкой продекламировал пристав.       — Я не отказывала.       — Да я не про вас... Это я песню цитировал, — пристав на несколько секунд замолчал. — Где мотоцикл-то? В гараже?       — В каком гараже! Он с него не слезает, только что не спит поперек седла. Укатил на работу на своем железном коне.       — Адрес офиса продиктуйте. Только очень вас прошу, без вранья — я всё по базе проверить могу.       — Пехотинцев Витгенштейна, дом семь, — ответила Генина жена.       — Ясно. Счастливо оставаться.       — И вам.       Обладатель чёрной кожанки усмехнулся, а деревянная дверь с обшарпанной обивкой захлопнулась и спешно закрылась на замок, словно стремясь заглушить раздавшийся изнутри истошный детский плач.       — Пойдемте. Это тоже тут недалеко, — обратился ко мне мой проводник.       Мы вышли к лифту и он нажал на кнопку.       — А почему вы сам ездите на изъятия? Вы же вроде операционист, — поинтересовался я.       — Кадров не хватает — приходится совмещать.       — И как вам?       Он усмехнулся:       — На работу мечты не тянет. Знаете, как в народе называют приставов?       — Не приходилось слышать.       — Мытари.       — Не самое приятное наименование. Понимаю вас.       — Может, перейдем на “ты”?       Двери лифта открылись.       — Давай, — ответил я, заходя в кабину.       — А ты чем занимаешься? — он снова нажал на кнопку.       — Я редактор в книжном издательстве.       — И как тебе?       — Как раз работа мечты.       — Повезло.       Двери лифта открылись и мы вышли сначала в подъезд, а потом — на улицу.       — А хобби есть у тебя? — спросил мой спутник, когда мы покинули прилегающую и пошли вдоль улицы.       — Есть, — усмехнулся я.       — Модели самолётов клеишь, что ли? — спросил он со смехом.       — Души склеиваю флоггером.       — Ты мастер НТП?       — Ага.       — Значит, сам бог послал тебя мне.       — Какой из?       — Думаю, это была богиня. Темная.       — Астарта?       — Кали, — ответил он с улыбкой.       Мы вышли на освещенную фонарями парковку возле какого-то офисного здания.       — Вот мы и пришли. Где же... А, вон наша хондочка. Светленькая какая — действительно похожа на фантом. Сейчас будет веселуха. Готовь попкорн, мастер, — он с силой пнул мотоцикл ногой в мощном ботинке на толстой подошве, а железный конь стал издавать истошные звуковые сигналы, которые походили на поскуливания раненого зверя. — Сейчас ему на брелок придет сигнал и скорее всего смс-ка на телефон, и он выскочит на парковку.       Словно в ответ на слова моего спутника, стеклянная дверь бизнес-центра распахнулась, оттуда выбежал взмыленный Гена и направился прямиком к нам.       — Добрый вечер, Геннадий Геннадьевич! Пристав Алфеев, — пристав достал удостоверение и сунул его Гене под нос. — Вот, конкубинатик ваш господин Левицкий расторг и хочет забрать своё имущество.       — Здрасьте, — буркнул Гена, нажимая на брелок и отключая жалобный скулеж, а затем повернулся ко мне: — Сережа, какого черта? Решил мне отомстить? У меня четвертая дочка только что родилась, я кручусь как белка в колесе, а ты тут со своими изъятиями.       — Кольцо для начала верните, Геннадий Геннадьевич, — проговорил пристав.       — Так я не ношу его...       — А это, между прочим, нарушение закона о конкубинате. За это штраф предусмотрен в размере пяти МРОТ.       — И сколько нынче у нас один МРОТ?       — Десять тысяч рубликов. На пять умножаем — получаем сумму штрафа.       — Нехило. Пятьдесят штук за отсутствие какой-то гайки...       — Это не гайка, а кольцо образца ФТ-61, с камушками.       — Сережа, какого...       — Вы, Геннадий Геннадьевич, ко мне обращайтесь. Я тут посредник между вами и господином Левицким.       — Да вы-то что...       — Кольцо будем возвращать? — настаивал посредник.       Гена нехотя снял с большого пальца левой руки кольцо и протянул его приставу — тот внимательно осмотрел сверкающую камнями гайку, на которую я потратил полгода назад двенадцать МРОТ, кивнул и протянул мне, а я убрал её в карман.       — Теперь — ключи от мотоцикла.       — А кредит за него кто будет выплачивать? — спросил Гена с усмешкой.       — А на кого он оформлен?       — На меня.       — Значит, вы и будете.       — А рассекать на нём будет он?       — А вы как думали? Любили кататься — люби́те и господина своего возить.       — Так он уже расторг конкубинат.       — Значит экс-господина. Нервы ему мотали? Вот ему теперь будет компенсация.       — Так у него и прав на мотоцикл нет.       — Зато у меня есть.       — А вы ему кем приходитесь?       — Приставом. Приставлен к нему Магистратом.       — Может, вы ему и другие услуги оказываете?       — Может, и оказываю.       — А волосы отрастили такие длинные, чтобы ему было удобнее их на руку наматывать?       — Завидуйте молча, Геннадий Геннадьевич. У вас-то стрижка.       — У нас дресс-код на работе — с волосами нельзя...       — Так что насчет ключей? — пристав снял с волос заколку и тряхнул головой — чёрные блестящие струи полились по его плечам, точно смоляной водопад, и мне сразу захотелось до них дотронуться.       Гена с завистью посмотрел на обладателя роскошной гривы и протянул ему ключи. Похоже, невозможность отрастить волосы огорчала его едва ли не сильнее, чем изъятие мотоцикла.       — Отлично, — отозвался пристав.       — Да уж... — пробормотал Гена. Я вспомнил резкий тембр голоса его жены и приобнял пристава за плечи.       — Что, Сережа, уже хочешь... поскорее домой? — спросил черноволосый красавец, прижимаясь ко мне.       — Да, дорогой. Твои волосы так заводят всегда... — я провёл рукой по его волосам и почувствовал, что сказал чистую правду.       — Ты мой жеребец! Потерпи, сейчас домчимся домой на мотоцикле твоей экс-конкубины и я тебе сделаю, как ты любишь... — он повернулся спиной к Гене, улыбнулся и подмигнул мне. — А ты меня в процессе за волосы потаскаешь, как я люблю.       Я притянул бойкого пристава к себе и стал целовать — его губы сразу ответили мне, а руки — принялись скользить по моему загривку.       — Э, вы чего? Уж до дома потерпи́те. А то как подростки в пубертате, — сказал Гена таким тоном, словно как раз хотел, чтобы мы предались страсти прямо посреди парковки на седле его мотоцикла.       — Ох, Гена, видел бы ты меня в пубертате... — отозвался красавец, откидывая назад прядь своих роскошных волос, а я подумал, что он, наверное, был в пубертате разбивателем сердец. И, похоже, с тех пор мало что изменилось.       — Почему одним всë — и волосы, и это самое, и даже мой мотоцикл, а другим... — с досадой пробормотал Гена.       — У всего есть цена, — усмехнулся пристав, собрал свою гриву в пышный хвост и перехватил заколкой, которая напоминала пружинку, а затем вынул из правого кармана джинсов голубую бандану и повязал её на голову.       — Что, любимый, поехали? — обратился он ко мне — я кивнул в ответ и расстегнул пару нижних пуговиц на пальто, чтобы удобнее было седлать железного коня. В последний раз я ездил на мотоцикле как раз с Геной и конек у него тогда был поскромнее.       Пристав вставил ключ в замок зажигания и повернул его — новая Генина лошадка отозвалась бодрым ржанием. Прогрев двигатель, байкер убрал подножку и перекинул ногу через седло. Я расположился за ним на довольно узком сиденье.       — Пассажирское тут, увы, совсем без изысков. Но нам не так далеко ехать, — сказал водитель.       Интересно, куда мы едем? Ладно, разберемся по дороге. Пусть Гена думает, что мы направляемся в любовное гнездышко.       Верховая езда продолжалась до ближайшего пустыря, где белая хонда встала у стены заброшенного гаража под качающимся на гибком подвесе фонарем. Бодрость у меня в штанах последовала примеру японской лошадки и мы с моим проводником, не сговариваясь, спешно приступили к продолжению спектакля, который начали перед Геной и который был таким же искренним, как мое желание потрогать длинные черные пряди.       — Распустишь волосы? — проговорил я на ухо байкеру, отрываясь от его губ и сползая губами на его шею.       — Понравились? — спросил он и распустил черную завесу по плечам.       — В жизни не видел такой роскошной гривы.       — Ну, давай, ковбой, попробуй объездить меня, — мы синхронно достали из карманов я — резинку, а он — белый тюбик. — Но я тот еще мустанг, с норовом.       