Vade retro

Титания

      Витя       — Согласны ли вы, Владислав Игоревич, взять в конкубины Виктора Александровича?       — Да.       — А вы, Виктор Александрович, согласны стать конкубиной Владислава Игоревича и почитать его как своего господина, пока он не решит расторгнуть конкубинат?       — Да...       — Виктор Александрович объявляется конкубиной...       My fucking God, как же это унизительно...       Влад поманил меня к себе, я склонился над его троном, он закрыл мне правое ухо ладонью и вполголоса проговорил в левое: «В богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас».       Как же он напоминает на этом троне статую Линкольна из Мемориала Линкольну в Вашингтоне! И фрак очень ему идет...       — ...встаньте на колени и поцелуйте руку своему господину.       Я коснулся коленями темно-синей парчовой подушки с золотистыми кисточками на углах. Хорошо, что мама этого не видит...       Влад поднес пальцы левой руки поочередно к своим и моим губам, затем надел мне на палец правой руки кольцо, поднял за плечи и стремительно повел к выходу, прихватив из рук сотрудницы Магистрата наши паспорта и оба экземпляра договора. Как элегантно он превратил поцелуй подчинения в подобие воздушного… Но до чего же унизительна вся эта процедура. Каково было гордой Лиле преклонять колени и целовать руку ювелиру? И ещё это пошлое изображение прикованного золотой цепью за ногу купидона во всю стену... Хотя оно-то как раз кстати — конкубинат как попытка обуздать мимолётные плотские желания. И ведь “cupido” даже означает на латыни “желание”... Интересно, каким изображением украшена стена в зале регистрации браков — неужели там такой же китч, как в зале конкубинатов? Может, Левицкий был прав, когда называл всё это балаганом и отказывался в нём участвовать?       В вестибюле у лестницы стояли какие-то люди, видимо, ожидая, пока зал откроют после нас с Владом. Чуть в стороне от толпы я вдруг заметил знакомую фигуру в приталенном двубортном пальто с отложным меховым воротником — по обе стороны от нее стояли спиной ко мне двое блондинов. На мгновенье мне показалось, что Серёжа тоже увидел меня, но он сразу отвёл взгляд и, конечно, даже бровью не повел. Я как будто умер для него... My fucking God, человек, который считает конкубинат балаганом, прибежал в Магистрат 1 января, чтобы поучаствовать в шутовском шоу одним из первых. Интересно, он ждёт своего черногривого коня, с которым у него “временно”, или уже сменил его на этих двоих и будет обручаться с ними? С него станется и с двумя сразу. Хотя ничто не мешает ему дождаться коня и зарегистрироваться квартетом, тем более, что вставать на колени и целовать руку будет не господин Левицкий... А я — кажется, смещаю на него агрессию, которая предназначена моему новоиспеченному господину. My fucking God, здесь еще и Дима со своим грузином! Просто парад бывших... А грузин, кажется, был тогда на пикете. И, похоже, он-то меня заметил. Нет... Он смотрит... на Влада. И ведь он даже спрашивал тогда на площади у кого-то из легионеров, придет ли начальник, но я не придал этому значения. Интересно, что у него за дела с Владом? А Дима зачем-то тянет своего Кавказского пленника за рукав — ревнует, что ли? А в другой руке держит их с грузином паспорта. Вот так, друг мой, ты никому из них был не нужен... Ты был просто... Рука Влада приобняла меня за плечи, его другая рука держала листки с договорами и наши с ним паспорта. Ему я нужен. Нарцисс Саронский... Но как же это всё было унизительно: «Виктор Александрович объявляется конкубиной...» Какой стыд!       — Что с тобой, kochanie? — Влад придержал для меня стеклянную дверь, убрал наши паспорта во внутренний карман своего фрака и потрогал мою руку.       — Влад, я... чувствую себя таким униженным, — я закрыл лицо другой рукой. — Ей-богу, лучше быть просто любовником, чем всё это... Мне кажется, что ты теперь перестанешь меня уважать...       — Не смей, — он сжал мою руку. — Не смей даже думать так, понял? Садись в машину.       Он открыл для меня дверь «Кадиллака», который подогнали к самому крыльцу, а затем сел на велюровую обивку слева от меня и бросил взгляд за спинку сиденья, откуда доносилось посапывание Гарсона.       — Тебе... легко говорить, милый. Статус конкубины достался не тебе... — Сказал я, стараясь не смотреть Владу в глаза, так как мои глаза уже стали наполняться влагой.       — Я искренне сожалею, что тебе пришлось через это пройти, — он протянул мне бумажный платочек и нажал на кнопку на двери — непрозрачный экран быстро отделил нас от водителя, обеспечив приватность. — Как только Госсовет вернётся с каникул, мы изменим законодательство и поженимся как люди.       — И что? Меня объявят твоей женой?       — Мужем.       — «Объявляю вас мужем и мужем»?       — «Объявляю вас супругами».       — Да, так получше звучит... — Я вздохнул и промокнул глаза — трехслойная салфетка отлично справилась со своими функциями.       Я взглянул через окно на зависший справа от дороги вертолет:       — Куда мы едем, милый?       — В резиденцию в Путевом дворце, — отозвался Влад и погладил меня по волосам.              Почти одновременно справа от дороги показалось здание дворца, над куполом которого, словно черное крыло, развевался штандарт принцепса с одноглавым орлом. Влад тоже бросил взгляд в окно и нахмурился, а затем несколько раз коснулся экрана смартфона и поднес его к уху:       — Лёня! Какого черта у вас флаг уже гордо реет?... Да... Но только когда машина въезжает на территорию через ворота. Вы там память потеряли, что ли? Нет... Нет, ничего опускать не надо... Это я вас сейчас опущу всех по очереди, когда доеду до места... Как дети малые, — он вздохнул, поднял брови и снова коснулся экрана.       — Милый, это они от усердия, — я взял его руку в свои, а его взгляд потеплел. — Как там, кстати, у Лёни дела с нашей Брунгильдой? Она ответила на сообщения?       — Пока нет. Но прочитала их и не блокирует его контакт.       — Значит, шанс есть.       — Думаешь?       — Уверен. Особенно, если подключить тяжёлую артиллерию в виде цветов и подарков.       — Сделаем. Как сказать на языке цветов, что он влюбился с первого взгляда, а она его динамит?       — Подарить букет из лиловых и белых роз. Первые скажут «Я влюбился в тебя с первого взгляда, ангел мой», а вторые добавят «Но ты так холодна и безразлична».       — А как сказать «Я ни в чем не виноват»?       — Подарить небольшое деревце сосны. Но не ветви, а именно целое деревце — ветви означают «Ты всегда весела и беззаботна».       — Мне нужно освоить цветочный язык. Мне по душе такое выражение чувств, — он взял мою руку и поднёс к своим губам. — А от тебя сегодня пахнет розами. Ты раньше не надевал этот парфюм.       — Он называется «Герман казался мне тенью».       — От «Оранжевой республики»?       — Да, милый. Ты слушал этот аромат?       Влад кивнул:       — Он показался мне похожим на мой «Incognito», но очень уж сладким.       — Это на блоттере или на коже? — я коснулся пальцами его запястья и ощутил биение пульса.       — Консультантка распылила его в воздухе и поймала прямо стеклянным флаконом, — Влад усмехнулся.       — Наверное, хотела произвести на тебя впечатление… Его лучше слушать прямо на коже.       — Надо будет продегустировать. Вместе с тобой.       — Меня ты и так уже продегустировал, — сказал я со смехом.       — Я знал, что ты в моём вкусе. И, кто знает, может, «Герман» тоже окажется в моём вкусе, — он поднёс моё запястье к своему лицу. — На твоей коже он звучит иначе.       — Не так сладко?       — Ягодная нота больше отдает церковным вином, которое почти сразу переходит в ладан. Новое звучание… Не возражаешь, если мы послушаем новости? Сейчас начнется полуденный выпуск.       — Не возражаю. Как раз хотел глянуть новости на Симплексе. Я… совсем перестал их читать.       — Почему?       — Раньше я делал это перед сном. Ну, а теперь перед сном у нас всякий раз находятся более интересные дела... После которых меня сразу тянет в объятья Морфея.       Влад улыбнулся и несколько раз коснулся экрана своего телефона — из встроенных в двери машины динамиков донеслись знакомые позывные:       Полдень в Третьем Риме. В эфире первый в наступившем году выпуск новостей.       Главным событием ушедшего 2019 года стало отсутствие телевизионного праздничного обращения градоначальников. Вместо традиционной поздравительной речи в полночь по всем каналам прозвучала песня «When You Wish Upon A Star» в исполнении вокалиста американской группы «Kiss» Джина Симмонса.       — Какая эклектика, — рассмеялся я. — Песня сверчка из мультфильма про Пиноккио в исполнении Демона из «Kiss».       Пока аналитики гадали, стóит ли толковать телевизионный месседж как обещание большей централизации власти или как знак потепления дипломатических отношений одновременно с США и Италией, канал «1ТР» продолжил эпатировать публику трансляцией в режиме нон-стоп музыкальных клипов не только группы «Kiss», но и других известных...       — Вот так и рождаются теории заговоров, — заметил я. — Интересно, какой месседж вкладывали в это авторы идеи...       — Хотели повеселить тебя в новогоднюю ночь, — улыбнулся Влад.       ...композициями «Aerosmith», «Guns N' Roses», «Black Sabbath», «Iron Maiden», а также фрагментами концертного выступления Элиса Купера, во время которого исполнитель целует муляж собственной головы.       — Им это удалось, — я тоже улыбнулся.       — Не совсем — ведь до телевизора дело так и не дошло.       — Дóрог не подарок, а внимание, милый.       — Они будут крутить эти песни сегодня и завтра, так что у тебя еще есть шанс послушать, — он снова поднес мою руку к своим губам.       — А зачем ты отменил телевизионные поздравления градоначальников?       — Так ты же сам убеждал меня, что свадебные генералы не должны выступать с обращениями.       — И почему тогда ты не обратился к народу сам?       — Не получалось по времени. Мой контракт принцепса incognito заканчивался 31 декабря в 23:59 и принять полномочия принцепса я уже не успевал.       — Но ты говорил, что знАком твоего фактического согласия вступить в должность является прибытие в резиденцию в Путевом дворце. Почему нельзя было организовать трансляцию оттуда? Или записать обращение заранее?       — У меня еще нет регалий, подтверждающих, что я принцепс de facto. Без них я не имею права делать официальные заявления в СМИ.       — Тебе должны выдать ключ, как градоначальникам?       — Ключ и перстень. Принцепс принимает их во время инаугурации из рук своего будущего советника.       — И кто будет подавать тебе эти регалии?       — Я надеюсь, что это сделаешь ты.       — Я?       — Да, kochanie.       — А то, что я являюсь твоим... твоей кон...       Черт, у меня язык не поворачивается это произнести...       — То, что ты являешься моим избранником, не мешает тебе стать моим советником — его тоже выбираю я, — продолжил за меня Влад.       — Но получится... что ты выбрал меня дважды.       — Правильный выбор можно делать сколько угодно раз, — Влад улыбнулся и снова поднес мою руку к своим губам, а машина остановилась перед коваными воротами, которые медленно раздвинулись в стороны, пропуская нас между двух красно-коричневых башенок в неоготическом стиле.       ...