III. Ретроградный Уран: Оберон
20 декабря 2022 г., 04:38
Примечания:
Оберон — второй по размеру спутник планеты Уран, получивший имя в честь волшебника и короля эльфов из пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь».
В роли могущественного эльфа-чародея окажутся несколько героев, а события, происходящие волшебным вечером 31 декабря, напомнят хаотичностью шекспировскую пьесу, полную совпадений, намеренных козней и случайных романтических союзов.
Оберон
Сергей Матвеевич Артём явился домой около часа ночи, я спешно выключил свет и сделал вид, что уже сплю. Дверь спальни я загодя запер изнутри, оставив провинившемуся гуляке одеяло и комплект постельного белья в гостиной. Пусть наткнется на закрытую дверь, а потом поспит на диване и подумает о своём поведении… А то ишь взял моду таскаться мне в отместку в Субуру! В состоянии праведного гнева я и заснул, так и не услышав, как Артём пытается открыть дверь в спальню, а утром 31 декабря проснулся в своё обычное время, с аппетитом позавтракал, съездил на пару часов в издательство и, захватив с собой свежую распечатку рукописи Возрожденцева, вернулся домой в районе часа дня. Я еще не успел раздеться, когда в прихожей появился Артём. — Серёжа, я поехал в Петроград, — буднично сказал он, надевая толстовку. — Зачем? — Встречать Новый год. Это же семейный праздник, который проводят с семьёй. — С родителями будешь встречать? — Нет, Серёжа... С женой и сыном. Вот тебе на... — Ты женат? — Ага, — он взял с консольного столика черную резинку для волос и надел ее на руку как браслет. — Давно? — Восемь лет. Сыну шесть. В следующем году в школу пойдёт, — будущий папаша первоклассника быстро зашнуровал мощные ботинки, выпрямился, надел куртку и сунул руки в карманы. Вот так, Левицкий, это не второй Миша, а всего лишь второй Гена... — Ты же говорил, что ненавидишь гетерасов, Артём, — я снял пальто и шарф и повесил их на вешалку. — А сам, получается, ведешь себя как они. — Это не так, Сережа. У нас... с женой договорённость... — Что ты периодически ходишь то по мужикам, то по мальчикам? — Что у меня могут быть отношения на стороне. В том числе с мужчинами, — он тронул носом ботинка основание банкетки. — И твоя жена довольна таким положением дел? — Она же согласилась. — А у неё был выбор? — Выбор есть всегда, Сережа. Просто иногда нам не нравятся имеющиеся варианты и мы делаем вид, что выбора нет. Я усмехнулся: — Что ж, с наступающим. Ключи мои отдай. — Но я надеялся... — Что я такой же терпила, как твоя жена? — Что я... смогу вернуться после праздников и продолжить лечение. — Мы провели десять сеансов. Моя миссия выполнена, больше я тебе ничего не должен. — Ясно. — Что тебе ясно? — Что ты не приемлешь компромиссов, Шива, — он достал из кармана кожанки ключи и протянул их мне. — Это не компромисс. — А что же? — Блядство, Артём. Привет жене и сыну, муж и отец, — я взял из его рук связку ключей, выпроводил его за дверь, закрыл её на оба замка, потом достал из портфеля рукопись и направился в кабинет. Опустившись в кресло, я откинулся на кожаную спинку — как же хорошо… С книжной полки на меня взирали мой голубоглазый ангел, Фина и я сам в возрасте сбежавшего от родителей Иисуса. Ну и годик выдался... И ногам как-то жарко… Батюшки, я забыл снять ботинки… Переобувшись в тапочки и пройдясь тряпкой по грязным следам в коридоре и в кабинете, я снова вернулся за письменный стол. Передо мной на столе лежала распечатка рукописи Возрожденцева, очищенная от чужих либидозных интерполяций и незнакомых дальтоническому глазу покойного