Он расстегнул ремень и уперся ладонями в стену над железным конем, я спустил с него его широкие джинсы и изрядно заляпал их лубрикантом, а потом расстегнул свои джинсы, надел резинку, отвесил мустангу обжигающий шлепок по крупу и три минуты вжимал его в стену над черной кожаной обивкой белого Фантома. Черная кожанка мустанга с приятным звуком елозила по седлу, а шелковистые пряди скользили у меня в руке.       Когда я пришёл к финишу, ветер стих, а замерший на одном месте фонарь стал щедро поливать нас сверху белым светом, словно гигантский душ. Я подставил лицо свету и подумал, что намотал сегодня на руку не только черную гриву дикого мустанга, но и узду своей судьбы, заставив норовистую кобылицу свернуть с проторенного пути. Напряжение последних дней также, наконец, разрядилось. Как же хорошо...       Задравшееся вверх вместе с левой рукояткой руля зеркало отразило мое лицо, которое не отражало ничего и было похоже на гипсовую маску. Значит, он был прав, когда говорил, что по мне непонятно, хорошо мне или нет.       — Ты как там, жив, мустанг? — спросил я, отстранился от норовистого коня и снял резинку.       Очень кстати у меня в кармане пальто бумажные платочки... Витины. Он, по-моему, без пачки платочков даже по квартире не ходил.       — Намекаешь на “маленькую смерть”, ковбой? — рассмеялся мустанг. — Всё отлично. Мне понравился твой стиль. Вот этот вот шлепок вначале...       — Повторить?       — О да...       “О да” повторялось после каждого соприкосновения моей руки с перстнем с его прохладной кожей. Как же я люблю, когда стонут во время порки... В оказавшемся около стены правом зеркальном кружке отражалось искаженное истомой лицо моего новообращенного саба, а в левом — снова мое лицо, которое выглядело примерно так же, как его. Значит, сюда защитная маска не добралась. Как же хорошо, что хоть где-то осталось живое место. О да...       — Если ты рукой такое вытворяешь, представляю, что ты можешь сделать флоггером.       — Хочешь попробовать? — я протянул ему пачку салфеток, словно угощал сигаретой.       — Похоже, Новый год на моей улице наступил на сорок дней раньше, — улыбнулся он, сунул в карман скомканную салфетку и, подпрыгивая, натянул джинсы.       — На тридцать девять дней раньше, — уточнил я.       — Не вижу принципиальной разницы — числа всё равно сакральные, — он усмехнулся и застегнул ремень с большой серебристой пряжкой.       — Во время бичевания разница принципиальна.       — И в чем же она?       — В древности в качестве наказания часто приговаривали к сорока ударам плетью. Превышать это число было опасно для жизни провинившегося, поэтому экзекутор перестраховывался и намеренно наносил лишь тридцать девять ударов.       — Я смотрю, ты плотно в Теме. Что возьмешь за сеанс?       — Ты уже расплатился. Авансом, — усмехнулся я.       — Первый мастер, который берет плату авансом.       — И большая статистика у тебя?       — Ты одиннадцатый на моем пути. И это я не беру в расчет всяких шарлатанов, которые желают под видом НТП заполучить одноразовый секс. Им вообще несть числа. Но и вычислить их легко.       — И что же, ни с кем из десяти нешарлатанов у тебя не сложилось альянса?       — Большинство из них были недоучки. Мне всякий раз удавалось спутать им карты и вмешаться в их персональный миф первым.       — Откуда ты про всë это знаешь? — поинтересовался я.       — Я тщательно изучил «Руководство по НТП для начинающих» и могу с уверенностью сказать, что многие из так называемых мастеров на самом деле как раз начинающие, которые даже не дочитали до конца «Руководство».       — И как тебе оно? — снова усмехнулся я.       — Это лучшее из того, что я читал об НТП, а прочел я немало. Но даже такой книги недостаточно, чтобы научиться помогать людям.       — И что же еще нужно?       — Чуткость. Внимание к деталям. И умение сопереживать, — он собрал волосы в хвост и повязал поверх свою бандану. — Куда едем дальше?       — Мне нужно заскочить в филиал издательства. Хочу узнать, научились ли там делегировать полномочия.       — Какой адрес?       — Университетская набережная, 13.       — Считай, что мы уже там, ковбой.       Выйдя из филиала, я почти сразу увидел через дорогу фигуру в кожанке и широких джинсах. Пристав сидел на парапете спиной ко мне, обхватив рукой коленку. Бледный фосфоресцирующий свет освещал его откуда-то справа и было сразу не разобрать, исходил ли он от фонаря или от полной луны, которая левитировала над рекой и словно стекала с неба, оставляя в темных водах сияющую дорожку.       Как только я ступил на зебру, созерцатель повернул голову и молча показал мне ладонь в знак приветствия. Я подошел к нему и облокотился на парапет у его ног:       — Как дорога до Девяткино и обратно?       — Знаешь, я столько раз наблюдал, как луна отбрасывает в Неву светящуюся дорожку, но так и не смог привыкнуть к этому зрелищу, — сказал он, глядя на воду. — По сравнению с ним любая моя дорога — ничто.       — Да ты философ.       — Город располагает. Здесь всюду какие-то интересные места, даже мистические, — мечтательно сказал он. — Ваш «Памятник», кстати, прямо напротив «Медного Всадника».       — Владелец специально искал такое место. Да и само здание — памятник архитектуры 18 века — флигель и манеж Первого кадетского корпуса.       — Мне больше по душе те кадеты, у которых после первого слога был дефис. А все эти дворянские сынки... — он снова махнул рукой, словно отгонял надоедливую муху.       — Выступаешь за равенство?       — За равенство, свободу слова и совести. За всеобщее избирательное право и независимый суд.       — Тогда мы с тобой по одну сторону баррикад. Только вот упомянутая тобой «Партия Народной Свободы» после февральской революции быстренько отказалась от либерализма в пользу диктатуры.       — Время было смутное.       — Кишка у них была тонка. Когда запахло жареным, их лидеры быстренько откочевали за кордон, бросив своего верховного правителя Колчака в лапах большевиков из Иркутского военно-революционного комитета, которые его и расстреляли без суда и следствия почти сто лет назад.       — Я смотрю, ты и тут в теме.       — Люблю историю. Хотя согласен с Гегелем, что она учит лишь тому, что люди ничему у нее не учатся, — усмехнулся я.       — Пессимисты вы с Гегелем.       — Реалисты… Пойдем? — добавил я, ощущая, как усталость наваливается на меня и начинает ныть в пояснице. Мой собеседник ловко спрыгнул с парапета, а я выпрямился и одернул рукава пальто.       — Каков наш маршрут?       — Идем ко мне в «Метрополь». Тут недалеко — на 2-й линии, — ответил я, а он удивленно поднял брови. Неужели не слышал раньше про «Метрополь»?       — Пошли вдоль набережной? — предложил он. — Я хочу еще немного посмотреть на воду — она меня успокаивает.       — Что, поездочка не самая приятная? — я взглянул на него, а он махнул рукой в ответ.       — А у тебя как прошло? Научились в твоем «Памятнике» делегировать полномочия?       Я тоже молча махнул рукой. Чтобы там чему-то научились, нужно стоять над ними и контролировать.       — Ты в командировку приехал? — снова спросил он.       — Я приехал на кладбище. У одного человека сегодня годовщина смерти.       — Соболезную. Давно он умер?       — Двадцать лет назад. Но я помню всё, как будто это было вчера.       — Значит, близкий был человек.       — Даже слишком.       — Что с ним случилось?       — Передозировка.       — Наркотики?       — Кодеин.       — Обезболиться хотел...       — Да. Но перестарался и отправился туда, где боли нет совсем, — ответил я со вздохом.       — Думаешь, там... ничего нет? — он указал пальцем левой руки на небо.       — Этого я не сказал. Но, думаю, боли там нет. Это было бы слишком жестоко.       Мы подошли к сфинксам, которые в лунном свете походили на гигантские надгробия. Как же я устал от могил...       — Пойдем отсюда.       — Пойдем, — отозвался он.       Я скрестил руки на груди, а мой перстень поймал лунного зайчика.       — Что означает твое кольцо?       — Уже ничего, — я снял перстень и с размаху швырнул его далеко в воду, где плавился лунный свет.       — Сколько досады в твоем жесте.       — Досады? — переспросил я.       — Да. А чему ты удивляешься?       — Ты назвал досадой то, что я называю злостью.       — Злость — лишь пена на поверхности воды — под ней, в глубине, всегда скрывается какое-то другое чувство.       — Да? Я никогда не думал об этом.