к новостям текущего дня.       Сегодня в 15:52 по третьеримскому времени над крышей резиденции принцепса в Путевом дворце впервые за пятьдесят лет подняли штандарт принцепса. Это означает, что нынешний принцепс incognito принял полномочия принцепса de facto и в ближайшее время его ожидает инаугурация, после которой мы, наконец, узнаем имя...       — И когда состоится инаугурация? — поинтересовался я.       — Завтра в полдень.       — Это будет торжественное мероприятие?       — Тронный зал закрыт на реставрацию, поэтому мы проведем церемонию камерно. Будет лишь штатный фотограф из нашей пресс-службы.       Машина пересекла припорошенную снегом площадь перед дворцом, в центре которой возвышалась огромная новогодняя ёлка, и плавно остановилась возле крыльца главного здания, украшенного тремя круглыми арками. Надо же, тут неоготика соседствует с барокко.       — Добро пожаловать в Аид, Виктор Александрович, — с улыбкой сказал Влад, а затем проворно вышел из машины и открыл для меня дверь.       — Кто архитектор этого дворца? — спросил я, опираясь на протянутую мне тёплую ладонь.       — Матвей Казаков.       Водитель открыл дверь багажника и оттуда показалась помятая морда Гарсона — значит, так и спал всю дорогу от самой гостиницы, как я ему велел.       Захлопнув дверь за псом, шофёр принёс с переднего сиденья корзину с пеларгонией и репродукцию Врубеля, которые я с благодарностью забрал из его рук.       — Дворец начали строить по приказу Екатерины Великой в 1776 после победы в Русско-турецкой войне и закончили всего за четыре года... Давай сюда своего падшего ангела, — Влад перехватил у меня репродукцию.       — Вроде бы неоготика, но с элементами барокко... А эти гири и пузатые колонны и вовсе напоминают «узорочье».       — Мой внимательный мальчик. Этот стиль называется русская неоготика или псевдоготика.       — Эффектно выглядит.       — Да. Эклектика, но весьма гармоничная.       — Как раз в твоём вкусе, милый — ты же любишь совмещать.       Влад улыбнулся.       — За главным зданием есть парк, — добавил он. — Там можно выгулять нашего зверя перед сном. А сейчас пойдем внутрь, kochanie, вы с цветком нежные — замерзнете, — он приобнял меня за плечи, отпер дверь большим ключом и пропустил нас с Гарсоном внутрь.       — Ну что, ребята, это наш новый дом. Обживайтесь, — Влад указал на выстеленный ковром коридор, по обеим сторонам которого возвышались белые колонны.       — Здесь так красиво... Смотри, Гарсон, — я почесал пса за ушами — он лизнул мне руку, ткнулся носом в корзину с пеларгонией, фыркнул и порысил через колоннаду.       — Побежал осматривать владения, — усмехнулся Влад.       — Я бы тоже осмотрел их. Вместе с тобой.       — Пойдем я покажу тебе оранжерею, — он взял подмышку репродукцию в раме, приобнял меня за плечи и, как всегда стремительно, повел по тому переходу, по которому только что убежал Гарсон. Между белых колонн, словно в чаще зимнего леса, скрывались белые погрудные изваяния российских императоров.       — Я распорядился, чтобы тут всё украсили к нашему приезду, — сказал Влад, открывая для меня стеклянную дверь оранжереи.       Внутри было тепло и сыро и ощущался тонкий цветочный аромат, напоминавший аромат жасмина. Вдоль стеклянных стен возвышались покрытые белыми цветами цитрусовые деревья в кадках, а на полу и на кованых подставках повсюду были расставлены горшки с голубыми ирисами. Я подошел к ближайшему скоплению лазоревых венчиков, похожих на птенцов синей птицы, и дотронулся кончиками пальцев до нежных лепестков. Аквамарин и шесть крупных бриллиантов на моем безымянном пальце сверкнули зеркальным блеском, отражая ослепительную белизну снежного покрова за стеклянными стенами оранжереи, а «глаз Бога» на указательном блеснул, словно подмигивая.       Я взглянул на Влада, он посмотрел мне в глаза, а затем медленно перевел взгляд на цветы, которых касалась моя рука.       — Эти ирисы цвета твоих глаз...       Я поманил Влада к себе и поставил корзину с пеларгонией на пол.       — Разве это не восхити... — Он не успел договорить, потому что я притянул его к себе и стал целовать в приоткрытые губы, утопая в водовороте мурашек, от которого голова у меня, как обычно, пошла кругом.       Нарцисс Саронский... пасёт между ирисами...       — Ну что, отнесем твоего падшего ангела в кабинет? — с улыбкой предложил Влад, когда я, наконец, оторвался от его пьянящих губ.       Полчаса спустя мы лежали в обнимку на огромном диване с резными лакированными подлокотниками в окружении разбросанной одежды напротив огромного письменного стола, на котором лежала репродукция Врубеля.       — Не хочешь курнуть? — спросил Влад.       — Травки?       — Ага. У меня есть первосортная, специально захватил с собой. Оскорбленный любовник моего бывшего любовника сам выращивает.       Я кивнул, он достал из кармана своего фрака небольшой портсигар и принёс с каминной полки спички. Спичечная головка чиркнула о коробок и зашипела. Кажется, я уже пробовал эту чудо-траву у Левицкого. Представлять, как развлекался с другими любовниками среди кустов конопли Влад, мне почему-то совершенно не хотелось.       — Ты подержишь мне косяк? Я некрасиво смотрюсь с сигаретой в руке, — попросил я.       Влад кивнул, сел на диван, прикурил одну самокрутку от другой и поднёс их обеими руками к своим и моим губам.       — Хочу, чтобы нас забрало одновременно — так же, как до этого, когда мы занимались тут любовью, — он улыбнулся, мы синхронно сделали первую затяжку, я улёгся головой на его голые бёдра и выдохнул дым к потолку:       — О чем ты подумал, когда впервые увидел меня на выставке?       — Что встретил человека, которого всегда искал, — ответил он, выдыхая дым прямо перед собой.       — Жаль, что мы не встретились на три недели раньше...       — На Хэллоуин?       — Да. Что ты делал в тот день? — спросил я, а рука Влада снова поднесла к моим губам самокрутку.       — Отмечал день рождения.       — Чей? — я снова выдохнул дым к потолку.       — Свой собственный, — он снова затянулся.       — И как ты его отмечал?       — Пил бурбон в галерее.       — Один?       — Да.       — Я бы составил тебе компанию, — я взял его руку с самокруткой в свои, сделал затяжку и выпустил дым тонкой струйкой. — И не стал бы перчатками, которые без сожаления заменяют на новые.       Влад снова выдохнул дым перед собой:       — Одно твое слово — и он лишится всего, что у него есть.       — Не искушай меня, милый...       — Одно движение твоих бровей, Люцифер — и Кагуцути превратит райские сады нечестивца в выжженную пустыню, — он развернул правую руку с самокруткой ладонью вверх и я увидел на ней язык пламени.       — Сладки твои речи, огненный воин, — я распростер руку над красным языком, ощущая, как он щекочет ладонь.       — Я сравняю с землей и Красную Башню, и здание в Известковом переулке, — он поднес левую ладонь вплотную к правой и пламя переместилось на нее. — Можешь просто подумать, kochanie — я прочитаю твои мысли и исполню твое желание. Никто никогда не узнает, что оно принадлежало тебе.       Язык пламени превратился в пылающую огненную сферу, а я представил серые глаза, которые смотрят сквозь меня, намеренно игнорируя — «No love, just a crush». И ты получишь краш-тест в ответ — да такой, что костей не соберешь, мэор эйнай...       Но ведь после мести Артёму легче мне не стало — меня потом мучила совесть... Нет, Сережа, ты не стоишь угрызений — ни моих, ни моего избранника — я просто посмотрю сквозь тебя в ответ, а ты — горько пожалеешь о том, чего не сделал.       — Милый, я прошу тебя не делать этого, — сказал я вслух.       — Почему? Неужели ты всё еще его лю... — Я поднял руку и дотронулся пальцами до его губ — бусины браслета звякнули, скатываясь по моему запястью.       — Пусть твои руки сажают сады, а не уничтожают их, — я убрал пальцы от его лица.       — Я хочу, чтобы тебе стало легче, kochanie, — отозвался он, — Я вижу, что ты всё еще страдаешь.       — Тогда исполни другое мое желание. Оно... не отяготит совесть ни одного из нас.       — Говори, — он подул на свою ладонь и огненный шар растворился в воздухе.       — Отдай распоряжение о начале разработки вакцины, — я дотронулся до его ладони кончиками пальцев и ощутил мурашки. — Вместо одной разрушенной жизни, на твоем счету окажется множество спасенных и я стану уважать тебя еще сильнее. Я изучил материалы, собранные нашими спецслужбами — на нас надвигается что-то вроде «испанки».       — Ты правда думаешь, что миру угрожает чума?       — Да, милый. Я подготовил для тебя отчёт в виде сравнительной таблицы и отправил тебе файл на рабочий емейл сегодня утром перед тем, как мы поехали в издательство.       — Kochanie, — вздохнул он. — Моя электронная почта переполнена, там ничего невозможно найти. Лучше присылать информацию в чат в телеграме, — он положил косяки в керамическую пепельницу и протянул руку за телефоном, который лежал на столике возле горшка с пеларгонией, а я поднялся, нащупал в кармане мундира, висевшего на спинке дивана, свой телефон и быстро переслал ему файл в телеграм. Влад провёл пальцем по изображению сакуры, несколько раз коснулся экрана и погрузился в чтение.       — Значит, этот вирус в два раза заразнее, чем вирус гриппа. И во много раз опаснее — из-за побочных эффектов и поражения нервной системы.       — Верно, милый.       — А не хочешь ли ты занять пост главного эскулапа и заняться вакциной?       — Но у меня нет медицинского образования...       — У меня его тоже нет.       — А ты... сейчас занимаешь и этот пост?       — Я исполняю обязанности главного эскулапа. И еще множество других — за неимением иных достойных кандидатов на должности, — добавил он со вздохом.       — Нужно собирать команду и делегировать полномочия.       — Вот я и приглашаю тебя на должность главного эскулапа, — улыбнулся он.       — И что же — я буду и эскулапом, и советником?...       — Придется совмещать, друг мой.       — Хорошо. Я согласен... Если ты позволишь мне взять консультантов из числа профессионалов от медицины.       — Дам всё, чего ты желаешь и о чем просишь, — Влад погладил меня по волосам.       — Когда... я смогу отдавать распоряжения?       — Официально мы начинаем 10 января, но это пятница, поэтому по факту все рабочие процессы наберут обычную скорость только 13-го.       — Милый, прошу тебя, подпиши приказ о старте разработки вакцины прямо сейчас — время дóрого...       Он снова провел по сакуре на экране, а затем стал быстро касаться его большими пальцами обеих рук.       — Готово, — он протянул мне смартфон — на экране был открыт файл с приказом о старте разработки вакцины, под текстом было написано “Главный эскулап”, стояла косая черта и после нее — эффектная министерская подпись Влада, рядом с которой значилось “В.И. Юдашевич”.       — Спасибо, — отозвался я, поймал его левую руку и поднес к своим губам, — Если хочешь, я могу разобрать твою почту и настроить тебе автоматическую сортировку писем.       — Это было бы восхитительно, друг мой. Я сейчас пришлю тебе пароль.       Мой телефон издал вибрацию, уведомляя, что в наш с Владом чат пришла длинная комбинация из цифр и букв в разных регистрах.       — Как там наши косяки, не потухли? — спросил я.       — Хочешь ещё травы́, Люцифер? — улыбнулся Влад. Я кивнул и придвинулся ближе к нему, он положил телефон обратно под сень цветка, а затем, скрестив руки, снова поднёс самокрутки одновременно к своим и моим губам.       — И включи, пожалуйста, телевизор на первом канале, милый, — попросил я. — Я хочу послушать хорошую музыку.       Рука Влада взяла со столика пульт и превратила висевшую между шкафами с книгами репродукцию картины Рафаэля «Триумф Галатеи» в золоченой раме в экран с пометкой в углу «1ТР» и надписью в нижней части — «Black Sabbath “N.I.B.”». Знакомое соло на акустической гитаре эхом отразилось от стен и потолка, пальцы Влада с зажатым косяком коснулись моих губ, мои лёгкие наполнились дурманящим дымом, а Оззи простонал «Oh yeah».       Some people say my love cannot be true       Please believe me, my love, and I'll show you.       Влад взял второй косяк в зубы, вытянул левую руку вперед и щелкнул пальцами — посреди комнаты, разламывая доски паркета, показался из-под пола огромный саженец.       I will give you those things you thought unreal       The sun, the moon, the stars, all bear my seal       Дерево быстро пошло в рост, налилось соками и покрылось сотнями розоватых бутонов.       Follow me now and you will not regret       Leaving the life you led before we met       You are the first to have this love of mine       Forever with me till the end of time       Обнаженное тело моего визави обвилось, точно коконом, белой тканью длинной исподней рубашки, а затем — расписным красным шёлком кимоно; его рыжие волосы потемнели и растеклись черными струями по плечам, а на моей голой груди запахнулась знакомая сутана.       Your love for me has just got to be real       Before you know the way I'm going to feel       Темные пряди Кагуцути собрались в аккуратный пучок, перевязанный чёрной лентой, а у меня зачесалась спина в районе лопаток.       I'm going to feel       I'm going to feel       Oh yeah...       Я расправил крылья, задевая кончиками перьев резные подлокотники дивана. Сакура посреди комнаты расцвела и смотрела на на нас сотнями розовых венчиков-глаз.       Now, I have you with me under my power       Our love grows stronger now with every hour       Я обхватил самурая руками, взмахнул крыльями, поднялся с ним к потолку, где висела огромная напоминавшая паникадило люстра, и завис над розовой кроной так, чтобы наши босые ступни касались нежных лепестков.       — Мне щекотно, — улыбнулся Кагуцути.       — Хочешь спуститься или, наоборот, подняться и полетать? — спросил я.       — Полетать, — ответил он, один за другим отправил вниз оба косяка, которые приземлились точно в стоявшую на столике пепельницу, и снова щелкнул пальцами — потолок над нашими головами тут же разъехался в стороны.       — Пристегни ремни, я покажу тебе небо в алмазах, — сказал я, несколько раз взмахнул крыльями, набирая высоту, и поднял его в пенные кучевые облака розового цвета.       Его глаза смотрели мне прямо в душу, лента в его волосах трепетала на ветру, а чёрный подол моей сутаны и красный подол его кимоно развевались, прямо как штандарт принцепса, который остался внизу, на куполе дворца. Я почувствовал, что стекла в окнах моего собора на кладбище восстановлены, крепче прижал Кагуцути к себе и взмыл по спирали ещё выше — туда, где над нами распростерся чёрный бархат космического вакуума, на котором сияли серповидный молодой месяц и драгоценный бриллиант Венеры.       — Как тебе этот алмаз, милый?       — У него прекрасная огранка, kochanie, — ответил мой визави, поправляя прядь моих волос.       — А тот алмаз, что снизу, у нас под ногами?       — Она... цвета твоих глаз. Хочется укрыть её от всякого зла... — Он посмотрел на голубую сферу под нами с отеческой нежностью, щелкнул пальцами и планета вдруг уменьшилась до таких размеров, что смогла бы поместиться у него на ладонях. Он подставил ладони снизу, а я, придерживая своего спутника левой рукой за талию, прикрыл наш Шарик сверху правой, на которой сверкнуло в лучах месяца моё новое кольцо.       — Так-то лучше, — с улыбкой отозвался Влад. — Будем оберегать её вместе. Во тьме Вселенной.       Я проснулся от того, что моей правой ладони касались теплые губы.       — Заснул, kochanie?       — Сам не заметил, как и когда, — ответил я, зевая и прикрывая рот другой рукой.       — Есть хочешь? Я принёс фрукты и твои любимые бутерброды с красной икрой.       — Нет, милый. Я хочу продолжить спать. Рядом с тобой.       Влад накрыл большим стеклянным клошем тарелку с бутербродами, которая стояла на краю стола рядом с полной корзиной фруктов.       — Яблоко хоть съешь?              Я кивнул, он принес мне большое красное яблоко, я взял его из его рук и надкусил.              — И давай-ка я отнесу тебя в спальню, — он легко подхватил меня на руки прямо в пледе, отнёс в спальню и положил на огромную кровать под балдахином.       Я поднёс райский плод к его губам, он с хрустом вонзил белоснежные зубы в ярко-рубиновую кожицу, а затем принёс из кабинета мой смартфон.       — У тебя индикатор мигает. Будешь смотреть, что там?       — Уже поздно — завтра посмотрю, — отозвался я, доедая яблоко. Влад положил мой смартфон на большой резной комод экраном вниз, скинул халат, погасил свет и забрался ко мне под бок.       Я положил огрызок на прикроватную тумбочку, нащупал там очечник — Влад, видимо, принес его сюда из библиотеки — и вспомнил про Гарсона. Ну и собачник из тебя, друг мой — забыл про друга!              — Влад, я забыл про...       — Не волнуйся, я уже погулял с ним и покормил его. Не стали тебя будить — ты так сладко спал. Да и понервничал сегодня...       — Спасибо, милый. Как вы погуляли?       — Ему понравилось в парке — даже за палкой бегал.       — Какую команду ты ему давал?       — “Апорт”.       — Он слушался?       — Через раз.       — Вот и у меня — через два на третий. А ментальные команды сразу выполняет.       — Ясно. Наш брат телепат, — усмехнулся Влад.       — Он ведь здесь, с нами?       — Ага. Спит на лежанке у окна без задних лап. Чуть резинку в кабинете не сожрал — еле успел отнять у него, — я понял по голосу Влада, что он улыбается. — Мне надо избавляться от привычки бросать их на пол — у нас теперь собака.       В глазах у меня защипало, а Влад потрогал мою руку:       — Что с тобой?       Уже знакомый шестикрылый серафим не только вложил мне в грудь пылающий уголь, но и поколдовал над моими устами, я обхватил Влада за плечи и приник губами к самому его уху:       — Славочка, я... тебя люблю.       Левицкий       — Сергей Матвеевич, в знак любви и верности наденьте на палец своего избранника кольцо.       Я надел на правую руку Лео кольцо, которое он перед входом в зал снял и отдал мне, и под торжественное «Можете поцеловать жениха» коснулся губами его мягких губ.       — Совет вам да любовь, дорогие вы наши. Будьте счастливы! А что со второго раза — не беда. Главное — вы поняли, что хотите быть вместе, — регистраторша обняла сначала Лео, потом меня, а я сунул ей в карман пиджака розовую купюру с изображением памятника Муравьеву-Амурскому.       Вот так: обычно платишь, чтобы тебе оказали услугу по всей форме, а тут — чтобы её тебе, наоборот, полностью не оказывали... Но какая же пошлая роспись на стене — два розовощеких купидона, которые держатся за голубую ленточку — замазали бы они их, что ли...       Лео взял наши паспорта и оба экземпляра договора и мы вышли из зала.              — Она с таким чувством поздравляла нас, как будто видит тебя сегодня впервые, — сказал Лео, засовывая договоры в прозрачный файл.       — Это она для тебя старалась. Я не стал говорить, что мы будем жить втроем, и она подумала, что вы с Алеком друг о друге не знаете.       — Ловко.       Мы спустились по лестнице в вестибюль, где нас дожидался Алек.       — Бумажные свидетельства будем получать? — спросил я, обращаясь сразу к обоим блондинам.       Лео махнул рукой в ответ, а Алек провел по воротнику моего пальто пальцами, сверкая Гениным кольцом:       — Сереженька, а я хочу... Я никогда ещё не заключал конкубинаты — хочу бумажку.       Но какой же красивый мальчик...       — Тогда придётся тут подождать, — сказал я вслух.       — Давай и ваши договоры уберу к себе, — предложил Лео — Алек протянул ему две бумажки, которые тут же попали к своим соплеменницам в прозрачный файл, а тот — исчез в недрах знакомой сумки из итальянской кожи. — Серёжа, твой паспорт...       Я забрал у Лео паспорт, намеренно коснувшись его тёплых пальцев, и засунул документ в левый внутренний карман пальто. В этот момент толпа вокруг заволновалась, двери зала конкубинатов открылись и оттуда появились четверо охранников в чёрных костюмах, а вслед за ними — какая-то парочка vip-особ мужского пола. Надо же, эти ребята зачем-то стали регистрироваться в зале конкубинатов... Интересно, там на стене такие же пошлые купидоны или что-то поизящнее?       Спускаясь вниз по лестнице, высокий молодой человек в элегантном костюме, удлинённый пиджак которого напоминал мундир, посмотрел в мою сторону. Я поймал взгляд его глубоких глаз — они напоминали два океана под серо-голубым льдом — и на мгновенье застыл, засунув руку за пазуху и ощущая и телом, и рукой, как у меня в груди слева учащенно колотится.       — Сереженька, там Клоод... — Чуть не плача, проговорил Алек и вцепился в руку Лео. — С тем мальчиком, который был на пикете. Он там такое вытворял... Явно тоже сенсор-целитель.       Я отвёл взгляд, стараясь одновременно не смотреть в сторону Клода, чтобы не привлекать внимание, и — рассмотреть его краем глаза как можно лучше. Совершенно не похож на отца — рыжий и кареглазый — наверное, в мать. Мой половинчатый родственник не сводил влюбленных глаз со своего спутника, то и дело приобнимая Витю то за плечи, то за талию — оберегает свою Жар-птицу... Но зачем он потащил его в зал чертовых конкубинатов? Тоже мне принцепс! И каков мерзавец — отнял у меня всë, что мне было дорого.       — А вдруг Клод меня узнает и станет мне мстить... — Алек трясущимися пальцами потрогал свое кольцо.       — Не станет, — отозвался я. — Он глаз не сводит со своего нового спутника.       В глазах Алека снова заблестели слезы и он уткнулся лбом в плечо Лео.       — Ну что ты, — я погладил его по волосам. — Зачем тебе этот Клод? У тебя теперь новая семья.       И у меня — тоже. И я даже не знаю, рад я этому или нет. Что если я...       — Левицкий, Сергей Матвеевич! — раздалось у меня за спиной.       Я подошёл к сотруднице Магистрата, стоявшей у лестницы с пачкой свидетельств в руках — она с улыбкой отдала мне четыре сертификата, на двух из которых было написано, что один Левицкий становится конкубиной другого Левицкого, а на двух других — что конкубиной становится Гальперин и ему присваивается фамилия “Левицкий”. Так и увеличивается поголовье в стаде Матвея Матвеевича, к которому я не имею никакого отношения... Интересно, Витя поменял фамилию? Виктор Юдашевич. Не так уж плохо звучит. Но было бы лучше...       — Ну что, Сережа, едем отмечать? — спросил Дима и похлопал меня по плечу, а телефон у меня в кармане пальто вдруг стал издавать истошные вибрации.       На экране истерящего гаджета светилось “Издательство (Ресепшен)”. Похоже, на работе у нас форс-мажор...