полковника красок жизни. Я перевернул несколько страниц. А ведь в таком виде вся эта история напоминает жития святых или даже Евангелие. Я открыл начало главы «Лаборатория “Веста”», где Возрождение описывал своё знакомство с Ивлевой: «Я впервые встретил Маргариту Ивлеву в Институте Партеногенеза, куда возглавлявшая тогда НИИ доктор Вера Арчибальдова привела меня на экскурсию. Одетая в белый халат, застегнутый на все пуговицы, Рита шла по коридору твердой поступью, размахивая пластиковым ведерком, и с жаром говорила коллеге про вентиляционное отверстие, которое рабочие забыли заделать: "Передай этим лодырям, что я их всех засуну туда головой вместе с их бригадиром, чтоб они лучше разглядели фронт работ! У меня шимпанзе беременная, а они устроили ей сквозняк и перепады температуры! Если у неё случится выкидыш, три года моей работы отправятся прямиком обезьяне под хвост! А деньги, между прочим, им Вера заплатила авансом, так что никаких поблажек им не положено". Я подумал, что женщина с пустым ведром да еще и разозленная — явно плохая примета, а Рита дернула рукой — из ведерка на пол выплеснулась вода, от прозрачной лужицы отразился солнечный зайчик и попал мне на лицо, а я непроизвольно улыбнулся. Она отличалась от остальных сотрудниц НИИ тем, что совершенно не пыталась кому-либо угождать. Передо мной она тоже не заискивала и причиной была вовсе не её должность — она просто делала дело, в которое верила, и, как поется в известной песне, не желала прогибаться под изменчивый мир. В её глазах светилась честность, прямота, вера в себя и высокий интеллект. Я сразу понял, что встретил будущее — не только нашей страны, но и мира — и должен сделать всë, что в моих силах, чтобы помочь этому будущему стать настоящим». Прямо встреча с Самарянкой у колодца — только в роли Христа как раз Ивлева: принесла платонически настроенному Павлу Платоновичу пластиковое ведёрко воды живой, и он тут же отрекся от прежней жизни и, оставив жену, сделался последователем Казанской Девы. И ведь её фамилия даже означает “Господня”. И она явно тоже сенсор — и гораздо более мощный, чем сам Возрожденцев. Может, даже супер-сенсор. В финале она пытается его подлечить, по-матерински так, хотя это он годился ей в отцы. В отцы... Я снова взглянул на фото Фины на полке. И кто же теперь я — Левицкий, Кагановский или всё-таки Юдашевич? Но точно — Сергей Игоревич. Хотя и это под вопросом — Матвей Матвеевич принял в моем воспитании гораздо больше участия, а ведь был мне, по сути, даже не отчимом, а практически чужим человеком — мужем тетки. Неужели товарищ Юдашевич настолько боялся гнева Фины и поэтому не общался со мной? Или всё же не желал отдавать бастарду то, что принадлежало его законнорожденному демону Клоду? И, получается, я умыкнул тогда Алека у своего единородного брата. Half brother. Полубрат. А я так всегда хотел, чтобы у меня был брат... Я включил на смартфоне «Театр теней» — какой всё же бархатный голос у вокалиста… И теперь переезд в Петрогад видится еще более стоящей идеей — оказаться подальше от перспективы случайных встреч с этим Игорем. Жаль, что с Финой не смогу видеться так же, как сейчас. С Финой... Смогу ли я когда-нибудь назвать ее не по имени, а... Зато теперь понятно, почему у нас с ней такой хороший контакт. Нить судьбы в иглу продета И не будем больше об этом Песня прервалась, на экране высветилось «Алек», а мой телефон начал издавать истошные сигналы и вибрацию. Я нажал на зелёную кнопку. — Сереженька, это Алек... — Донеслось из трубки. — У меня тут проблемы... И я понятия не