* * *

      Мы благополучно добрались до моего люкса в «Метрополе» и прошествовали в ванную, так как мой новый знакомый сказал, что лучше всего его расслабляет пенная ванна.       — Так от чего ты хочешь излечиться? — я разделся первым и забрался в джакузи — на поверхности воды возвышались белоснежные пузырящиеся шапки, ради которых я извел и гель для душа, и шампунь.       — У меня синяя болезнь.       — Но я не заметил на тебе татуировок...       Он молча снял футболку, обнажив стройный торс, повернулся ко мне спиной — на ней были набиты два больших крыла, между которых красовалось в треугольнике, обращенном одной вершиной вверх, всевидящее око божье.       — Что она означает? — поинтересовался я.       — Я подумал, раз уж я изгоняю из НТП-шников демонов, возможно, я эдакий архангел Михаил — вот и решил крылья набить, — со смехом ответил он.       Не ангел Миша, а целый архангел Михаил...       — А от чего тебя защищает твоя синяя болезнь, архангел?       — Если верить Боулби, у меня расстройство привязанности. Я сближаюсь с людьми, а потом мне становится слишком горячо и я сбегаю, — он расстегнул ремень и снял свои широкие джинсы вместе с бельем. — Но разрывать связь тяжело, поэтому я иду к своему тату-мастеру, он добавляет мне еще парочку перышек на спину — я страдаю в процессе, как будто авансом, и нахожу в себе силы уйти.       — Улетаешь на своих окрепших татуированных крыльях?       — Я никогда не смотрел под таким углом. Спасибо за ракурс, Сережа, — сказал он, залез ко мне и положил на бортик свой телефон.       — А как зовут тебя?       — Давай без имени, мастер. А то ведь я сбегу и от тебя.       — Твой выбор. Какое у тебя стоп-слово?       — Кáли.       Вот это да! Я в ванне со смертью. Кончики татуированных перьев наползали ему на плечи и бицепсы, а на правой руке под таким пером угадывался тонкий шрам, как от пореза.       Я протянул руку и коснулся пальцами его плеча:       — Ты... режешь себя?       — Ты внимательный человек, мастер.       — Когда ты сделал это впервые?       — В двенадцать. Я осознал, что я гей, а родители...       — Не приняли... — я взял его под водой за руку.       — Мягко говоря, не приняли. Я тогда впервые порезал плечо и сбежал из дома.       — Сколько тебе сейчас?       — Тридцать три, — он вынул руку из воды и положил ее на акриловый бортик, а я заметил, что на указательном пальце у него отсутствует верхняя фаланга.       — Так ты родился в восемьдесят шестом?       — Ага, в апреле. 26-го числа.       — Повезло, — саркастически отозвался я.       — Не то слово. Матери ещё кесарево делали. Она мне потом всё твердила, что уродливые шрамы будут ей всю жизнь напоминать не только о моем рождении, но и о взрыве реактора в Припяти.       — Эх...       — А у тебя как с матерью?       — Никак. Меня воспитывала тетка.       — А мать — умерла?       Я покачал головой:       — Личную жизнь устраивала — не до меня было. Она вообще собиралась аборт делать, но срок пропустила.       — Надо же... Тогда ты можешь меня понять.       — Я могу лишь представить, что ты чувствуешь — переживания каждого человека уникальны.       — Ты первый мастер, который говорит подобное. Обычно все затирают про типовые травмы и общие для всех переживания.       — Я сторонник индивидуального подхода.       — Тогда ты, наверное, сможешь мне помочь.       — Чтобы я помог тебе, ты должен позволить мне подойти к твоей боли чуть ближе.       — В этом моя проблема, мастер. Мне больно от одного приближения.       — Но ты же сам пришёл сегодня на встречу со мной.       — Одна часть меня тянет меня к тебе, а другая...       — Покажи мне ту, другую.       Он взял с бортика свой смартфон, потыкал в него и протянул мне, на экране светилась «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи.       — Кто из персонажей этой фрески ассоциируется у тебя с той частью твоей личности? — спросил я.       — Тот, кто в центре. Он говорит: «Один из вас предаст Меня».       — Иисус боится, что я окажусь Иудой Искариотом?       — Он знает, что его предаст кто-то из двенадцати.       — Но я не Иуда.       — И почему Иисус должен тебе верить, незнакомец? — рассмеялся он в ответ.       — Ты сам сказал, что я одиннадцатый мастер на твоем пути, а одиннадцатым апостолом Иисус призвал не Иуду, а Симона Кананита. Так что если ты веришь в знаки...       — Я... верю тебе... Ты так откровенен со мной, хотя я по сути первый встречный...              Я нащупал руками его ступню под водой:       — Ты помог мне, я хочу помочь тебе в ответ.       Мышцы его стопы были твердыми как камень.       — Скажи, что всë это мне не снится.       — Тебе это не снится, Кали.       — Как зовут... твоего Защитника?       — Шива.       — Значит, я угадал про ковбоя, Тот, кто едет на белом быке Нанди, — отозвался он, сполз глубже в воду и запрокинул голову, упираясь затылком в белый бортик — пряди его волос зазмеились поверх белой пены, точно черные водоросли.       Свет в ванной несколько раз моргнул и выключился.       — Мы с тобой оказались во тьме Вселенной, — проговорил его голос с усмешкой.       — Никто и ничто не будет нас отвлекать, — я нащупал в темноте рычаг смесителя и выключил воду — воцарившуюся тишину нарушало только тихое шипение пены. — И какие чувства скрываются сейчас под этой пеной?       — Моя боль. И твое сочувствие. И если ты можешь мне сочувствовать, значит, ты сам хорошо знаешь, что такое боль. И от всего этого мне так горячо, словно я варюсь в котле с кипятком, — добавил он со вздохом.       — Всегда можно добавить холодной воды.       — Как?       — Отдалиться на время. Поверь, Кали, я смогу выдержать тебя. Ты получишь этот опыт и сможешь распространить его на другие сферы твоей жизни за пределами НТП. И твое желание сбегать перестанет быть таким жгучим.       — Я хочу уйти прямо сейчас, — он разблокировал свой телефон. В исходящем от экрана свете его лицо казалось синевато-серым.       — Добро, — спокойно ответил я и отпустил его ступню, проведя по ней пальцами.       — Дашь мне свой телефон? — неуверенно спросил он.              Я продиктовал ему цифры.       — Я набрал тебе, чтобы у тебя сохранился мой номер — он заканчивается на четыре пятерки.       — Добро. Выходи на связь, когда будешь готов, — отозвался я, а он кивнул, спешно вылез из ванны и натянул джинсы и футболку, прежде чем я успел сказать ему, чтобы он вытирался любым банным полотенцем.       Когда он надавил на дверную ручку, свет включился, а мой гость на мгновенье остановился и повел плечами. «Лети, архангел. Ты ничего мне не должен» — мысленно проговорил я, глядя ему в спину, а он открыл дверь и вышел.       Я подождал, пока за ним захлопнется входная дверь и выпустил воду из ванны. Ну что, Левицкий, мастерство не пропьешь. Но завтра его скорее всего накроет — будет выблевывать мое сочувствие и принятие, потому что необходимых ферментов для их переваривания у бедняги нет... Хорошо еще, если побежит новое перо набивать, а не шрамироваться в ванне. Ладно, попробую аккуратно подстраховать, если выйдет на связь. А вот самому общение лучше не инициировать, иначе улетит ещё дальше, раз даже имя своё не хочет называть. Но контакт установили — он послушался меня, когда стоял у двери. И ведь легкий парень, не психотик. Только вот Защитник у него не Кали, а архангел как раз. Зачем соврал? Недоверие или какой-то умысел? Но какая при этом мотивация лечиться! Я в своё время махнул рукой после третьего неудачного опыта. А в душу, кроме Вити с его Люцифером, вообще никого не пускал. Получается, я махнул рукой на самого себя? Вот тебе раз...       Я вылез из ванны, вытерся полотенцем и надел халат. Мыть руки или открывать окно мне не хотелось — энергетический шлейф моего гостя был мне приятен. Я, как всегда после сеансов, почувствовал сильный голод и стал соображать, где можно быстро поесть в начале одиннадцатого. Кухня в гостинице не работала, все кафе и бары в пятницу вечером точно были переполнены, поэтому я решил дойти до Макдональдса около метро Василеостровская. По пути я подумал, что в последний раз посещал оплот фастфуда в день знакомства с Лео.       Оказавшись перед светящимся экраном терминала, я даже присвистнул от разнообразия однотипных бургеров. Интересно, что из этого съедобно?       — Хотите помучиться со свободным выбором или желаете получить помощь? — спросил знакомый голос, а у меня под боком появился Кали.       — Помощь не помешает. Выбор — это хорошо, но не когда умираешь с голоду.       — Курица, говядина или рыба? — спросил он.       — Рыба.       Он потыкал в экран.       — Картошку будешь?       — Да. Самую гигантскую.       — Соус?       — Да. Возьми тот, который ешь сам.       Он снова потыкал в экран.       — Сок или газировку?       — Если сок хотя бы отдаленно напоминает сок...       — Апельсиновый — напоминает. Только надо брать средний.       — Тогда его.       — Коктейли, мороженое?       — Я не люблю ни то, ни другое. А ты уже успел поесть?       — Неа. Только зашел сюда — ходил вдоль реки.       — Тогда заказывай и себе — я угощаю.       — Нет уж, — ответил он, быстро потыкал в экран и молниеносно приложил к считывателю свою карту. На экране терминала высветились цифры “069”, я улыбнулся и мы пошли к одному из свободных столиков у окна.       — Я как чувствовал, что ещё встречу тебя сегодня, — сказал Кали, усаживаясь на обтянутый коричневым кожзаменителем диван.       Я молча усмехнулся в ответ.       — Но не думал, что ты ешь фастфуд, — добавил он, а я снова усмехнулся.       «Шестьдесят девять! Заказ номер шестьдесят девять!»       Кали вскочил из-за столика, забрал со стойки выдачи заказов наш поднос и вернулся ко мне:       — Бон апети, мастер.       