* * *

      — Так что, Сергей Матвеевич, ничего не пропало? — спросил капитан из вневедомственной службы охраны, снимая фуражку.       — Всё вроде на месте, — отозвался я, обводя взглядом кабинет.       — Вы посмотри́те повнимательнее. Шкафы проверьте, ящики, — капитан сел на диван и стал крутить головной убор в руках.       — В шкафу только книги и они все на месте. В ящиках ничего ценного — канцелярские принадлежности, — я положил на стол конверт с рукописью и один за другим выдвинул оба ящика, а затем задвинул их обратно. — Тоже всё на месте.       — Значит, крысы, — со вздохом отозвался капитан. — Придется вам делать дератизацию.       — Хотите сказать, что крысы орудовали прямо тут?       Я представил, как серые грызуны ползали по столу, и спешно забрал оттуда рукопись.       — Ну, если, вы говорите, ничего не пропало...       — Подождите, — я взглянул на деревянную подставку, в которой лежали мои визитки, и понял, что она опустела примерно на треть. — Визитки пропали.       — Вы уверены, что не сами их забрали? — с усмешкой переспросил капитан.       — Уверен — я как раз перед Новым годом получил новую партию и заполнил подставку доверху.       — Значит, какой-то сумасшедший проник сюда, чтобы завладеть вашими визитками, — со вздохом подытожил капитан, продолжая крутить в руках фуражку. — У вас есть предположения, кто это мог быть?       — Нет, — отозвался я.       — Сергей Матвеич... Может, спустим это дело на тормозах, а? Раз, вы говорите, ничего не пропало. А если у вас появятся какие-то соображения, вы мне сразу позвоните, — он встал с дивана, сунул руку в карман кителя и протянул мне свою визитку.       — Добро, — я убрал карточку в карман пиджака, а капитан попрощался и вышел из кабинета.       Интересно, не может ли это похищение быть как-то связано с Артуром... Словно в ответ на мои мысли, телефон у меня в кармане завибрировал, я достал его, снял блокировку экрана и увидел сообщение от моего рыжеволосого знакомого. Лёгок на помине… 17:37 Сережа, у меня возникли сложности. 17:37 Сегодня встретиться не получится. 17:37 Что ты делаешь завтра вечером?

17:38

Отдыхаю.

17:38 Тогда предлагаю перенести нашу встречу на завтра. 17:38 Как насчет 20:00? 17:38 Адрес гостиницы я пришлю завтра утром.

17:38

Добро.

17:39 Нет, давай лучше в 19:00. 17:39 И останемся там до утра. 17:39 Если ты не возражаешь и у тебя нет других планов.

17:40

Не возражаю.

17:40 Прекрасно. 17:40 Я всё вспоминаю анекдот про Берию, который ты процитировал. 17:40 И мне сразу хочется повторить ту попытку, которая вовсе не пытка.

17:40

Ухмыляющийся чертенок

      Как же неохота домой...       Я сел на диван и распечатал конверт с рукописью — на первой странице значилось «Виктор Говоров “Шелковая плеть”». Выходит, фамилию решил не менять... Надо же, вычитал первую главу еще раз — перфекционист… Я зажал большим пальцем торец пачки листов и страницы затрепетали передо мной, словно крылья птицы, распространяя аромат роз и церковного вина.       Я положил рукопись на диван, встал и подошел к шкафу — с центральной полки на меня смотрела обложка с изображением моей многохвостки и надписью «Четки экзорциста». Что если Фина права, и нужно бороться? Сегодня первое января, но, может, он всё еще ждет чуда... Надо, кстати, напомнить Олегу про дедлайн.       Я достал телефон, написал Лео, что задерживаюсь еще как минимум на час, и уже открыл наш чат с Олегом, когда в кабинет постучали и в ответ на моё «Входите» в дверном проёме показался сам «человек искусства» — на ловца и зверь.       — Вечер добрый.       — Здравствуй, — Олег подошёл и протянул мне руку. — А я думаю, чего это Петя твой тут.       — Он здесь? — я пожал Олегу руку. Пульс замедленный.       — Я... видел его внизу полчаса назад, когда ходил курить.       — Странно. Я не вызывал его — приехал на такси.       — Из-за сигнализации?       — Да.       — И что это было, какой-то сбой?       — Сотрудник вневедомственной сказал, что сбой исключен. Подозревает крыс.       — Интересная версия.       Я взял со стола подставку с визитками, переложил её в ящик, запер его и убрал ключ в карман пальто.       — Не хочешь... пропустить по рюмашке в Эдеме? — предложил мой гость. — У меня есть хороший коньяк.       — Давай, — отозвался я, подхватывая с дивана рукопись и конверт.       Полумрак оранжереи освещали лишь несколько огней подсветки. Где-то в углу журчал фонтанчик, отбрасывая на верхушки апельсинов и лимонов в кадках трепещущие блики, отчего всë пространство становилось похожим на огромный аквариум.       Олег ловко организовал на сиденье одной из лавочек в закутке за деревьями натюрморт из бутылки коньяка, двух рюмок и блюдца.       — Какие планы на этот год? — спросил я и положил на спинку лавочки своё пальто. — Ну, помимо работы, — добавил я с усмешкой, пристраивая рядом портфель.       Олег откинул назад змеящуюся прядь волос:       — Подумываю написать триптих. На первой картине изобразить лунную ночь и одинокую фигуру с длинными волосами, которая стоит на самом краю каменной пристани. На второй — ту же фигуру, но уже в воде. Лунный свет пронзает водную толщу, волосы утопленника напоминают не то темный нимб, не то змей Медузы Горгоны, а пузырьки воздуха — шарики ртути, — его руки сначала изобразили в воздухе змей Медузы Горгоны, а потом открутили крышечку плоской бутылки и с бульканьем одну за другой наполнили рюмки.       — А на третьей? — спросил я, усаживаясь на лавку.       — Тело в воде. Знаешь «Офелию» Миллеса?       Я отрицательно покачал головой, Олег достал из кармана пиджака телефон, потыкал в него и протянул мне — на экране светилось уже виденное мною когда-то изображение Офелии, погружающейся в воду с цветами в руках.       — Я видел её. Автор ведь из прерафаэлитов? — уточнил я, возвращая собеседнику телефон.       — Да. С созданием этой картины связана страшненькая история.       Олег убрал телефон в карман пиджака, достал из кармана брюк складной нож и срезал с ближайшего к нам дерева плод — в полутьме мне было невидно, апельсин это или лимон.              — Что за история?       — Моделью для картины Миллеса стала возлюбленная его друга Россетти, Элизабет Сиддал. Чтобы добиться точности деталей, Миллес заставлял ее часами лежать в ванне с водой. Стояла зима и вода, несмотря на обогрев лампами, быстро остывала. В результате, Сиддал простудилась и заболела. Врачи прописали ей популярное тогда лекарство — лауданум.       — Так ведь называли опиум? — уточнил я.       Олег кивнул, вытирая сорванный цитрон о полу пиджака.       — Его приём подорвал её здоровье. Она и умерла от передозировки — даже до возраста Христа не дожила… — Он принялся резать плод прямо на блюдце.       — Испортишь кромку ножа, Олег.       Он махнул рукой, а характерный сладковатый запах дал мне понять, что мы будем делить на двоих апельсин.       — Есть версия, что передозировка Сиддал не была случайной, так как обстоятельства их совместной жизни с Россетти, в целом, располагали… — Рассказчик достал из кармана пиджака салфетку, вытер ею лезвие и сложил нож. — Он и женился на ней только за год до её смерти, хотя любовниками они были больше десяти лет. А когда она умерла, он вдруг осознал, что потеря невосполнима, и чуть не сошёл с ума от горя — стал искать утешения в спиртном и том же лаудануме.       — Частая история. Что имеем, не храним… — Отозвался я со вздохом.       — А я вот думаю, что, снявши голову, по волосам не плачут. Человек знал, на что идет.       — Ты про Сиддал или про Россетти?       — Про всех троих, включая Миллеса с его убийственной «Офелией» — ведь, если вдуматься, именно она и свела Сиддал в могилу.       — И что же ты, хочешь создать аллюзию к его роковой картине?       Он убрал нож в карман брюк, взял рюмку и сел на лавочку.       — Я хочу создать что-то вроде антитезы: изобразить тело в момент его всплытия из воды — вверх спиной. И чтобы луна на первой и на третьей картинах обязательно напоминала голубую таблетку.       — Смерть как освобождение от боли? — я тоже взял рюмку.       — Ты зришь в корень, — Олег стукнул о мою рюмку своей, а затем опрокинул её в рот.       — Эта метафора стара как море, Олег, — я тоже залпом осушил рюмку. Хороший коньяк — словно пьешь жидкий солнечный свет.       — Нет ничего нового под солнцем, Серёжа.       — Есть, — я закусил апельсиновой мякотью. Какая же кислятина…       — Что же?       — Эта рукопись, например, — я потряс в воздухе пухлым конвертом, от которого снова повеяло «Германом».       — Это живопись словами — другой жанр.       — Тоже искусство.       — Ars una, species mille, — задумчиво проговорил он и взял в руки бутылку. — Будешь еще?       Я отрицательно покачал головой.       — А я выпью... — Выдохнул он и наполнил свою рюмку.       — Что, первый день года не задался?       — Ани подала на развод, — отозвался он, а стеклянное донышко со стуком приземлилось на деревянное сиденье.       — На каком она месяце?       — То ли на третьем, то ли на четвёртом... Я не слежу.       — Может, токсикоз?       — Токсикоз, — саркастически отозвался он. — От меня и моего искусства, — он изобразил пальцами обеих рук кавычки.       — Что ты натворил?       Он усмехнулся и откинул с лица непослушную прядь:       — Поцеловал Алоиса у неё на глазах.       — Когда?       — На новогоднем корпоративе. Накачался и... А она пришла как раз — решила выйти в свет. А там веселье: я с Алоисом среди апельсинов, на этом самом месте, где мы с тобой сейчас, Василевс — хватает за руки нового мальчика Барановича среди музыкальных инструментов, а среди лимонов, — он указал в угол. — Сашенька пытается залезть в штаны к самому Барановичу.       Как я некстати уехал тогда — пропустил всё веселье. И ведь Фине тоже так и не помог — меня опередили всякие...       — И что Анита? — спросил я вслух.       — Сказала, что у нас тут притон, и ушла.       — Знакомая реакция... — Я потрогал пухлый конверт, который лежал у меня на коленях.       — Я... приезжаю на следующий день домой, а она замки сменила и пишет мне в вотсап, чтобы я возвращался в мастерскую — блядствовать... — Олег встал с лавочки, скрестил руки на груди и поднял голову к стеклянному куполу потолка. — Она всегда такая корректная, не выражается, а тут прямо написала — “блядствовать”, — он изобразил пальцами обеих рук кавычки.       — Даже ангельскому терпению однажды приходит конец, Олег, — отозвался я, взял конверт с рукописью в руки и снова почувствовал запах роз и церковного вина. Он нарочно надушил листы, чтобы потрепать мне нервы?       — Наверное, — отозвался Олег. — Самое обидное, что игра не стоила свеч — Алоис достался тебе.       — Это было его решение.       — Да... Его и Лео. Ты у нас теперь альфа-самец с настоящим гаремом, как у царя Соломона...       — В гареме у Соломона было восемьсот наложниц, а у меня — в четыреста раз меньше.       Он откинул назад змеящуюся прядь, а затем снова сел на лавочку и скрестил руки на груди:       — Зачем тебе Алек?       — А тебе он зачем?       — Я к тому, Серёжа, что ему ведь действительно не нужен секс.       — А мне, по-твоему, нужен только он?       — Ну... Так про тебя говорят.       — Говорят, что кур доят. Ты вроде не мальчик уже, чтобы верить сплетням.       — Не мальчик... И не муж, — с усмешкой добавил он.       — Пока ещё муж. А за месяц она может и передумать.       — Её не остановило даже то, что она не сможет теперь претендовать на финансовое обеспечение детей.       — Почему?       — Потому что на развод подала она.       — И что, в этом случае ты даже алименты ей не должен платить?       — Не должен. Но буду. Потому что это мои дети. Я хочу, чтобы они жили в нормальных условиях.       — Благородно.       — Вот-вот. Это накладывает на меня обязательства. Держит… — Он коснулся рукой шеи, изображая удушение.       — Олег, триптих свой написать ты всегда успеешь.       Он снова встал, отошел на несколько шагов, опять скрестил руки на груди и взглянул вверх:       — Серёжа, почему всё, что нравится мне, оказывается у тебя?       — Ты про Алека?       — Не только. С Лео я тоже познакомился первым. Ты был вторым — у дверей моей мастерской.       — Твоя мастерская в Петроверигском?       — А ты как будто не знал, — с усмешкой ответил он.       — Не знал. И вообще-то я встретил Лео раньше — возле синагоги в Спасоглинищевском. Он заблудился по дороге к тебе — я проводил его.       — Ааа. Ну, тогда мне не так обидно. И я даже теперь жалею, что отомстил...       — Так это ты прислал мне ссылку на его профиль на «Эскортнике»?       Он молча кивнул.       — А кто прислал Говорову фото свидетельства о нашем с Лео конкубинате? Тоже ты?       — Откуда бы я взял это свидетельство? — усмехнулся он. — Это, наверное, Алоис отправил, когда совсем отчаялся...       — Отчаялся?       — Ага. Привлечь твое внимание. Он ведь даже любовные стихи тебе писал. Один из них вошел в сборник Василевса.       — Что за стих?       — Про кораблекрушение.       — Не помню такого…       — Вот видишь — тебе нужен только секс, — рассмеялся Олег. — А тонкая поэтическая Алоисова душа тебя со-всем не интересует.       — Тебя она как будто интересует, — саркастически ответил я и налил себе еще рюмку коньяка.       — Я… люблю человека целиком — с его душой, характером, со всей его придурью, — он снова уселся на лавочку и положил ногу на ногу. — Я ведь не принуждал Алека — ждал, пока он дозреет сам.       — Хочешь сказать, у вас с ним ничего не было? — я осушил рюмку и взял еще дольку апельсина. Но какая же кислятина — этот плод точно еще не дозрел...       — Он асексуал — ему нужны только поцелуи и легкий петтинг. А в тебя он просто влюбился и поэтому был готов терпеть.       — Тебя послушать, так я какой-то инквизитор.       — В некотором роде. Знаешь, как говорят — муки любви, — он усмехнулся, снова изображая пальцами кавычки.       — Ну, финишировал он со мной с нескрываемым удовольствием.       — НТП — это другое.       Похоже, наш асексуал поделился с ним всеми подробностями той памятной встречи.       — И в чем же разница? — спросил я вслух.       — Это не про душу, а про тело, — он провел пальцами по непривычно густой растительности на подбородке.       — Много ты знаешь об НТП! — я встал с лавочки и взял со спинки своё пальто.       — Юпитер сердится... — усмехнулся он и налил себе ещё рюмку. — Ты ведь победил, Юпитер, — он опрокинул рюмку в рот.       — Слушай, а тебе не приходило в голову, что это просто совпадение? Я никого не побеждал, потому что ни с кем не боролся.       — Какое это имеет значение — все трофеи достались тебе, — он закусил долькой апельсина, а от конверта с рукописью у меня подмышкой, снова повеяло розами. Перо от Жар-птицы — вот и все мои трофеи...       — Ты помнишь про новую обложку для «Четок экзорциста»? — спросил я. — Дедлайн десятого.       — Эскизы почти готовы. Скоро отправлю автору, — безучастно отозвался мой собеседник.       — Перешли мне тот вариант, который он выберет.       Он кивнул.       — С Новым годом, — сказал я и направился к выходу из оранжереи.       — С новым счастьем, — саркастически отозвался он, не поворачивая головы, и положил руку на спинку лавочки, словно рядом с ним сидел кто-то невидимый, кого он не осмеливался обнять.       