Я снял с большого стакана прозрачную пластиковую крышку и отхлебнул сока, в котором ощущались кусочки апельсиновой мякоти:       — А ты... ходил вдоль реки, чтобы успокоиться?       — Да.       — Хотелось бритвочкой?       — Давно так не хотелось, — он стал жадно пить кока-колу из своего стакана.       — Всë нормально, Кали — это часть процесса. И раз тебя так быстро разобрало, значит, у тебя не монолитные защиты — мы быстро пройдем их и тебе станет легче.       Он кивнул, с сосредоточенным видом обмакнул несколько долек картошки в соус рукой с укороченным пальцем и отправил их в рот. Я последовал его примеру — соус ощутимо отдавал горчицей.       — Что с твоим пальцем? — спросил я.       — Неудачно пообщался с токарным станком.       — Давно?       — Лет десять назад. Может, двенадцать. А сколько ты уже практикуешь? — спросил он.       — Пятнадцать лет.       — Значит, ты стоял у самых истоков НТП?       — Можно и так сказать.       — Что для тебя самое сложное во время сеанса?       — Мысленно не озвучивать свои догадки по ходу дела.       И этот навык иногда переходит у меня и в обычную жизнь.       — А почему этого нельзя делать? — спросил Кали.       — Вторая сторона может их услышать. Ты ведь услышал про архангела, когда выходил из ванной.       — Ты же сказал мне об этом вслед.       — Я не говорил, я громко подумал.       — Черт... Значит, ты слышал, как я подумал, что у меня встанет, когда ты стал массировать мою ступню...       — До этой минуты не слышал, — улыбнулся я.       — Черт...       — Там бывают моменты, в которые между участниками устанавливается телепатическая связь. Но когда именно такой момент наступит, предугадать сложно.       — А про смерть в ванне — это ты сказал или подумал?       — Подумал.       — Тогда мы квиты, — улыбнулся он, поднял свой стакан, словно предлагал тост, и отпил из него.       — Как называется тот бургер, который ты мне заказывал? — спросил я.       — Филе-о-фиш. Двойной.       — Я хочу ещё один такой, — сказал я, поднимаясь из-за стола.       — Сиди, я сейчас тебе принесу.       Я смотрел, как он ловко тыкает в экран. Что, Левицкий, оказывается, брюнеты тоже бывают в твоем вкусе? Я достал телефон, отыскал среди неотвеченных вызовов номер, который заканчивался на четыре пятерки, и добавил в список контактов имя “Кали”.       — Держи, — рука с укороченным пальцем опустила на стол передо мной бело-голубую коробочку, а её обладатель сёл на своё место и стал весьма эротично слизывать белую шапку с рожка с мороженым, который держал в другой руке.       Я с удовольствием впился зубами в мягкие бургерные булки, с не меньшим удовольствием продолжая наблюдать за шоу с мороженым.       — Слушай... А если я хочу оставить тебе чаевые за хорошо сделанную работу? — спросил он.       Я проглотил кусок филе-о-фиш и почувствовал, как мои губы расползаются в улыбке:       — Натурой?       — Ну не бургерами же, — усмехнулся он.       — Тут, Кали, как в любой сфере обслуживания — клиент всегда прав, — я снова вонзил зубы в бургер.       — Какую технику ты любишь?       — Эфкимо, — ответил я с набитым ртом.       — Значит, сам мороженое не ешь, а другим предлагаешь, — засмеялся он и лизнул мороженое снизу вверх. — Так?       — Ты знаешь толк в мороженом.       — Могу расширить твои диапазоны в этой области. Например, с помощью «Крыльев бабочки», — он продемонстрировал на мороженом, на что способно романтическое насекомое.       — Как насчет «Шелкового водоворота», горячий парень?       — Легко. Если ты любишь выкручивающие движения. На мороженом их, правда, не покажешь — тут надо сразу губами, языком и руками.       — Я не пробовал.       — Ты отстал от жизни, мастер.       — Я надеюсь наверстать.       — Пойдём обратно в гостиницу? Только предлагаю взять еды “с собой”.       — Давай. Люблю людей с хорошим аппетитом, — отозвался я.       — Тебе снова филе-о-фиш?       — Возьми мне то же, что себе. Но только побыстрее, а то...       — Уже стоит? — улыбнулся он, а я показал большим пальцем на часы на стене — они показывали почти полдвенадцатого (очень кстати).       — Люблю людей с хорошим чувством времени, — отозвался он и пошел делать заказ на кассе, так как все сенсорные экраны уже были в отключке.       Примерно через час мы лежали почти в такой же отключке поперек кровати у меня в номере. Выяснилось, что бабочки в водовороте нравятся мне ничуть ни меньше, чем привычное мороженое.       — Как ты насчет поесть? — предложил Кали. — Я дико голодный.       — Чайник поставить? — спросил я.       — Давай. А я достану еду.       Рядом с чайником обнаружились пакетики чая с чабрецом и порционный мед в пластиковых ванночках. Знак Вселенной?       Когда я поставил две чашки на столик между двумя креслами, там обнаружились две уже знакомые мне бело-голубые коробочки.       — Я подумал, что уже сто лет не ел филе-о-фиш, — сказал Кали с улыбкой. — Ну, а ты просил взять тебе то же, что и мне.       Я притянул его к себе и долго целовал в губы. Чай остыл, но меня это совершенно не огорчило. Кали сказал, что вообще предпочитает пить чай только холодным, иначе он всякий раз обжигает язык.       Потом бабочки повторили свой номер “на бис”, а я показал Кали, на что способны мои руки без спанкинга и флоггера.       Когда утром я разлепил глаза в 8:30, Кали рядом не было. Наверное, снова накатило на него и он упорхнул. Я сел в кровати, положив под спину подушку. Как же хорошо... Зеркало справа от меня отражало довольного жизнью человека. И почему мне так хорошо? Потому что от меня не ждут того, что я не в силах дать?       Дверь открылась. «Завтрак в номер» — произнес знакомый низкий голос, а на одеяло рядом со мной опустился огромный поднос, заставленный всякой аппетитной снедью. Я улыбнулся, а Кали улегся на кровать рядом с подносом, положив голову мне на бедра.       — Я думал, ты ушёл, — сказал я, поглаживая его по волосам.       — Надеюсь, ты не против, что я остался?       — Я очень этому рад.       — И я. Давай есть?       — А зачем ты солгал мне про Защитника? У тебя ведь не Кали, а архангел Михаил, — поинтересовался я, когда мы умяли завтрак и принялись за кофе.       — Как ты понял это? — встревоженно спросил он.       — Обратил внимание на детали. Ну, и когда ты затормозил у двери в ванной, я обратился к тебе “архангел” и ты меня послушался. А ведь уводил тебя именно Защитник.       — Зачем он делал это?       — Из лучших побуждений — чтобы уберечь тебя от боли. Лечение ведь предполагает и её.       Он вдруг сполз с кресла на пол и встал передо мной на колени.       — В чем дело? — удивился я. — Я не в обиде за обман. Я лишь хочу знать причину, по которой ты сделал это. Разъясни мне и мы закроем тему.       — Прости меня, Мастер Плетей...       — Так ты знаешь, кто я?       — Тебя здесь каждая собака знает. Ребята на ресепшене чуть не подрались за право отнести тебе завтрак, поэтому я и забрал у них поднос и сказал, что сам отнесу. Я... соврал про Кали, так как читал, что комплементарные Защитники могут создавать дополнительные трудности, и подумал, что ты заинтересуешься мною сильнее и возьмешься за мое лечение.       — Я бы и так взялся, Кали, я беру всех, кто ко мне обращается и с кем я чувствую резонанс.       — Не скажи. К тебе невозможно пробиться. Твои ассистенты бдят...       — У меня нет никаких ассистентов.       — А твой Семен Игнатьевич?       — У него нет никаких привилегий и полномочий... — меня вдруг осенила догадка, — Кали, он... взял с тебя за встречу со мной деньги?       Он молча опустил взгляд.       — Отвечай, черт тебя подери!       — Он запретил выдавать его, иначе он может отомстить.       — Я скажу, что выведал у тебя правду телепатически во время сеанса — он в курсе про это. Отвечай, сколько он взял с тебя?       — Тридцать.       — Чего тридцать — рублей, долларов, серебряников?! — вспылил я.       — Тридцать тысяч рублей. И сказал, что не дает никаких гарантий и что ты можешь в последний момент отказать или же вообще не приехать. Но я подумал, что ради встречи с тобой стоит рискнуть. Когда ты вдруг появился в Магистрате, я чуть не умер от счастья и решил, что надо договариваться с тобой напрямую. Он, кстати, обманул меня и сказал, что ты остановился в другой гостинице.       — Он назначил тебе день?       — Нет, сказал приходить ко входу в гостиницу к восьми вечера с пятницы по воскресенье и ждать там. Если повезет, ты позовешь меня в номер.       Лживые ублюдки паразитируют на моем имени! В романтическую поездку они, видите ли, отправились с чертовым Коллекционером!       — Кали, твоя банковская карта привязана к номеру телефона? — спросил я.       — Да.       — Симплекса карта у тебя?       — Да.       Я открыл банковское приложение, отыскал там номер телефона Кали и перевел ему со своего накопительного счета тридцать тысяч.       — Сережа, зачем?       — Я выплатил за него его долг, теперь он должен мне. А я — должен прикрыть эту мошенническую лавочку и изгнать торгующих из своего храма.       — Я хочу помочь тебе.       — На ресепшене были ребята покрепче?       — Да они там все как на подбор — четыре богатыря, в чешуе, как жар, горя.       — Прекрасно. Тогда звони им, пусть придут забрать у нас посуду.       Виктор Александрович       Я снял куртку, повесил ее на вешалку у входа, сунул ключи в карман брюк, а затем прошел по коридору с картинами и вышел в зал с левитирующей в невидимом саркофаге «Прозерпиной». Верхний свет был выключен — повсюду, словно болотные огни, горели лишь лампы подсветки. Прозерпина смотрела на меня через невидимые стены своего гроба грустными глазами, словно впавшая в сонный транс царевна из пушкинской сказки.       Помоги мне, Царица Тартара, дай мне терпение и спокойствие. И здравомыслие.       С тех пор, как мы с Владом познакомились, я молюсь уже во второй раз. Тот еще атеист — сразу утратил свою веру. В смысле, отсутствие веры. Вот так, Виктор Александрович... Ладно, надо идти к нему.       Дверь в маленькую спальню без окон была приоткрыта и оттуда струился розоватый свет и звуки песни.       Медовыми лугами       Ты убегаешь от меняаа. Оу-о-о       Никто из нас не знаеет,       Кто будет прав, кто виноваат       Знакомый голос у вокалиста…       Что я буду делать, если Влад там не один? И зачем бы он тогда стал сообщать вам, что едет в галерею, от которой сам же дал вам ключи, а, Виктор Александрович?       О-о-о – только времяаа!       Чему быть – не мииноваать.       Все равнооо – только времяаа       Все расставит по местаам.       О-о-о – только время!       Никому не укротиить,       Все равнооо властно времяаа! –       Удержать и отпустиить.       Похоже, это «Театр теней». Какое совпадение. И припев мелодичный, красиво оттененный женским бэк-вокалом.       Я постучал в дверь:       — Влад, это я. Можно мне войти?       — Да, — отозвался изнутри удивленный голос.       — Я решил приехать, хоть ты меня и не приглашал. Я прочитал твое сообщение и мне показалось, что тебе плохо...       Он сидел на краю кровати в полурасстегнутой рубашке, держа в руках стакан с жидкостью темно-янтарного цвета. На тумбочке стояла хорошо знакомая мне четырехгранная бутылка с черной крышечкой и надписью «Jim Beam Devil's Cut» и маленькое ведерко со льдом. Папа считал этот бурбон лучшим подарком и никогда не добавлял в него лед, говоря, что это надругательство над дьявольским Джимом. И мог за вечер уговорить один всю бутылку… А Влад, судя по глазам, выпил совсем немного. И, похоже, был тут один.       Не умеет время ждать.       Время дарит и берёт.       Громко виснет в тишинее,       Превращая камни в пыль.       Но живаа легендой быль       В память о тебе...       — Это ведь «Театр теней»? — спросил я, подходя к кровати и указывая на смартфон, который лежал рядом с бутылкой виски, исполняя роль музыкального центра.       — Да. Ты знаешь эту группу?       — Узнал о ней два дня назад. Такой мягкий баритональный тенор у вокалиста. Тембр его голоса, кстати, напоминает твой…       Из динамика раздался длинный проигрыш на электрогитаре, а потом снова зазвучал припев про время и его особую власть.       — Выпьешь со мной? — Влад указал на тумбочку, где стоял вверх дном чистый стакан.       Я кивнул, открутил черную металлическую крышечку на бутылке, сразу почувствовал терпкий древесный аромат, перевернул стакан и наполнил его на четверть. Розоватый свет от двух ночников напоминал освещение у меня дома, создавая доверительную атмосферу.       Я опустился на матрас, обхватив рукой гладкие стеклянные стенки:       — Влад, я сделал что-то не так?       — Дело не в тебе, — он стукнул своим стаканом о мой.       — А в ком же?       — Во мне, — он сделал глоток, а кубики льда громко звякнули.       Я тоже поднес стакан к лицу, но древесный аромат с нотами специй и фруктов вдруг оказался проглочен сладковато-пудровым запахом джомалоновского одеколона с шалфеем и солью. Какое-то обонятельное дежавю...       — У тебя... другой парфюм сегодня? — спросил я.       — Мой чувствительный мальчик... — Влад сжал в руке свой стакан, так что мышцы на его предплечье напряглись. — Это чужой парфюм, друг мой.       Спокойно, Виктор Александрович, сначала надо узнать подробности. Я сделал маленький глоток бурбона, но крепости напитка не почувствовал — он сразу раскрылся на языке тонами жженого сахара и мускатного ореха.       — Джомалоновские одеколоны заявлены как “унисекс”. Кто... носил этот? — спросил я.       — Une femme.       Уже легче. А то в воздухе сразу начал реять, как Тень отца Гамлета, призрак Левицкого...       — Там... есть место чувствам? — я глотнул еще дьявольского Джима и снова ощутил сладость — на этот раз с легкой кислинкой лесных ягод.       — Там есть место силденафилу... И акробатике — как на ковре во время тренировок, — он снова отхлебнул из своего стакана.       Забавно, конечно, что он тоже пьет голубые таблетки, но, в отличие от меня, с целью подстегнуть либидо, а не мортидо. Я представил, как мы вместе с ним принимаем каждый свои таблетки, запивая их бурбоном на либершафт. По крайней мере мне будет приятно. Почти до самого конца. Особенно, если он поцелует меня на прощанье с языком...       — Это... нужно для работы? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.       Влад кивнул.       — Потом мне противно, но... — он поморщился и прикрыл глаза рукой.       — Так будет всегда? Это еще одно условие? — взволнованно спросил я.       Спокойно, Виктор Александрович, не нужно так дергаться.       — Так будет до Нового года, пока не закончится мой контракт. Дальше у меня будешь только ты один.       С этого и надо было начинать!       — Ты бисексуал?       — Я гей. Я поздно осознал это, но с тех пор сомнений у меня не было.       — Но силденафил лишь усиливает уже имеющееся возбуждение и не может создать его с нуля...       И откуда я про это знаю? Ах да, гуглил в связи с Германом из «Шёлковой плети».       — С нуля его легко создают сайты с гей-порно в интернете. Или воображение. Или память. Если накануне ты обнимал прекрасного голубоглазого юношу, а он ласкал тебя в ответ.       — То есть ты... думал обо мне, когда...       Он кивнул и поставил стакан на поднос, а затем поднялся с кровати, подошел к стене, где висел гобелен с триптихом Россетти про Паоло и Франческу, и задумчиво потрогал его пальцами.       Неужели он всë-таки был с ней здесь? Я представил, как он переносит её на руках через порог спальни и осторожно кладет на кровать: «Я раздену тебя сам и ты станешь моей, Франческа»... Сделав еще глоток бурбона, я ощутил разом все сорок пять градусов «Дьявольской доли». Спокойно, Виктор Александрович, надо просто спросить у него прямо.       — Вы... Ты и она были здесь?       — Нет. Здесь моя келья, убежище. Я не приводил в эту комнату никого, кроме тебя. Потому что раньше не встречал никого, кого бы мне захотелось внести сюда на руках.       Вот так, Виктор Александрович, человек к вам со всей душой, а вы сразу стали подозревать его. Я поставил стакан на поднос, встал с кровати и тоже подошел к гобелену.       — Я понимаю, что прошу у тебя многого, — сказал он после паузы. — И понимаю, что ты можешь счесть меня подлецом...       Я приблизился вплотную к нему и коснулся пальцами его губ. Бусины на моем браслете тихо звякнули и сползли по рукаву моей белой рубашки, которая в свете ночников казалась розовой.       — Это значит, что я по-прежнему могу их целовать? — спросил он, обдавая мои пальцы горячим дыханием, словно сказочный дракон.       — Да, но при одном условии.       — Говори.       — Обнови свой парфюм. Я хочу чувствовать только корень ириса и османтус. И никакой соли и шалфея.       Его взгляд потеплел.       — Я сейчас приму душ и обновлю духи, — он обхватил мою руку поверх манжета рубашки и сильнее прижал мои пальцы к своим губам.       Распахнув дверь настежь, он направился направо по коридору, откуда буквально секунд через двенадцать послышался плеск воды. Я вышел из комнаты, тоже прошел по коридору и нажал на ручку геометрической формы.              Передо мной предстал светлый интерьер в китайском стиле. На полу на роскошном бежевом ковре соприкасались клювами, точно в поцелуе, две огромные ярко-синие птицы. На подоконниках около двух небольших закрытых плотными светлыми жалюзи окон красовались две белые пузатые вазы с голубым растительном орнаментом. Вдоль стены под окнами располагалась большая прямоугольная ванна из белого камня. Слева от ванны, в душевой, отделенной от остального пространства прозрачным стеклом, стоял Влад. Стеклянная преграда, разделенная на множество маленьких сегментов, была украшена росписью: две рыбки, черная и белая, изогнулись в позе “69”, повторяя очертаниями Великий предел. Значит, его философия совмещения берет начало в даосизме. Надо будет перечитать «Дао дэ цзин»...       — Ты тоже пришел сюда, — сказал хозяин ванной, не оборачиваясь — его атлетичная спина была почти полностью покрыта густой пеной.       — Хочу помочь тебе избавиться от посторонних запахов, — отозвался я, снимая через голову безрукавку.       — Присоединяйся, друг мой, — ответил он, а я скинул рубашку и поочередно избавился от ботинок, носков, брюк и трусов — браслет я решил не снимать.       — У тебя фигура, как у Дискобола, — произнес я, заходя за стену с рыбками.       — Если я скажу тебе про твое сходство с Бельведерским, ты сочтешь меня банальным?       — В нашем случае, Дискобол, слово “банальный” таит в себе скрытые смыслы. И весьма интригующие, — ответил я со смехом, обнимая его сзади и скользя пальцами по его рельефному торсу.       — Предлагаешь раскрыть интригу? — он завел руки назад и обхватил меня за бедра.       — По-моему, для тебя это уже не секрет. Но я всё еще могу поведать тебе несколько тайн губами, — проговорил я ему на ухо, спускаясь рукой к уже ожившему у него пониже пояса упругому объему. — Разумеется, не только на ухо.       — Скорее расскажи мне свои тайны, дивный юноша, — рассмеялся он.       — Сначала дай мне смыть с тебя эту пену дня.       Я полил из лейки душа на него и на себя — мыльная вода отправилась прямиком в канализацию, унося с собой остатки шалфея и соли. Off you go, une femme. Vade retro!       — Ты... пользовался сегодня резинкой... на работе? — спросил я.       — Разумеется, друг мой. Я никогда не пренебрегаю средствами защиты в подобных случаях.       — Тогда, я думаю, мы можем обойтись без неё, — ответил я, протискиваясь между стеклянной стенкой и его бедром.       — Разве это не восхитительно, а? — он обхватил меня за талию и крепче прижал к себе.       