В вестибюле на первом этаже было безлюдно, лишь за стойкой ресепшена сидел охранник и смотрел висевший под потолком телевизор — на экране беззвучно мелькали загримированные лица ребят из группы «Kiss».       — Что, Сергей Матвеевич, разобрались с сигнализацией? — осведомился страж.       — Ага. Говорят, крысы.       — Крысятничают, значит? — спросил он, поправляя пушистую гирлянду на маленькой живой елке на углу стойки.       — Крысятничают, — подтвердил я и заметил на полу знакомый ярко-синий прямоугольник с золотым тиснением. Значит, похититель уходил через вестибюль… Я наклонился, чтобы поднять визитку, а, разогнувшись, почувствовал резкую боль в спине — чтобы не потерять равновесие, мне пришлось схватиться за стойку ресепшена.       — Спину прихватило? — обеспокоенно спросил охранник.       — Есть такое.       — Я сейчас с вами мазью одной поделюсь. Намажете — сразу отпустит… Всë от нашей сидячей работы, — сокрушенно добавил он и извлёк откуда-то из ящика почти полный тюбик с надписью «Бен-гей». Сегодня просто вечер воспоминаний...       — Оставьте... себе, — отозвался я.       Тогда мне помогла не мазь, а руки массажиста. И этих рук рядом нет... Зато дома в кабинете есть малахит, который тоже умеет снимать боль.       В такси я открыл брошюрку с надписью «Шхуна любви» (она так и болталась у меня в портфеле) и отыскал там стихотворение, про которое говорил Олег. «Непредвиденное кораблекрушение». Как будто кораблекрушение можно предвидеть!       Ты, конечно, не видишь, как взгляд твой я жадно ловлю.       Ты, конечно, не знаешь, как я по тебе умираю.       Демонический взгляд твой светил моему кораблю,       Но, наткнувшись на скалы, я в море любви утопаю.       Начал за здравие — кончил за упокой… Батюшки, это ведь тут дальше про позу спасения и совсем безнадежно больного. Даа, кое-кому в сфере стихосложения пока светит только демонический взгляд... И как я не запомнил, что это гальперинское творение? А он под псевдонимом у нас! Да еще и женским — Сиола Иснарт. Небось, анаграмма… Нет, всего лишь написанные задом наперед слова “Алоис Транси”. Про синагогу и сладкий мих, которые вышли из-под пера Лео, даже читать больше не стану…       Вот так, Левицкий, ты вдохновил двоих людей на плохие стихи — та еще муза… Или муз? Что ж вы все такие бездарные… Я закрыл брошюрку, бросил ее на конверт с рукописью, который лежал у меня на коленях, и вспомнил, как на этих же коленях сидел автор рукописи — от свертка повеяло розами и церковным вином, а в груди у меня засаднило. Что, Левицкий, не все бездарные? Я взял телефон и открыл чат в телеграме. “Витя, мне передали рукопись — твоя книга очень”       — Ну всë, приехали, — проговорил таксист и затормозил у подъезда, где меня уже дожидались Алек и Лео.       Я убрал телефон в карман пальто, сунул брошюрку и конверт с рукописиью в портфель — меньше знают, крепче спят — и дернул ручку двери.       — Спасибо!       Ребята подошли к машине и помогли мне вылезти из салона.              — Сереженька, может, врача? — спросил Алек, чуть не плача.       — Нет. Мне нужен массаж.       — Сейчас поднимемся и организуем, — отозвался Лео. — Ты идти можешь?       — Идти — да. Тяжело было садиться в машину, поэтому я и просил тебя спуститься помочь.       Лео открыл дверь, придержал ее для меня и Алека и мы вошли в подъезд — со стойки, за которой никого не было, нам приветственно помахала свисавшим концом мишуры миниатюрная искусственная елка. Как же я устал — а ведь год только начался...       Мы подошли к лифту — консьержка, сосредоточенно глядя на улицу, поливала стоявший на подоконнике цветок. А тут у нас, похоже, пеларгония. И цветет розовым…       — Вечер добрый, — обратился я к садовнице.       — Добрый вечер, Сергей Матвеевич, — отозвалась она, не отворачиваясь от окна.       Надо же, по голосу меня узнала. Или, может, увидела в отражении в стекле?       — А что это за цветок у вас?       — Пеларгония, — задумчиво проговорила она, продолжая смотреть в окно. — Вот же обормоты — петарды собрались взрывать! Сейчас я их шугану.       Она со стуком опустила на подоконник пластмассовую лейку и спешно направилась к выходу, плотнее кутаясь в большую шаль с длинными кистями. Надо бы написать Фине — поздравить с наступившим...       — Сережа, ты заходишь? — окликнул меня Лео.       Я отвел взгляд от двери в подъезд — оба блондина уже стояли в кабине лифта — красивые мальчики... Я снова взглянул на розовое соцветие на фоне черного квадрата окна, за которым начал падать снег, плотнее прижал к груди пухлый конверт и вошел в кабину лифта.              — Что стряслось в издательстве? — спросил Лео, когда двери закрылись.       Мне передали рукопись, благоухающую ангелами…       — Сигнализация сработала. Похоже, из-за крыс, — ответил я вслух.       — У нас там водятся крысы? — испуганно переспросил Алек.       И эти серые твари скоммуниздили мои визитки.       — Ну, вживую их пока никто не видел, — ответил я с усмешкой.       — Сереженька, но как же так?... — Алек повис у меня на плече, а спина сразу отозвалась болью.       — Да не хватай ты его — у него спина болит! — одернул Алека Лео, а младший из Левицких сразу отпустил меня, опустил глаза и стал шмыгать носом.       — Лео, что ты на него накинулся? Он не со зла, — я погладил Алека по голове. — Как вы посидели с Димой и Виссариком?       — Перекусили и разошлись, — Лео махнул рукой. — Дима твой по-прежнему смотрит на меня зверем, хотя, казалось бы...       — А мне понравилось, — оживился Алек. — Дима почти такой же умный, как ты, Сереж.       Двери лифта открылись, мы вышли из кабины, Лео достал ключи от квартиры.       — А мальчик Димы… — Продолжил Алек.       — У него вообще-то имя есть, — одернул его я.       — Я не запомнил… Виталик, что ли? — Алек вопросительно взглянул на Лео.       — Виссарик, — хором ответили мы с Лео.       — В общем, он тоже узнал нового мальчика Клода.       — Он больше ему не мальчик.       — А кто — девочка, что ли? — захихикал Алек.       — Муж, — ответил я.       — Ну, мужем в его случае можно стать в Европе, а у нас — только конкубиной.       А сам-то ты кто?       — От конкубины слышу, — огрызнулся я — Лео скривился и открыл дверь, а Алек от неожиданности даже отпрянул к окну. Спину у меня снова прихватило и я схватился за дверной косяк. Лео поддержал меня и помог войти в коридор, Алек молча придерживал дверь, а потом ловко закрыл ее изнутри на оба замка — быстро научился, а у себя в студии в Затиберийском не мог даже в замочную скважину попасть с первого раза. Лео же практически перенес меня через порог дома — тот еще новобрачный из тебя, Левицкий...       Под тревожные причитания Алека Лео проводил меня в спальню, а потом принёс из кабинета малахитовую пепельницу.              — Сереженька, она снимет боль? Ты как-то говорил... — Зачастил Алек.       Надо же, запомнил.              — Да. Малахит обладает целительными свойствами. Говорят, даже от радиации помогает.       — Я, кстати, начал читать ту книгу про Чернобыль, которую ты мне показывал — «Звезда полынь»... — начал Алек.       — И как она тебе?       — Интересно... Хотя и не всё понятно.       — Там в конце есть подробные комментарии…       — Сережа, там пачка сигарет рядом с пепельницей лежала... — вклинился Лео.       — Я передумал бросать курить. Так что выкидывать сигареты не надо.       — Я и не собирался. Думал, может, ты хочешь покурить...       Батюшки, какой стал терпимый — пообтесался.       — Ну, кто у нас сегодня в роли литотерапевта? — спросил я со смехом, расстегивая рубашку.       — А литотерапевт — это кто? — Алек округлил голубые глаза.       — Тот, кто лечит камнями.       — Ааа. Тогда давайте я, — он взял из рук Лео пепельницу, а я неуклюже сел на кровать и медленно принял горизонтальное положение.       Массажист из Алека был плохой, но малахит отлично сделал свое дело и вытянул боль.       — Теперь нужно обязательно сполоснуть пепельницу, — сказал я.       — Я сполосну — как раз собирался в ванную. Просто водой или с мылом? — уточнил Алек.       — Просто проточной водой. Холодной. И потом не вытирай ее, а оставь сушиться на столе на кухне.       — Мне... тебя не хватало, — проговорил Лео, когда замок на двери в ванную защелкнулся и оттуда начал доноситься едва слышный шум воды, — И твоей звукоизоляции — тоже…       — Иди ко мне, — я похлопал по матрасу рядом с собой и сдвинулся к середине кровати. Запустив пальцы в шелковистые волосы, я стал трогать губами нежную шею, от которой пахло удушливой горькой цедрой. Я взглянул на статую Аполлона на журнальном столике и рефлекторно зажмурился. Я просто хочу заесть светловолосым красавцем весь этот проклятый день. Или даже весь прошедший год… А, может, всю свою жизнь? Где-то на тумбочке была резинка... В груди у меня засаднило, я развернул блондина спиной к себе, обхватил его упругий бицепс, прихватывая упругую грудную мышцу справа, и одновременно попал в мягкую податливую ложбину между его ягодиц. Сколько других бывало тут? Ну вот, почувствуй себя Василевсом... Скользнув рукой у Лео пониже пояса, я ощутил вполне пристойную бодрость — ещё и с этими его вздувшимися венами... Может, просто ему додро... Как это пóшло. Всë это так пóшло, что меня сейчас вырвет.       Я убрал руку и перевернулся на спину — перфорированный край конвертика от презерватива больно впился мне в кожу в районе поясницы.       — Лео, я устал. Давай в другой раз.       — Без проблем, — отозвался Лео.       — Вы... ложитесь с Алеком здесь, на кровати, а я — лягу в гостиной. Тут нам вместе будет тесно.       — Как скажешь, Серёжа. Постелить тебе на диване?       — Отдыхай, я справлюсь сам.       Выходит, мне и впрямь нужен не только секс. Или, может, дело было в девственности?       Я перешел в гостиную, разобрал диван и достал из шкафа тот самый комплект постельного белья, на котором спал Алек, когда ночевал у меня после ссоры с Клодом. С Дракулой. С чертовым Владом, который сейчас спит с...       Я вышелна кухню и включил вытяжку — комнату озарил тусклый желтоватый свет одинокой лампочки, а шум воды в ванной за стеной наконец стих. Я отодвинул тюль — за окном падали крупные хлопья снега, а в стекле отражался человек с сигаретой в руке. Что, Левицкий, начинаешь Новый год с курения?       В отражении у меня за спиной появился Алек, замотанный, точно в тогу, в махровую простынь, и со стуком поставил на стол пепельницу.       — Сережа, я... решил насчет новогоднего подарка, — он стянул тогу со своего худощавого тела и подошел ко мне. — Я хочу... чтобы ты был у меня первым.       — Я накурился, Алек, — ответил я и стряхнул пепел в пепельницу.       — Я не Лео, меня это не смущает, — он взял у меня сигарету и затянулся.       — Какой взрослый мальчик — курит «Коибу» и не кашляет.       Он выдохнул дым в сторону вытяжки и указал рукой на пепельницу:       — Я, кстати, погуглил про малахит. Пишут, если носить его в виде кулона, можно исцелить даже застарелый радикулит и ревматизм.       — Матóк шэли́...       — Я знаю, что “шэли” — это “мой”, а что означает первое слово? — спросил он.       — “Сладкий”, — я забрал у него сигарету, потушил ее о дно пепельницы, а затем притянул его к себе и стал целовать в губы, скользя руками по его спине с выпирающими лопатками и ощущая, как у меня по спине бегут мурашки. Действительно сладко... — Пойдем в гостиную на диван, я там уже постелил, — сказал я, а потом приоткрыл окно и выключил вытяжку.       Ну вот, еще один девственник на моем счету. Девственник-асексуал. Хотя стонал этот асексуал так, что, наверное, разбудил бедолагу Лео в спальне. И, выходит, Левицкий, дело тогда было не в девственности? Да нет, именно в девственности — Витя просто был у меня первым девственником. И всё. Не нужно преувеличивать.       Я пошел в прихожую, не включая свет, нащупал там в портфеле конверт с Витиной рукописью, вернулся в кабинет и запер дверь. Пачка листов, которую я достал из конверта и поднес к лицу, по-прежнему благоухала розами, ладаном и вином. Господи Иисусе... Где там наш чат в телеграме?       Я стер недописанное сообщение про книгу, написал новое и нажал на изображение голубого бумажного самолетика.       Под сообщением появилась одна зеленая галочка. Батюшки, я не поставил точку... Я спешно закрыл телеграм, положил телефон на письменный стол, подошел к окну и взглянул на свое отражение в стекле — скульптура под названием «Редактор книжного издательства обнимает рукопись утраченного возлюбленного». Мастер «Шёлковой плети», Третий Рим, 2020 год нашей эры. Кто бы мог подумать, что с меня можно изваять такое... Снова.       Телефон на столе завибрировал, а у меня в груди учащенно забилось. Я краем глаза взглянул на экран и прочитал в уведомлении в его верхней части «Я думаю о тебе, Сережа». Батюшки, он ответил!       А, это Артур... А мое сообщение Вите так и не прочитано. Вот уж действительно му́ки…       Надо идти спать. Я убрал рукопись в ящик стола и выключил светильник.       Вернувшись в гостиную, я положил телефон на журнальный столик, скинул халат и лёг под одеяло рядом со спящим на боку у стены Алеком.       Так, Артуру-то я не ответил…