Когда я коснулся коленями кафельного пола, Влад дотянулся до большого махрового полотенца и протянул его мне со словами «Там твердо».       — Где именно? — спросил я с улыбкой, глядя на него снизу вверх.       — Везде, — он махнул рукой и засмеялся.       Посмотрим, что сделает его твердость еще тверже. Надо же, на вертикальные движения почти не реагирует. А если языком по всей длине? Nope. Попробуем сместиться повыше, в район короны. Тут ему, похоже, просто щекотно… Вот почему он так скептически отозвался тогда о фроттаже, а я был бы непрочь попробовать, кстати... Так, попробуем пока интенсивнее рукой, чуть подкручивая по часовой стрелке, а не просто вверх-вниз… Струи воды из верхнего тропического душа стекали по телу прекрасного Дискобола и по моим волосам и спине, а бусины у меня на запястье приятно позвякивали. Влад оперся обеими руками о белые кафельные стены, словно собирался делать отжимания от угла, и издал негромкий стон. Кажется, я на правильном пути. А давай, милый, я добавлю к рукам ещё и губы. Против часовой стрелки. И буду касаться тебя ими чуть ниже твоей супер-чувствительной короны.       — Это восхитительно, друг мой...       Как же с ним легко — реагирует и телом, и своим приятным голосом. И говорит такие приятные слова.       — Да, продолжай...       Продолжаю, милый. Как же сладко ты стонешь — бальзам для ушей... My fucking God, I'm gonna come too... Oh yeaaah...             Свет от ночников заливал комнату и окрашивал два наших белоснежных халата, свисавших с подлокотника кресла, в нежно-розовый.       — Я... сделал тебе больно? — спросил Влад, прижимая меня к себе.       — Нет, что ты! Всë было замечательно... — я положил руку ему на грудь и почувствовал учащенное биение его сердца.       — Я не про секс, а про наш разговор до того, как мы переместились в ванную.       — Аа…       Верь! Смелей, кидай монету!       Нить судьбы в иглу продета,       И не будем больше об этом…       Все, прости, душа раздета,       Вспоминай и ты об этом,       И пусть зима опять станет летом!       — Твое “Аа” означает “Да”? — уточнил он.       — Да, — ответил я.       — Прости меня.       Все простил, все простил тебе я,       И отпустил летать       — За меня ответил вокалист «Театра теней», — усмехнулся я.       — И дальше он поет про разорванное сердце... — Влад тяжело вздохнул и прикрыл глаза рукой. — Почему жизнь так любит быть ироничной?       — Что ты имеешь в виду?       — В последний раз мне приходилось соприкасаться с парфюмом pour femme десять лет назад. Тогда я был один и всë происходившее казалось мне увлекательной игрой в Джеймса Бонда. Потом необходимости в шпионских играх долгое время не возникало. А теперь, когда мне, как никогда, хочется наносить на себя лишь селективный аромат pour homme, — он взял мою руку и поднес к своим губам. — Я вынужден отрывать себя от него и изображать что-то pour une femme.       — Давай не будем больше об этом. В конце концов до Нового года осталось всего сорок дней.       — Тридцать девять.       — Еще лучше.       — Еще лучше будет, если ты меня поцелуешь, не дожидаясь боя курантов и новогоднего обращения градоначальника, — отозвался он, притягивая меня к себе за шею. Я ощутил одновременно аромат корня ириса, ноту розового перца, чуть горьковатый вкус дьявольского Джима на его языке и караван мурашек, который быстро поднялся вверх по моему хребту.       — Знаешь, мне всегда казалось странным, что с новогодним обращением выступают градоначальники, — сказал я, когда вкус дьявольского Джима покинул мой рот после продолжительных лобзаний.       — Почему? — удивился Влад.       — Они ведь, по сути, свадебные генералы и ничего не решают.       — В проницательности тебе не откажешь, — усмехнулся он. — И кто же, по-твоему, должен поздравлять усмехнулсянарод с праздником?       — Принцепс. Ведь именно он является главой государства и верховным главнокомандующим — de jure и de facto. То, что он играет с нами в прятки, ничего не меняет — он остается тем, кто он есть.       Влад молча потрогал свою эспаньолку, а я ощутил исходившую от его шеи ноту замши.       — Как называется твой парфюм?       — «Incognito».       — Он эффектно раскрывается на тебе. Хотя, если честно, я ни на ком его раньше не слышал. Что это за бренд?       — Rouge Bunnie Rouge, — задумчиво ответил он.       — Дашь послушать из флакона?       — Здесь у меня только атомайзер. Но дома в шкафу для парфюмерии можешь в любой момент взять четырехгранный флакон темного стекла с черной крышкой, — его глаза отрешенно смотрели куда-то в сторону двери.       — Спасибо. А мы... останемся ночевать тут?       — Думаю, да. Уже поздно, — он взял в руки смартфон и взглянул на часы на экране. — Тут, правда, кровать узкая — придется спать практически в обнимку.       — И почему это совершенно меня не пугает? — я улыбнулся и погладил его по плечу.       — Чудо ты мое голубоглазое... — его взгляд потеплел. — Что будем есть?       — Я ем практически всё. Кроме баранины.       — Тогда, может, стейки из мраморной говядины и фрукты на сладкое?       — Nice.       — Сейчас пожарю, — он встал с кровати и накинул халат. — Подождешь здесь или пойдешь со мной?       — Пойду с тобой.       — Захватишь мой смартфон? — попросил он, направляясь к двери. — Какое счастье, что ты непривередлив в еде.       Я тоже встал, надел халат, взял в руки его телефон, из которого раздавался энергичный проигрыш, и пошел вслед за хозяином дома направо по коридору, мимо двери в ванную.       — Пусть подышит, — Влад положил на шуршащий светло-коричневый кусок пергаментной бумаги два подернутых по периметру тонкой паутиной жира темно-красных куска.       — Что это за стейки? — спросил я.       — Стриплойн. Какую тебе прожарку?       — Медиум.       Он поставил на плиту большую сковородку с толстым дном, чиркнул спичкой и включил газ.       — Минут через пятнадцать будем ужинать. Не возражаешь, если мы сядем за стол в зале с Прозерпиной?       — Я только “за”. Картины — отличный дижестив.       — Как тебе легко угодить, — он натер мясо крупной солью и перцем и обмазал оливковым маслом. Его руки действовали так ловко и уверенно, что мне самому захотелось оказаться в них. Снова.       — А твой предыдущий партнер не отличался сговорчивостью? — поинтересовался я, когда куски мяса приятно зашкварчали на дне сковородки.       — Угодить ему было практически невозможно, — Влад вымыл руки и вытер их льняным полотенцем. — Будь добр, поставь таймер на телефоне на пять минут.       Я кивнул, несколько раз коснулся экрана и поставил таймер на 4 минуты и 52 секунды.       — Где вы встретились с ним? — спросил я.       — В Петрограде. Пять лет назад, — он плотнее затянул завязки своего чёрного фартука.       — Как это произошло?       — Я забрал его у одного извращенца. По сути, он мне его продал.       — Надо же...       — Да, там история в духе готических романов и аниме «Темный дворецкий». Алековы родители были должны этому господину деньги и не придумали ничего лучше, чем отдать ему мальчика. Алек на тот момент был ещё несовершеннолетним, его родители переживали, чтобы его никто не растлил, и поставили условие — он должен остаться девственником. Господина ростовщика это не смутило, у него были на Алека свои планы.       — Какие?       — Организовать закрытое шоу для пресытившихся другими видами увеселений vip-клиентов. Оно называлось «Последний девственник Петрограда» и Алеку была отведена в нём главная роль.       — Что ему нужно было делать?       — Надевать бутафорский хвост и исполнять роль мальчика-русалки в наполненном шампанским контейнере из прозрачного стекла. Зрители платили большие деньги, чтобы посмотреть на него.       — Надо же... А ведь Юнг считал русалку символом секса без проникновения.       — Символическое проникновение всë же имело место — кто-то кидал в контейнер деньги, драгоценности, кто-то мастурбировал, а потом совершал эякуляцию прямо на стеклянные стенки. При мне один из посетителей пытался забраться в контейнер сам.       — Какой-то бестиарий... И животные явно находились не внутри стеклянной клетки, а вне её.       — Увы, друг мой.       — Но что делал среди них ты?       — Я пришёл туда из любопытства.       Таймер зазвенел, Влад перевернул щипцами один кусок на сковородке.       — Ещё на две минуты, — скомандовал он.       Я поставил таймер снова и положил телефон на стол экраном вниз, а вокалист «Театра теней» после короткой мрачной увертюры запел про безумный взгляд и терпкий яд желаний.       — Тебе было любопытно посмотреть, как выглядит последний девственник? — спросил я с усмешкой.       — Мне было любопытно, чем живёт мой... Чем живёт обеспеченный народ Петрограда. Собравшиеся там люди могли позволить себе многое, но позволяли себе только скотство.       Яд манит, яд взрывает,       Играет яд без правил       — И сколько же ты заплатил за прекращение этого скотского шоу?       — Тридцать тысяч долларов.       — На наши девятьсот тысяч... Люди пять лет назад стоили дешево, — отозвался я со вздохом.       — Да, бедный мальчик-русалка ушел по цене подержанного японского мотоцикла. И, насколько я знаю, часть из этих денег досталась безутешным родителям ихтиандра, которые сразу с радостью согласились отпустить его в Третий Рим.       — Две минуты закончатся через пять секунд, — сказал я, а таймер послушно отсчитал положенные пять мгновений и принялся издавать сигналы. Влад перевернул второй кусок.       — Ещё три минуты, — сказал он, а я опять поставил таймер.       — Как всë это мерзко. Разумеется, не таймер, а история про Алека.       — Мерзко, друг мой, но, увы, это частая история в последние годы. Нравы нынче...       Ну, конечно — o tempores, o morae.       — И кто в этом виноват? — спросил я.       — Ты еще спроси, что делать, — усмехнулся он.       — Что делать, как раз понятно — вкладывать больше денег в образование, особенно школьное. Если бы у учителей были достойные зарплаты и вменяемые учебные планы, они бы сеяли разумное, доброе и вечное с гораздо бóльшим рвением.       — Но ведь воспитание происходит в семье, — возразил Влад.       — Это верно. Только, чтобы эта семья воспитала достойного человека, ее членам нужно сначала самим где-то научиться моральным нормам. А ты говоришь, что нравы нынче... Значит, у своих родителей они этому точно не научатся.       — Дело говоришь, — задумчиво ответил он.       — Три минуты через пять секунд, — сказал я, а таймер снова подтвердил мою правоту.       Влад подцепил готовый кусок мяса щипцами и положил его на свежий кусок пергамента.       — Ещё две минуты. Таймер можешь не включать.       Я кивнул в ответ.       — Влад, а почему... вы с Алеком разошлись? Ты сказал тогда, в машине, что он тебя разочаровал. Что именно он сделал, если не секрет?       — Нарушил нашу с ним договоренность.       — И ты вот так сразу прогнал его, после пяти лет совместной жизни?       — Нет. Я дал ему шанс в двухнедельный срок доказать мне свою лояльность.       — Под лояльностью ты подразумеваешь верность?       — Скорее, честность. Со мной. И с самим собой. Но он продолжил играть в подковерные игры и в конечном счёте самого себя обманул.       — Что будет с ним теперь?       — С ним всё будет в порядке. Я купил ему квартиру, помог устроиться на работу и получить образование. Он также будет ежемесячно получать что-то вроде отступных.       — Это благородно с твоей стороны, — отозвался я. — Осталось пять секунд.       — Главное качество благородного мужа — человеколюбие, — Влад посмотрел на меня, а затем подцепил щипцами второй кусок мяса и положил его на пергамент.       — Так считал Конфуций.       — Приятно иметь дело с умным человеком, — он поднес мою руку к своим губам. — Да еще и с хорошим чувством времени.       Крупинки соли и веточки розмарина превратили куски жареного мяса на белоснежных фарфоровых тарелках с позолочеными краями в изысканный натюрморт, а я сразу вспомнил строчки из детской песенки «Lilies are white, rosemary's green, If you are king, I will be queen». Влад нахмурился — наверное, сильно проголодался.       На срезе мясо у меня на тарелке было чуть розоватым, а на тарелке Влада — розоватым по краям и красноватым посередине — тандем medium и medium-rare. Я отрезал небольшой кусок, отправил его в рот и непроизвольно закрыл глаза — стейк таял во рту, будоража рецепторы и пробуждая в глубинах бессознательного память о поедании зажаренного на костре мамонта.       — Прекрасная “мраморка”. И прожарка тебе удалась, — сказал я, проглотив последний кусок импровизированного мамонта и промакивая губы тканевой салфеткой.       — Да, получше некоторых рибаев, — Влад быстрым движением разделил оставшийся у него на тарелке край стейка надвое и отправил половину в рот. — Хочешь? — он указал на последний кусок мяса на своей белоснежной фарфоровой подложке. Я кивнул, а он поднес на вилке остатки своего мамонта к моим губам.       — Чем больше я на тебя смотрю, тем сильнее мне нравится то, что я вижу, — сказал он, поддразнивая меня и не давая сразу снять с вилки аппетитный кусок. — И, вдобавок к другим твоим достоинствам, ты за весь вечер ни разу не залез в свой смартфон.       — Я привык уделять всё свое внимание тому, кто со мной рядом. Особенно, если за окном священный вечер пятницы, — ответил я с улыбкой, а рука Влада замерла и, наконец, предоставила мне возможность насладиться остатками его medium-rare.       — Пойдём обратно на наше узкое ложе, внимательный кавалер. Фрукты съедим прямо там.       — Фруктами ты от меня не откупишься, — рассмеялся я. — В спальне я предпочитаю исключительно прожарку “well done”.       — Девять минут при ста восьмидесяти градусах, — засмеялся Влад в ответ. — Значит, ты всë же гурман.       — Глупо не быть гурманом, когда с тобой в спальне шеф-повар, — ответил я, развязывая пояс на своем халате и демонстрируя, что мои биологические часы уже синхронизировались с часами на стене, которые показывали ровно половину двенадцатого.       Влад поймал мой обращенный на часы взгляд и улыбнулся.              — Разве такое чувство времени не восхитительно? — сказал он, проводя рукой по моей часовой стрелке. — Прекраснее могут быть только твои глаза с расширенными от удовольствия зрачками.       Караваны мурашек заспешили вверх по моему хребту, я скинул халат, окунулся в мурашки с головы до ног, взял со стола блюдо с фруктами и направился в спальню.

* * *

      Я проснулся еще до рассвета — по ощущениям, где-то в начале седьмого (сверить ощущения в комнате без окон и часов было сложно, а мой смартфон так и остался в кармане джинсов). Из коридора через открытую дверь проникал серый сумрак. Теплая рука обнимала меня за плечо, прижимая мое второе плечо к теплой грудной клетке. Влада, видимо, разбудили мои движения, он пошевелился, я погладил его по голове, прошептал «Go back to sleep, babe» и только потом понял, что на автомате произнес фразу по-английски. Я закрыл глаза, он прижался ко мне и сказал сквозь сон «Kocham cię», а я услышал свой голос, который ответил «Zajebiscie!», и снова открыл глаза.       Виктор Александрович! Вам в любви признались, а вы реагируете, как подросток! Быстро исправьтесь и скажите «Jak to miło».       — Jak to miło...       Jak to miło... Как жаль, что мне это снится. А, может, я уже умер? Значит, гей-рай всë-таки существует и туда принимают даже геев-атеистов... Вот уж лобби так лобби. Я снова закрыл глаза и погрузился в забытье.       — А откуда ты знаешь польский? — спросил Влад за завтраком, подливая мне кофе из антикварного мельхиорового кофейника.       Значит, это был не сон. Хотя, возможно, признание вообще было адресовано не лично мне, а слетело с его губ по привычке...       — У меня мать из Польши. Я родился и до трёхлетнего возраста жил в Кракове. Но я знаю лишь “кухонный” польский — благодаря младшему брату матери. Только вот она считала, что он плохо на меня повлияет, и не позволяла мне проводить с ним слишком много времени, поэтому мой словарный запас весьма скуден. Хотя, должен признать, от общения с дядей богаче стал бы только запас нецензурных выражений... А откуда знаешь польский ты?       — У меня отец поляк.       — А мать?       — Мать русская. Отец приехал в Третий Рим с дипмиссией, а она работала у них переводчицей — так они и познакомились.       — Служебный роман?       — Превратившийся в большую любовь. Через три года будут справлять золотую свадьбу.       — Ты не единственный ребенок в семье?       — Нет, у меня есть сестра на три года старше меня, — он намазал на тост сливочное масло и толстый слой джема и протянул мне.       — Спасибо. А твои знают про твою ориентацию? — подсушенный хлеб приятно хрустнул на зубах, а джем оказался сливовым.       — Я рассказал им почти сразу, как понял это сам. Родителям поначалу было трудновато принимать меня, но они втянулись. С моей работой было точно так же.       — Какие молодцы... — я откусил еще кусок тоста и запил его кофе.       — А твоя мама в курсе про тебя?       — Влад, я сам-то оказался в курсе всего пару недель назад... — я поправил очки и отвел взгляд.       — В этом нет ничего страшного, — он погладил меня по руке. — Я вообще окончательно осознал только в тридцать три.       — Это обнадеживает.       — Не переживай, друг мой, — он приобнял меня за плечи. — Главное, что ты это понял, и стал выстраивать свою жизнь с учётом нового знания. Хотя могу представить, каково тебе сейчас... Но ты можешь рассчитывать на мою поддержку.       — Спасибо. Пока я неплохо справляюсь сам. А если перестану, всегда можно записаться к психологу.       — Чудо ты мое голубоглазое... — он погладил меня по щеке. — Ты всë делаешь правильно, друг мой. Я в свои двадцать шесть мог только мечтать о подобной рассудительности.       — С трудом могу себе представить такое.       — О, я был без царя в голове. Родители натерпелись от меня. Особенно, отец. Я всë с ним состязался, хотел доказать, что я лучше.       — И как, доказал?       — Он дипломат, Витя, поэтому позволил мне вдоволь наиграться в сорви-голову, а потом доказал, что состязаться нам не за что — каждому своё.       Уменьшительная форма моего имени прозвучала из уст Влада как-то особенно ласкательно.       — Мудро, — сказал я вслух.       — Он вообще интересный человек — эрудированный, хороший собеседник. Вам будет о чем с ним поговорить.       Так, похоже, меня скоро ожидают смотрины.       — Сегодня поедем к ним. Хочу вас познакомить.       Неожиданно скоро. Хорошо, что я вчера побрился. Влад глотнул кофе и провел рукой по своей эспаньолке. Интересно, он ее сам поддерживает в таком ухоженном состоянии или для этого есть специально обученный человек?       — Во сколько отправляемся? — спросил я вслух.       — А сейчас машину мою подгонят и поедем. Отец не любит официоз, поэтому я езжу к ним сам, без водителя.       — Тогда я пошел одеваться, — сказал я, допивая кофе, и с досадой подумал, что зря не захватил вчера с собой атомайзер с ветивером.       — Можешь идти в гардеробную, там есть большое зеркало, — проговорил он мне вслед, быстро касаясь пальцами экрана смартфона. — И небольшой подарок для тебя. Дверь напротив ванной.       