23:45

Завтра увидимся.

23:45

Сладких снов.

23:45 Буду ждать встречи.       А я?... Ладно, сделаю вид, что уже заснул.       В сон я и правда стал погружаться, едва закрыл глаза. Мне снилось, что я стою в красном плаще и с гитарой в руках под стенами зáмка с высокой башней, а две белые длиннопалые руки́ в перстнях выкидывают из стрельчатого окна две шелковые петли, одна из которых долетает до земли и ложится к моим ногам, а вторая — повисает вдоль стены на уровне моей головы. «Выбор за тобой, елэд шэли», — произнес сверху знакомый голос. Я протянул руку в латной перчатке и коснулся стены — она начала осыпáться, так как была сделана из песка. Я вздрогнул и проснулся.       Рядом со мной во всю храпел Алек, который теперь лежал на спине. Я повернул его на бок и он почти сразу затих, а я вспомнил, что так и не поздравил Фину, и протянул руку к столику, на котором лежал телефон.

01:10

С Новым годом, мама.

      Под моим сообщением появилась одна синяя галочка. Я открыл Витин чат в телеграме и взглянул на свое последнее сообщение — под ним также была всего одна галочка — зелёная. И отправлено в 23:32 — ещё одно зеркальное сочетание цифр. К счастью?...       Что можно ответить на сообщение «Я утонул в твоих глазах»? «Я всë ещё люблю тебя»? «Я ушёл от него и еду к тебе»? «Я хочу быть только с тобой»? Или, может, «Я скучаю по тебе, Сережа»? В общем, вариантов много...       Не выключая экран, я вернул телефон на столик — он какое-то время светился, а потом погас. Я закрыл глаза и снова погрузился в сон.       Жанна слышит (знакомые) голоса       — Икра красная, икра черная... Да! Заморская икра... баклажанная!       Александра, Александра,       Этот город — наш с тобою,       Стали мы его судьбою...       — Простите, часовню тоже я... развалил?       — Нет, это было до вас, в четырнадцатом веке.       — Казань брал, Астрахань брал, Ревель брал, Шпака — не брал. Я требую продолжения банкета!       У природы нет плохой погоды!       Каждая погода — благодаать.       Дождь ли, снег... Любое время года       Надо благодарно принимаать.       — Мам, сделай потише.       — Так ты дверь закрой.       — Я уже закрыла и музыку включила и всё равно слышу твой хит-парад старых фильмов.       И у-носят меня, и у-носят меня       В звенящую снежную да-аль...       — Так мне же будет плохо слышно.       — Что там слышать? Ты их наизусть все знаешь уже.       — Что тут пить?       — Вы меня не так поняли. Я совершенно не пью. Понимаете? Не имею физической возможности.       — Я хочу освежить в памяти хорошие фильмы.       — Тогда хватит клацать — включи один канал и смотри.       — Я не знаю, какой выбрать. Думаю...       Не думай о секундах свысока.       Наступит время, сам поймешь, наверное, —       Свистят они, как пули у виска…       Ладно, оставлю «Семнадцать мгновений». Какие же ужасы показывают... И ведь всё это могло произойти на самом деле, если бы наша разведка ценой героических усилий не расправилась в сорок первом с этим Адольфом. Но какой же садист... Хуже только эта их Ева Парадиз, которая в «Лагере смерти» над людьми издевалась в третьей серии... Это ж надо, Янин клуб ведь называется «Парадиз», а начальницу зовут Ева... Бывают же совпадения. Но наша-то Ева — еврейка, а там, в фильме, они как раз евреев уничтожали — значит, не такое уж и совпадение... Не могу прям эту серию смотреть, в которой ребенка радистки Кэт на балкон выносят... Где-то вроде начинали показывать «Слезам не верит Третий Рим»…       — Я влюбился, как малолеток!       Малолеток! Ты ведь шестидесятого года, как я — пятьдесят девять тебе в том году стукнуло, Олежек.       — Скоро ничего не будет…       Ай, ну это уже почти самый конец серии... А я хотела посмотреть, как Людмила идет в Ленинскую библиотеку и как с хлебозавода своего выходит красивая. И про маску из клубники...       Не сразу всё устроилось,       Столица долго...       О, по другому каналу начали с самого начала.       ...она не верила,       Поверила любви.              На кухне снова переключили канал. Да сколько же можно клацать?! Никаких сил уже нет! Надо искать квартиру для съема — буду сама себе хозяйка...       Кто тут еще вибрирует у нас? А это чекисты, которые как будто перекочевали из телевизора прямиком в чат в телеграме, да еще и с голосовыми сообщениями. Посмотрим, что он там пишет. Точнее, говорит. 21:30 Голосовое сообщение: «С Новым годом, Яна». 21:30 Голосовое сообщение: «Что мне сделать, чтобы снова заслужить твоё доверие?» 21:30 Голосовое сообщение: «Ты запала мне в душу».       В душу я ему запала! Поэтому и приглашал меня в Мытищах на балкон — хотел отправить мою душу прямиком на небо. Штирлиц хренов. А мы сейчас и чат твой переименуем. Ай, сосок задела — как же больно, сссс... Да у меня и сосков уже не осталось, кавалер — чтобы подлечиться, когда ты свалишь в закат, как твои предшественники. Женщины, кстати, следов мне на теле еще ни разу не оставляли — видимо, из женской солидарности.       Ладно, сделаем погромче Disturbed и еще почитаем, чтобы отвлечься. Хотя от «Казанского Зазеркалья» осталась всего пара страниц. Жалко, что уже конец...       «Рита крепче прижала к груди Шанель и поцеловала меня в лоб, словно я был её ребёнком, а шимпанзе трогательно обняла меня за шею. Это был единственный наш поцелуй. Да что там! Единственный близкий контакт с того момента, как она взяла мою руку в свои тогда, на закате солнца в Казанском кремле. “Не знаю, как мне благодарить вас за всë, что вы для меня сделали, Павел Платонович... Паша... Усложнила я тебе жизнь, дорогой. Прости меня за это. И за упрямство прости — надо было мне послушаться тебя тогда... Никогда не забуду твою доброту и имя твое не забуду. Не поминай и ты меня лихом”, — сказала она. “Лети, Рита. И делай, что должна”, — ответил я, а торопивший нас Д. быстро подтянул внутрь приставную лестницу и поочередно закрыл верхний и нижний люки десантного отсека. Через полминуты грузный “крокодил” медленно пополз вперед, взъерошивая потоками воздуха буйно разросшиеся по обеим сторонам от взлётной луговые травы. Я стоял и смотрел ему вслед, а когда от земли наконец оторвалось переднее шасси, развернулся и, не оборачиваясь, пошагал прочь.       Чувствовал ли я влечение к ней? Наверное, я соврал бы, если бы ответил “нет”. Но мое чувство было скорее сродни желанию стать причастным тому, что она делала, чем желанию обладать ею самой. Да и как можно обладать той, которая принадлежит миру? За такими можно только следовать и помогать по мере сил. Возможно, я допустил ошибку и у нас с ней был шанс на общую судьбу, но тогда все подобные поползновения казались мне неправильными, даже святотатственными. И не только из-за того, что я был женат и старше её на тридцать лет и три года — природа наших взаимоотношений была иной — я стал паладином Казанской Девы, её обручником и защитником. Надеюсь, что я смог приблизить будущее, и она сделает то, ради чего пришла в этот мир. Я же покидаю его с лёгким сердцем, ведь я уже сделал то, что должен был, и ни о чем не жалею».       Господи, разве же так бывает? Почему так не бывает, Господи? Сссс...       Только получается, что он сам себе противоречит по поводу единственного близкого контакта. Как же сцена в гостинице? Врёт? Или кто-то подправил его текст? Говорили ведь, что у него было много врагов. И у Ивлевой — тоже…       Не сразу всё устроилось,       Столица долго строилась...       Мама опять включила «Слезам не верит Третий Рим»! Чертово колесо сансары!       Что бы еще такое почитать, чтобы отвлечься? А у меня же книга Лилиного Вити осталась едва начатая!       Но какая же красивая обложка с плетью… «Федор Иванов “Четки экзорциста”». И даже с дарственной надписью на титульном листе... «To my Lily girl with all my love and passion. V.» Наверное, Лиле было приятно прочитать такое... Ну что, Федор Иванов, порадуешь и меня?       «Сумерки опускались на бескрайнюю пустошь. Он шел, шел быстрым шагом — далёк был его путь, а преодолел он лишь половину. Но он знал, что должен идти, и шел, превозмогая усталость. Давно перестал он думать о воздаянии, о том, что будет там — за тонкой гранью, отделяющей жизнь от смерти. Он был одинок, но это не огорчало, а лишь делало бесстрашным и иногда — безрассудным. Его единственный спутник Каин рысил рядом, время от времени утыкаясь носом в подол рясы из грубой парусины — широкую лоснящуюся шею черного дога украшал широкий кожаный ошейник. А ведь ещё совсем недавно маленький Каин путешествовал без всякой амуниции — у хозяина за пазухой.       Наконец путники добрались до небольшого селенья и направились к одному из домов. Когда одетый в рясу человек твёрдой рукой постучал в дверь, из-под укрытой соломой крыши вылетела летучая мышь и, на мгновенье зависнув в воздухе, умчалась прочь. Несмазанные петли заскрипели и на пороге со свечой в руке появилась старуха — в ее выцветших глазах застыло выражение ужаса.       — Я отец Теодор,  — произнес человек в рясе, отстранил придверницу и вошёл вслед за своим догом в дом, где при тусклом свете еще одной свечи, стоявшей на столе, сразу заметил на убогом ложе в углу юную девушку.       Отец Теодор приблизился к ней, опустился на колени и взглянул в её глаза: “Как же давно я искал тебя!”»       — Как долго я тебя искала...       — Восемь дней.       — Как долго я тебя искала...       Да сколько же можно уже! Весь мрачняк мне обломали!              Не сразу всё устроилось,       Столица долго строилась...       «Вмиг оказался он посреди нещадно палимой солнцем пустыни. Он был не один — Другой стоял позади него. Присутствие Другого леденило кровь и сковывало движения, словно цепью. Громовый голос, троящийся эхом, рассёк напряжённую тишину:       — Час пришёл, жалкий раб. Узри меня во славе моей. И сокрушу гордость твою. Не на свой путь ступил ты — ноша сия тяжела для тебя. Многие тщились понести её, но пали, познав силу мою — падешь и ты.       — Не сотрясай воздух пустыми угрозами. Как изгнал я сотни слуг твоих, так изгоню и тебя, повелитель ночи!»       Готичненько.       «Экзорцист поднял вверх правую руку, а его голос прозвучал громко и властно: “Vade retro!” Солнце померкло, пустыня исчезла, небо затянулось чёрным бархатом, сплошь усеянным жемчужинами звёзд, а под ногами зашелестела луговая трава. “Деотор!”»       Что ещё за Деотор? Он же вроде Теодор… А, тут звёздочка и что-то подписано ручкой внизу страницы. «Милая, здесь болваны-верстальщики допустили опечатку в имени “Теодор” — испортили мне весь романтический флер!» Но какой же красивый почерк — даже с вензелем в заглавной букве в слове “милая”. Эх…              «Звавший его голос был сладок — манил он, как манит далёкий оазис усталого изнемогающего от жажды путника»              — Донна Роза, умоляю, скажите, что может утолить жажду измученного путника?       — О-о... А? О... Стакан виски. Неплохо бы.       Романтический флер мне тоже испортили — только не верстальщики, а мама и фильм «Здравствуйте, я ваша тетя!»       «Слаще гóлоса были лишь уста, припавшие к пересохшим губам Теодора. Как мягка была трава, как темна была ночь, как трепетало его сердце, готовое вырваться из груди».       Ах зачем эта нооочь       Так была хорошаа!       Не болела бы груудь,       Не страдала душаа...       Это невозможно! Сссс, опять сосок задела…              «Жаждал он собрать все звёзды до единой и, перемешав их, заново собрать из них одно единственное созвездие, увековечив в нём сладчайшее имя прекраснейшей из дочерей Евы. Аманда. Любимая».       А книжка-то очень даже ничего — хороший стиль у Федора, в смысле, у Виктора. Надо будет еще раз перечитать главу в тишине.       — Детка! Ты нужна мне, иди ко мне... — донеслось с кухни.       — Иду, мам, иду!       Где-то ведь была закладка у меня в ящике... Черт, это пакетик с мариванной. Ну, тоже закладка, конечно... Вот тебе и «Третьеримский Торчок». Сссс...       Когда я вышла на кухню, мама стояла у плиты, пытаясь вдеть в левое ухо серёжку:       — Детка... Там, под окнами, машина...       — Какая машина?       — Ну, ты выгляни, — уклончиво ответила она.       Сердце у меня учащенно забилось, я отдернула тюль и выглянула в окно — прямо под фонарём мигал аварийкой отцовский служебный «Фаэтон». Эх...       — Так это отец приехал. Поздравить, наверное, — я обернулась, но мамы на кухне уже не было.       — Я и говорю, — громко проговорила она из ванной. — Ты... спустись к нему вниз — домофон-то не работает...       — Сейчас.       — Если... Он захочет подняться... Можешь его пригласи... Можете подняться вместе.       Чудеса в решете.       — Хорошо, мам, — я быстро зашнуровала ботинки, набросила куртку и взяла со столика возле зеркала свои ключи, — Я пошла.       — В почтовый ящик загляни — газету должны были принести вчера, — добавила она, выглядывая из-за двери.       На улице подморозило и все поверхности, кроме полированных обводов чёрного «Фаэтона», были покрыты инеем, который переливался в свете фонарей.       Отец вышел из машины и, увидев меня, присвистнул:       — Только собрался тебе писать, а ты тут как тут. В окно увидела? Привет, дочь, — он неуклюже обнял меня, обдавая ароматом джомалоновского «Шалфея и соли» — надушился сегодня сильнее обычного...       — Из окна увидели тебя. Привет, пап.       — Домофон так и не работает без ключа?       — Неа. Поднимешься? Мама не против.       — Не против? — удивлённо переспросил он, доставая с заднего сиденья машины большой бумажный пакет с веревочными ручками, а я заметила у него на переднем сиденье длинноволосого пассажира. — Не думал, что она...       Стекло передней двери опустилось, женский голос из салона произнёс “Сережа”, а отец молча отвёл меня назад к подъезду и протянул мне увесистый пакет.       — Я... тут впрягся коллегу подвезти. С ресепшена девчонка. Подумал, нехорошо ей по метро трястись среди всяких...       — А ты... работал сегодня, что ли?       — Да Матвеич мой решил сгонять в издательство, вот я и... — Он одернул куртку, из-под которой выглядывал воротничок рубашки и узел галстука.       — Ты прям помолодел с нашей последней встречи.       — Это я побрился с утра. Обычно-то со щетиной, вот и... Тут гостинцы кое-какие, — он, словно стесняясь, указал на пакет.       — Спасибо, пап.       Из машины донеслось «Ну скоро ты?»       — Поеду, дочь. И ты иди домой, а то замерзнешь. С Новым годом! А маме скажи... — Он хотел ещё что-то добавить, но лишь махнул рукой и пошёл к машине.       А там с ним в машине и правда девчонка — наверное, ровесница Стеллы. Странно это всё… И ведь, если вдуматься, он ещё вполне себе ничего — особенно, когда побреется и приоденется.       Надо же, я впервые посмотрела на него как на мужчину, а не как на отца. Хотя он ведь мне и не отец. Или отец? Говорят же, что родители — не те, кто родили, а те, кто вырастили... А вот и мамина газета.       — Мам, я вернулась.       — Одна?       — Да. Он...       — Не захотел подниматься?       — Торопился. Он... там с Левицким своим. Тот куда-то намылился по работе, — я поставила пакет на галошницу.       — Понятно, — разочарованно ответила она, трогая висячую серёжку в правом ухе.       — Ты расстроилась, мам?       — Я? С чего ты взяла?       — Мне так показалось.       — Да нет... Я... просто хотела его поблагодарить за то, что он взял меня на поруки. Лиля сказала, что он сразу подписал поручительство — даже не спросил, что я натворила, — она одну за другой сняла серёжки и небрежно бросила их в открытую берестяную шкатулку возле зеркала.       — Да что ты могла натворить, мам? Та ещё пионерка.       — Ну, для пионерки я старовата. Максимум комсомолка, — со смехом ответила она.       — Столичная комсомолка, — тоже рассмеялась я и протянула ей ещё прохладный «Столичный Комсомолец».       — Сейчас почитаю свежую прессу, — она развернула газету — на передовице было напечатано «Кто вы, мистер Икс?». — Разберешь пакет?       — Ага.       Комсомолка взяла со столика у зеркала очки и, напевая “Комсомольцы-комсомольцы, надо верить и жить беззаветно”, направилась в свою комнату, где, не закрывая дверь, расположилась в кресле, а я взялась за веревочные ручки и пошла на кухню.       В пакете оказалась коробка моих любимых «Рафаэлло», килограммовая пачка маминых любимых «Мишек» в бирюзовых обертках, четыре банки красной икры, две банки крабов, бутылка шампанского и две коробки зефира в шоколаде.       Я убрала бутылку в холодильник, оставила деликатесы и сладости на столе и с пакетом в руках вернулась в коридор:       — Что там за мистер Икс в газете?       — Пишут, что нынешний принцепс incognito согласился принять полномочия de facto, — отозвалась мама, поправляя очки. — Никто пока не знает, кто он и чего от него ожидать. Имя огласят после инаугурации, которая состоится завтра в полдень. Первая инаугурация принцепса за последние пятьдесят лет — событие века.       В груди у меня заныло, я сложила по линиям сгиба плотные картонные стенки пакета — изнутри, словно маленькие синие птицы, вылетели две лазоревого цвета визитки. Подняв карточки, я прочитала на обеих одинаковую надпись, сделанную золотым тиснением: «Сергей Матвеевич Левицкий, ведущий редактор секции художественной литературы». Как они попали в отцовский пакет?...       В кармане у меня завибрировал телефон, а сердце заколотилось. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я кинула визитки на столик у зеркала, сунула свернутый пакет за галошницу, вернулась на кухню и скрестила пальцы на обеих руках. Напиши, что твоя помолвка разладилась. Напиши, что ты бисексуал и у тебя есть свободные двадцать минут... Я согласна на этичную полигамию. И на полиаморию. Даже на неэтичную. Я бы написала первой, но у меня ведь нет твоих контактов. Хоть что-нибудь напиши!       Когда я сняла блокировку, экран у меня перед глазами стал предательски подрагивать. В верхней части маячило уведомление о голосовом. Голосовое даже лучше: «Милая, я же говорил, что я плохой любовник...»       Экран задрожал сильнее и я с трудом разобрала название чата — “Царевна Несмеяна”. Что ещё за Несмеяна? Может, псевдоним? Открываем… 23:32 Голосовое сообщение: «Привет... Это... С Новым годом! Это Света. Из детского дома номер 47. Ты... Вы приезжали к нам с Евой Евгеньевной и дали мне свой телефон. Хотела поздравить с Новым годом. С Новым годом! Вот».       Я скользнула взглядом по столу, на котором лежал пакет с «мишками», и тут же вспомнила застиранную кофту и тринадцатилетнюю тян, о которой уже успела забыть. Черт… Черт бы тебя побрал с твоими «мишками»… Но ребенок-то не виноват… Надо ответить.

23:33

Привет! С Новым годом! Я закрутилась с делами и совсем забыла тебе написать, прости. Ручки, сложенные в молитвенном жесте

23:33

Как у тебя дела? Как провела новогоднюю ночь?

23:33 Можно голосовым, а то долго печатать?

23:33

Три смайлика в виде руки, которая показывает большим и указательным пальцами знак "Ok"

23:33 Голосовое сообщение: «Мы ставили спектакль. “Вий” Гоголя. Я впервые играла одну из главных ролей — Хому Брута. Клево… В смысле, круто... Блин… Неплохо получилось».

23:33

Очень люблю эту повесть!

23:33

Из тебя, наверное, получился хороший Хома.

23:33

А кому вы показывали спектакль?

23:34 Голосовое сообщение: «К Серафиме Иннокентьевне приезжал ее жених, Игорь Владиславович. Он какой-то советник высокопоставленный. Мы перед ним выступали».       Господи, имя “Владислав” вдруг стало популярным...

23:34

Понятно. Поздравляю с премьерой!

23:34

Страшно было выступать?

23:34 Голосовое сообщение: «Поначалу был стрём... В смысле, было страшновато, но потом я адаптировалась. Пришлось даже импровизировать, когда наша Панночка уронила из окна снятую голову. Такой зашквар, ха-ха-ха!... Ой, я чуть Машку не разбудила…»

23:34

Ты храбрая и находчивая!