Я забрал из спальни одежду и прошёл по коридору в гардеробную — она оказалась неожиданно просторной и светлой, благодаря большому окну, которое было в несколько слоев завешено светлыми тюлевыми занавесками. Справа в открытом шкафу неровно висели вешалки с рубашками, несколько пиджаков и отдельно — брюки. Под стеклянной крышкой тумбы над верхним ящиком виднелись ячейки, в которых гнездились скрученные в неровные ракушки галстуки — одному из них прищемили свисающий через бортик бордовый язык. А ведь это же мой галстук — я забыл его здесь в день нашего знакомства и так про это и не вспомнил... Я коснулся пальцами яркого атласа, а потом провёл рукой по рубашкам и пиджакам — какие мягкие, приятные на ощупь ткани. Но мне надо одеваться. Натянув джинсы и накинув рубашку, я посмотрел на себя в большое зеркало, которое висело на стене слева. Там же, но чуть ближе к окну находился туалетный столик, на нём ближе к стене стояло несколько флаконов с парфюмами, а на углу лежала прямоугольная серебристая коробочка, обвязанная чёрной атласной лентой, под которой скрывалась знакомая надпись черными буквами «Tom Ford Grey Vetiver». Вот вам и парфюм, Виктор Александрович... Я аккуратно подцепил ногтем прозрачную пленку, открыл серебристую крышку с клапаном, отогнул черную защитную мембрану и наклонил коробочку над ладонью — прохладный плоский флакон матового стекла с цилиндрической серебристой крышкой выехал из своего футляра и лег мне в руку приятной тяжестью. Я кинул коробочку на столик, положил рядом очки, снял с флакона серебристый колпачок, несколько раз надавил на головку пульверизатора, распыляя благоуханную жидкость у себя над головой, и закрыл глаза. Меня накрыло мурашками и ароматическим облаком, которое переливалось сладковато-пряной нотой имбиря, горечью сухого ветивера и густыми отзвуками амбры, которую явно приготовили, чтобы умастить снятое с креста тело Богочеловека. Jesus fucking Christ, how wonderful this whole thing is...       Когда я открыл глаза, из зеркала на меня, помимо моих, смотрели ещё и карие глаза Влада. Надо же, он прямо у меня за спиной, а я даже не почувствовал, как он там оказался. Я повернулся к нему и положил руки ему на шею:       — Jak to miło... Dziękuję ci bardzo.       — Na zdravie.       — А какой парфюм наденешь ты?       — Я надену твой, — ответил он.       — Нанести тебе?       Он молча кивнул в ответ и поднес мою руку к своим губам. На его шее парфюм сразу стартовал богочеловеческой амброй, чем привёл меня в крайнее возбуждение, которое быстро распространилось по всему моему телу, включая часовую стрелку — она снова синхронизировалась с настенными часами, показывавшими без тридцати минут полдень.       — Машина... может подождать? — спросил я набальзамированного мною Богочеловека.       — Пусть весь мир подождет, — отозвался он, обнял меня за талию и стал нежно касаться губами моей шеи.       Моя одежда быстро оказалась на полу, слева от нее легли пиджак, футболка-поло и джинсы с трусами, а справа на ковре — мы с Владом в уже опробованной нами позиции «Проход гарда “бабочка”».       — Слушай, засос у меня на шее видно? — спросил я, когда тренировка на ковре синхронно пришла к финалу и мы оба так же синхронно застегивали джинсы.       — А он так и не побледнел со среды?       — Неа. Стал ярко-фиолетовым, — отозвался я, разглядывая свою шею в зеркале. Влад тоже посмотрел на мою шею — уже не в зеркале — и провёл по ней своими теплыми пальцами.       — Если ты дергаешься, я могу отправить кого-нибудь в магазин за тональником. Но если не расстегивать пуговицы на рубашке, будет совсем незаметно.       — Тогда я лучше застегнусь... Но сначала мне тоже надо надушиться, — я нанес парфюм на запястья и шею с обеих сторон.       — А что ты тут говорил по-английски, когда я вошёл? — Влад надел поверх оранжевой футболки-поло приталенный кожаный пиджак ярко-коричневого цвета.       — Эээ, куда именно вошел? — спросил я и закусил губу.       — В гардеробную, — улыбнулся он. — Когда я вошёл в другое место, ты шептал “Фак ми” — эту фразу я понял.       Я засмеялся и закрыл лицо руками.       — Так что там было до этого на языке Шекспира? — не унимался Влад.       — Я вроде про себя говорил...       — Нет, ты что-то такое бормотал вслух тоже про “факинг”.       Вот это да — то ли у меня уже все мысли вслух, то ли он владеет телепатией.       — “Jesus fucking Christ, how wonderful this whole thing is”? — спросил я вслух.       — Да. Что это значит?       — “Господи Иисусе, как же всë это замечательно”.       — Ясно, — ответил он с довольной улыбкой. — Я, к стыду своему, английский так и не выучил, знаю только французский. Ну, и польский.       — А я не знаю французского. Но обычно всë понимаю. Индо-европейские языки похожи, — я надел свою синюю вязаную безрукавку и одернул рукава рубашки.       — Это тебе так кажется с высоты твоей эрудиции... А откуда ты знаешь английский?       — Мое детство, отрочество и большая часть юности прошли в Старой Англии в городе... — я вдруг вспомнил про проверки, о которых он говорил мне в день знакомства, подумал, что ему наверняка уже известна моя биография, и осекся.       — В городе Дюнкерк в графстве Чешир, — продолжил Влад.       — Да. Ты уже в курсе...       — Факты твоей биографии мне известны, но мне интересны детали, которых в отчетах не бывает. Мама разговаривала с тобой дома по-английски?       — Через день. День — по-русски, день — по-английски.       — Можно попросить тебя об одолжении?       — Да.       — Переводи для меня то, что говоришь по-английски, хорошо?       — Без проблем, Влад.       — У меня... был неприятный случай, когда... — он отвел взгляд и потрогал мочку правого уха.       — Ты можешь ничего не объяснять. Я с радостью буду переводить для тебя.       — Спасибо, друг мой. По-моему... мы отлично смотримся вместе, — добавил он, снова поворачивая меня к зеркалу.       Я взял с туалетного столика очки, а затем увидел в отражении двоих людей, одетых в контрастные цвета, но с одинаково довольным выражением на лицах. Встретив такую парочку где-нибудь на улице, я бы подумал, что этим двоим хорошо в обществе друг друга.

* * *

      Влад включил поворотник, хотя дорога была пуста, точным изящным движением повернул руль по часовой стрелке и съехал со СКАДа на Калужское шоссе.       — Будь добр, посмотри, нет ли у меня новых сообщений в телеграме.       — Снимешь блокировку экрана? — попросил я, протягивая ему смартфон.       — У меня нет блокировки. Я считаю её бесполезной. Кому надо, залезет всë равно, а честный человек без разрешения всë равно не полезет.       — Резонно, — ответил я и нажал на иконку с бумажным самолетиком. — Одно сообщение от Степана и одно — от Лëни.       — Прочитай, что пишет Лëня, — Влад включил поворотник, хотя других машин на дороге по-прежнему не было, бросил взгляд в зеркало заднего вида и перестроился в крайний левый ряд. Справа остался указатель поворота на Хованское кладбище — сюда мне предстоит ехать через месяц, на годовщину смерти отца. Он умер в день Рождества — такая ирония...       — Тут голосовое, Влад. Включить? — спросил я водителя.       — Странно. Он обычно не присылает голосовые. Ладно, включай.       Я нажал на кнопку и из динамика телефона донеслись сначала не то стоны, не то всхлипывания, а потом — ноющее “Клооод”.       — И сюда добрался... — со вздохом сказал Влад, а всхлипывающий голос продолжил: «Клод, я буду есть твои жирные стейки. И смотреть с тобой на твоих толстых теток в галерее... И брошу курить, Клод. И буду спать с тобой на одной кровати в обнимку, как ты любишь. И пойду с тобой на твою тренировку в зал. Только верни меня обратно, Клод. Я не могу...»       — Выключи это, друг мой. И подержи телефон, я сейчас наговорю голосовое, — я зажал кнопку записи звука и поднес телефон поближе к его лицу.       — Лёня, что еще за подковерные игры, а? Еще раз увижу такое сообщение в твоем чате, перейдем с тобой на общение по смс. Как дети малые, ей-богу. Всё, отбой, — я отпустил кнопку. — Отправь это сообщение и удали предыдущее, адресованное Клоду.       — А кто такой Клод? — спросил я и нажал на кнопку с изображением мусорного бака.       — Клод Фаустус. Персонаж аниме «Темный дворецкий». Демон контракта.       — Он ведь тоже из второго сезона? Как этот... Алоис?       — Да. Ты смотрел это аниме?       — Я смотрел только первый сезон, который снят по оригинальной манге, второй сезон считается неканоном... А в каких отношениях этот Клод с Себастьяном Михаэлисом?       — Они враги. И соперники — оба желают заполучить душу юного Сиэля.       Никогда бы не подумал, что он смотрит аниме.       — Я вообще-то не фанат аниме, — добавил он, словно прочитав или мысли. — Смотрел только второй сезон «Темного дворецкого» — ради Алека — чтобы лучше понять его.       — И как, помогло?       — Нет, — усмехнулся он. — Мы слишком разные. Он не мог даже спать со мной на одной кровати. Жаловался, что ему то слишком жарко, то слишком тесно. Ему всë со мной было «слишком».       — А мне в самый раз.       — Я вижу. Поэтому и сказал тебе утром то, что сказал, — он протянул руку и сжал мою.       Значит, его слова таки были адресованы мне.       — Прости, что я странно отреагировал. Твои слова застали меня врасплох и я не знал, как ответить...       — Ответишь, когда будешь готов. Я не тороплюсь, — он положил руку обратно на руль и сильнее надавил на педаль газа.       Неужели он и правда влюбился в меня? И готов ждать, пока я дозрею?       — Спасибо, — я погладил его руку на руле и снова обратил внимание, что на шоссе вокруг нас нет ни единой машины. — Как сегодня пусто на дорогах.       — Выходной день — все спят, как субуриты, — усмехнулся Влад. — Прочитай, что написал в чат Степан.       Я опять залез в его смартфон и прочитал вслух сообщение: «Очень достойный молодой человек. Вежливый и доброжелательный».       — Это он про тебя, — отозвался Влад.       Я отложил телефон. Щеки у меня предательски горели. Влад, не отрывая взгляд от дороги, снова потрогал мою руку, а затем включил поворотник, перестроился в крайний правый ряд, сбросил скорость и свернул с шоссе на неприметную дорогу в зарослях деревьев.