23:35 Голосовое сообщение: «Да это всё ерунда! Мне тут пáдра в инстé скинула видео с одной тянкой — вот она храбрая. Сейчас пришлю».       Через несколько секунд в чате появилось видео, на котором я, стоя на Лобном месте, поднимала над головой факел. 23:36 Голосовое сообщение: «Вот она — храбрая! Борется за равноправие женщин. Я теперь тоже хочу бороться. Даже Серафиме Иннокентьевне рассказала про это».       Значит, всё было не зря? 23:36 Голосовое сообщение: «Серафима говорит, нужно устранять корень проблемы — какую-то поправку в Конституцию».       Отправив Свете в ответ руку с поднятым вверх большим пальцем, я подумала, что Серафима права и нам надо выступать за отмену чертовой седьмой поправки. И равноправие воссияет…       К чёрту равноправие, к чёрту всё, кроме чёрного «Кадиллака» и розовой рубашки. Кроме принцепса-шовиниста, которого я... Сссс… Мамочки мои, как же больно. Хотя Катюха ведь предупреждала, что будет болеть... И я же сама согласилась. Но, получается, Артем был прав — не такая уж я и мазохистка? Сссс...

      Мамочки мои, и почему чувства нельзя выключить как свет? Я щелкнула выключателем и зашла в свою комнату — по периметру черного квадрата незанавешенного окна мерцали разноцветные огни электрической гирлянды.       Я подошла к столу, выдвинула ящик и достала пакетик с мариванной. Где-то ведь была бумага... В глубине ящика я нащупала картонную коробочку с надписью «Mascotte Original» и зажигалку в форме волчьей головы.       Дым от самокрутки быстро наполнил комнату, напоминая аромат «Black Afgano», но в груди у меня уже и так ныло и к Ромео это не имело никакого отношения.       Из соседней комнаты донёсся торопливый звук шагов и в дверях появилась знакомая фигура:       — Детка…       Я выдохнула дым:       — Да, мам?       — Ты куришь?       — Да, мам. С шестнадцати лет, если вдруг ты не знала.       — А почему у твоей сигареты такой странный запах?       — Это не сигарета, а косяк с марихуаной. Я курю ее, чтобы заглушить боль от пирсинга.       — Я надеюсь, ты делала прокол у Кати?       — Да, мам.       — Она надевала перчатки?       — Конечно, мам.       — А зачем тебе этот второй пирсинг?       Вау, значит, про первый она тоже в курсе.       — Чтобы заглушить душевную боль, — ответила я.       — Кто её тебе причинил?       — Один человек.       — Мужчина?       — Да.       — Андрей?       — Нет.       — Значит, тот Артем с волосами. Я так и знала...       — Нет, мам, не Артем.       — Значит, тот мальчик из института, который тут под окнами у нас стоял несколько дней.       Мамочки мои, она и про Ромео знает... Штирлиц, а не мать. Хотя она ведь мне и не мать...       — Нет, мам, не он, — сказала я вслух и затянулась.       — Неужели отец?       — Какой из, мам? — спросила я, выдохнув дым.       — Тот, который тебя воспитал и с которым ты сегодня виделась. Твой биологический отец давно превратился в прах и с тех пор едва ли способен причинять боль…       — Нет, не отец. Но он похож на моего отца. На настоящего. Такой же рыжий. И с бородкой.       — Откуда ты знаешь, как выглядел отец? Мы же с Лилей выбросили все его фотографии…       — Неважно, мам.       — И что… он тебе сделал? Не отец, конечно, а тот, с бородкой.       Я снова затянулась и задержала дыхание, ощущая как по моему телу начинает растекаться тягучая расслабленность, а потом выдохнула дым на стекло и нарисовала на нем пальцем латинскую “V”:       — Лишил меня девственности. А потом оказалось, что он предпочитает мужчин.       — Прямо как твой отец.       — Какой из, мам? — раздражённо спросила я.       — Тот, который тебя воспитал. У нас с ним получилась точно такая же история — оказалось, что со мной он принимал силденафил.       Черт, а ведь это многое объяснило бы...       — Вы из-за этого развелись?       — Нет, — она взяла у меня косяк, сделала затяжку, а потом вернула мне самокрутку, забралась с ногами на мою кровать и прислонилась спиной к стене рядом с висевшей там кольчугой.       — А из-за чего тогда?       Она выдохнула дым:       — Из-за другой женщины.       Значит, сегодняшняя пассажирка «Фаэтона» не первая… Я показала маме косяк, она кивнула, я слезла с подоконника, отдала ей самокрутку и поставила на кровать пепельницу, а затем скрутила ещё один косяк, прикурила от волчьей зажигалки и тоже села на кровать.              — Я была готова простить ему увлечения мужчинами — природа есть природа — против неё не попрёшь, — проговорила мама.       — А с той женщиной ему силденафил не потребовался?       — С той женщиной ему бы бром пригодился... — Она резко одернула юбку и сделала ещё одну затяжку.       — Ты... их застукала, что ли?       Она выдохнула дым, кивнула и стряхнула пепел в пепельницу:       — В деревне, у того самого колодца. Я хотела его снести ещё тогда, после того, как...       — После того, как там напали на Лилю, — продолжила я.       — Не напали, а напал. Мой отец напал там на мою единственную дочь, — она закрыла рот рукой, словно пыталась заткнуть саму себя.       — Мам... Он ведь был пьян, не в себе...       — Он был. А твой отец… в смысле, мой муж — не был.       — Мам, я вообще не понимаю, что ты в нём нашла — вы такие разные. Ты ведь даже фамилию его взять постеснялась.       — Любовь зла.       — Полюбишь и Сорокина Петра, — отозвалась я и снова затянулась.       — Остроумием ты пошла в бабушку. В смысле, в прабабушку — Орлову Нину Ивановну.       — Думаешь, она не догадывалась, чей я ребёнок?       — Догадывалась. Дурой она никогда не была.       — А зачем тогда мы все делали вид?       — Ну, раз уж начали, решили продолжать.       — А что с отцом? В смысле, с твоим мужем?       — Что-что... Прощения он просил. Но я сказала, что мне потаскуны тут не нужны.       — Так ты же к мужчинам его отпускала вроде.       — То было по договорённости.       — То есть вы прям с ним сели, как вот сейчас мы с тобой, и решили, что к мужикам ему можно? Или он у тебя каждый раз отпрашивался?       — Это же природа, Яна! Как можно такое запретить взрослому человеку?       — А с женщиной — не природа?       — С женщиной — это блядство. Прости, господи… — Она постучала косяком о край пепельницы.       — Мам, это просто верх шовинизма. С мужчинами — природа, а с женщинами — блядство. А на женщин эта система тоже распространяется?       — Да.       — А если человеку пол не важен, а важна личность?       — Так не бывает, — она снова затянулась.       — А вот и бывает.       — То есть ты на пол внимания не обращаешь? Кстати, неплохо бы пол у тебя тут помыть — такая пылюка, что скоро змеи заведутся...       — Змеи от пыли не заводятся, мам. А если человек мне нравится, мне всë равно, какого он пола, — я села на край кровати и тоже стряхнула пепел в пепельницу.       — Ещё скажи, что тебе всë равно, свободен человек или нет.       — На нём ведь нет маркировки, что он занят, а кóльца носят не все. Да и какая разница... Всë это такие условности — пол, мужья, жены, — я снова затянулась.       — То есть ты у нас за свободную любовь.       — Да.       — И много таких, как ты?       — Я не знаю.       — Чудеса в решете. Где ты этого нахваталась?       — Нигде. Я так чувствую.       — Это тот мальчик из института тебе мозги промыл. То-то вы с ним часами по телефону разговаривали. Про Кьеркегора, Ясперса и этих ещё, сайентистов, что ли...       — Сциентистов.       — Точно! Мы еще с Любой в интернете про них смотрели — боялись, что секта...       — Ну, в каком-то смысле это, наверное, секта — только не религиозная, а философская.       — И что — сбежал от тебя твой сектант. И никакая свободная любовь не спасла...       — Он ушел, потому что влюбился в своего друга.       — Ты шутишь?       — Нет, мам, не шучу.       — Послушай, детка... — она снова постучала самокруткой о край пепельницы. — Выходит, дело-то не в нас. Они, просто, все геи — мужики эти. Раньше они прикидывались, а, как стало посвободнее, овечьи шкуры свои и поскидывали. Они же эгоисты — только себя и любят. А другого мужика — это почти что себя, это им понятно. В «Столичном комсомольце» писали, что, по какой-то там статистике, приятнее всего мужчине с другим мужчиной. А с женщинами сложно — они тоньше устроены, к ним подход нужно искать. Одной одно подавай, другой — другое. Ухаживания там всякие. Тут жертвенность нужна, на которую они неспособны.       — А женщины — способны?       — Женщины на всë способны — коня на скаку, в горящую избу... Помнишь, как у Некрасова?       — Помню, — вздохнула я, — Мам...       — А?       — Я не хочу, как у Некрасова. Я хочу, чтобы за мной ухаживали, сдували с меня пылинки и носили на руках, — я потушила косяк и уткнулась лбом в её юбку.       — Что, этот твой галантным кавалером оказался?       — Мугу, — промычала я в ответ, а она стала гладить меня по голове, как всегда, едва касаясь ладонью моих волос.       — Детка, не надо так переживать. Оно того не стóит, — её голос подрагивал, уверенности в нём не слышалось. — Будет у тебя ещё этих кавалеров целый полк.       Я подняла голову — кольчуга, висевшая рядом с мамой, сорвалась со своего места и с громким металлическим звяканьем упала за кровать.       — Мамочки, как же я испугалась, — воскликнула мама, а потом стала смеяться.       И к чему это про кольчугу — скоро надевать или, наоборот, в ближайшее время не понадобится?... Но как же тянет в сон…       — Мам, я, пожалуй, лягу — глаза закрываются. Если будешь ещё курить, могу скрутить тебе самокрутку.       — Ты лучше дай мне траву и бумагу — я справлюсь сама. С Марией натренировались прошлой ночью...       — С баб Маней? — переспросила я, передавая ей пакетик и коробочку с бумагой.       — Ага. Раскулачили Виссарика... В смысле, запасы его… И тоже... обезболились. Мария так эти самокрутки крутит — любо-дорого. Она в молодости папиросы курила... Отдыхай, детка.       Мама забрала все необходимое для сеанса обезболивания и покинула комнату, бесшумно закрыв за собой дверь.       Кто бы мог подумать, что баб Маня… Мария Алексеевна курит мариванну… Готичненько. А меня, похоже, забралó. Или забрáло? Нет, забрáло — это на шлеме... Я вытащила из-под кровати кольчугу, отсоединив от нее огромный комок пыли, поставила на репит на ноуте “The Light”, легла на матрас и накрылась по грудь тяжелой металлической рубахой — перед глазами переливалась разными цветами вокруг окна гирлянда.       Like an unsung melody       The truth is waiting there       For you to find it       Я вся в металле: у меня три серебряных кольца в правом ухе, одно серебряное — в правом соске, в левом — штанга из хирургической стали и двадцать три тысячи железных колец, соединенных между собой плетением «Драконья чешуя», на животе и бёдрах… И серебряный перстень на руке. И слушаю метал. И на мерче у меня надпись «Iron Maiden». Воистину, железная дева. Хотя я ведь уже не дева... Но моя девственность досталась не кому-нибудь, а принцепсу… Который оказался таким храбрым, что примет полномочия de facto — впервые со времен Подгорного... Или “ПодгорноВА”? Нет, “ПодгорноГО” — он же ПодгорнЫЙ... И зачем он дал принцепсам возможность править incognito? И сам ею так и не воспользовался. Зато после него все исправно этой возможностью пользовались и мы даже не знаем их имен… Никого не знаем по имени, кроме Влада. А он — так и не узнал… Может, зря я не сказала…       Разноцветные лампочки мигали вокруг окна, а потом вдруг переместились на стекло и сложились там в большую букву “V” с красивыми вензелями — она пульсировала в такт моему сердцу. Ну и пусть бы принимал силденафил… Да кому вообще нужен этот секс — можно и без него…       Ну вот, меня даже мариванна не берет — все мысли только об одном. Господи, почему у меня всё черт знает как?       Listen to me now       Почему у меня не может быть, как у нормальных…       Don't ignore, listen to me now       Мамочки мои... Слушаю я, слушаю. Господи...       Sometimes darkness can show you the light       Ладно, уговорил. Омммм.       Под звуки последних тактов песни два знакомых голоса откуда-то издалека одновременно произнесли «Отдыхай, милая» и «Отдыхай, детка» и я закрыла глаза.

Москва — Санкт-Петербург — Казань — Петроград — Третий Рим,

2021–2022

-------

Конец первой книги трилогии