имею, — голос моего собеседника утонул в рыданиях. — Алек, где ты? — Я... Сереженька... — Что случилось? Ты в безопасности? — Я — да... А вот Лео... — Он снова заплакал. Только этого не хватало... — Что с ним? Вы где? — Он... получил травму и я не могу понять... Мы в Мытищах, недалеко от его дома. Я... — Он в сознании? — уточнил я. — Да, но говорит, что ему больно. Ревнивый муж его бывшего клиента напал на него и ударил его. — Вызывай «скорую». — Лео запрещает. Говорит, у него нет полиса. — Скинь мне адрес ближайшего дома. Я сейчас вызову такси и приеду к вам. Никуда не уходите. Посади его на лавочку. — Сейчас, Сережа, сейчас... Спасибо большое... В чат почти сразу пришло сообщение с адресом «Сукромка, дом 16». А я ведь мог бы просто открыть следилку — телефон у Лео наверняка с собой...* * *
В травмпункте , куда мы с Алеком доставили на такси пострадавшего Лео, было почти безлюдно. Неудивительно — все пока только доходят до того состояния, в котором потом бьют друг другу морды и замерзают по сугробам, а Лео досталось авансом, точнее, наоборот — “сдельно” — за подвиги прошлого. Логика, конечно, у того Отелло — как будто Лео сам прыгнул к его благоверному в постель, а муженёк не при делах. Хорошо, что хоть глаз ему не выбил этот мстительный дикарь. Дремавший у меня на плече Алек дёрнулся во сне и я погладил его по волосам. Бедный мальчик — тоже стрессанул… Ещё и в единоборство с дикарём вступить пытался — аж костяшки вон посинели на правой. Пусть скорее заживёт… Я погладил руку Алека и ощутил, как моя ладонь сначала стала горячей, а потом снова вернулась к своей обычной температуре — синева на бледной коже исчезла. Что, Левицкий, мастерство не пропьешь? Сколько же лет я никого не исцелял? Берег силы, убегал от самого себя... Дверь отворилась и из кабинета, прикладывая к глазу компресс, вышел Лео в сопровождении хирурга. — Сотрясения нет? — спросил я страдальца. — Нет, Сережа — только синяк… Алек встрепенулся и бросился к Лео обниматься, а врач поманил меня в кабинет и прикрыл дверь изнутри: — Сергей Матвеич, вы уж следите за своими мальчиками. Видите, как ревнуют вас. Очерёдность им установите по дням недели, а то они поубивают друг друга в борьбе за ваше внимание. Красивые юноши у вас. В синяках-то не дело... Пожалейте. — Да это его какой-то мерзавец на улице... — начал я. — Сергей... Ну, мне-то уж лапшу не вешайте... У одного мальчика правый кулак в синяках, а у другого — левый глаз... Я всё понимаю: дело молодое. И вы, я вижу, человек темпераментный, но уж не нервируйте их сильно-то — потихонечку, по очереди. И колечко второму подарите, хоть самое дешевое, а то он, видно, из-за кольца так расстроился и в драку полез. Договорились? — он заговорщически подмигнул мне и мне оставалось только кивнуть в ответ. Выйдя из травмпункта, мы были вынуждены зайти в ближайший Макдональдс, так как я остался без обеда и есть хотелось просто невыносимо. В итоге, когда мы наконец добрались по пробкам обратно в Беляево и купили продуктов в супермаркете, отстояв километровую очередь из таких же опоздавших с покупкой новогодней снеди, на часах было уже девять вечера. Придя домой, я разделся и пошёл полежать, поскольку спина уже была на грани, а Лео предложил проводить стремительно убегавший старый год шампанским и бутербродами с красной икрой и вызвался накрыть на стол. Через сорок минут в гостиной меня встретил неплохо сервированный стол и двое блондинов, которые доедали из банки остатки красной икры. У меня аппетита не было — в желудке камнем лежали съеденные вместо обеда картофель «фри» и «филе-о-фиш». — Ну, рассказывайте по порядку, что у вас там произошло в Мытищах? — сказал я, усаживаясь на диван. — Конкубина одного моего клиента... — Начал Лео. — Уж мне-то не ври, — перебил его я. — У тебя левый глаз с синяком, у Алека — правый кулак. Похоже, вы справились без чужих конкубин. Блондины озадаченно переглянулись. — Мы... хотели найти повод встретиться с тобой... — наконец сказал Алек. — Могли бы просто позвонить и договориться о встрече. — Мы боялись, что ты не согласишься, — отозвался Лео. — Меня ты прогнал, когда я пришел к тебе в издательство. — Мне нужно было работать, — объяснил я. — А ты — приходил узнать про фамилию. — Я приходил узнать, не хочешь ли ты снова сойтись. Но у тебя оказался... Ну и дела! — И почему ты не сказал мне об этом прямо? — Боялся услышать отказ. — То есть ты хочешь снова сойтись? — Да, — отозвался Лео и опустил глаза. Какой же красивый мальчик... — И я хочу. Очень. В смысле, не «снова сойтись», а... просто сойтись, — вклинился Алек. — И вас не смущает, что вас двое, а я — один? — спросил я и откинулся на спинку дивана. — Нет, — хором ответили они. — Ребята, только, чур, без блядства. Работать можете где угодно, а можете — не работать вообще, но никакого больше эскорта, — я взглянул на Лео. — Конечно, Сережа, — ответили блондины — на этот раз почти хором. — И начнем с того, что сходим завтра в Магистрат и распишемся. — Как скажешь, Серёжа, — Лео поправил волосы и взглянул на своё отражение в экране айфона. — Только мне нужно будет чем-то замазать синяк... Консилер остался в Мытищах, а в Новый год магазины закрыты — придётся сгонять на ту квартиру. — Не придётся. Иди ко мне сюда, — я похлопал по сиденью дивана, Лео послушно опустился на велюровую обивку рядом со мной. — Закрой глаза. Я коснулся его кожи под глазом пальцами, ощущая, как они стали сначала горячими, а потом — вернулись к обычной температуре. Когда я убрал руку, от синевы не осталось и следа — гематома тоже ушла. — Сереженька! Так ты у нас сенсор-целитель! — воскликнул Алек. — А я еще удивился, что у меня синяк на руке так быстро сошёл. — Я у вас полезный, — отозвался я. — А откуда ты знаешь про сенсоров-целителей? — Клод рассказал. — Он тоже сенсор? — Нет, он... просто, владеет некоторыми приёмами НТП, — Алек закусил губу. Ну, хоть тут мы с ним не конкуренты. — Он практикует НТП? — спросил я вслух. — Нет, он не принимает людей. Просто иногда пользуется некоторыми техниками... — Какими? — Он в совершенстве владеет навыком быстрого считывания информации. — Техникой «Тысяча пальцев»? — Нет. Он умеет без ментального ощупывания. — А еще чем пользуется? — Умеет читать мысли. Но только во время близкого контакта. — Ребята, уже без пяти, — сказал Лео. — Будем градоначальника смотреть? — Ну, включи — послушаем, что скажет этот болтун, — отозвался я, взял с журнального столика бутылку шампанского, освободил ее от фольги и мюзле и открыл — с хлопком, но без пены. — Подставляйте бокалы. На экране айфона, который Лео поставил на подставку в горизонтальном положении, появилось загримированное лицо Джина Симмонса. — Странно... Я вроде бы включал трансляцию с канала «1ТР», — нахмурился Лео. — Это и есть «1ТР», — сказал Алек, указывая на логотип канала в углу экрана. — Черт те что... — Отозвался Лео. Я не смог сдержать улыбку, а Лео вопросительно посмотрел на меня. — Это Джин Симмонс из группы Kiss. Его сценический псевдоним — «Демон», — разъяснил я. — Клод обожает эту группу, — Алек взял с тарелки самый большой бутерброд с икрой. — Но ему больше всех нравится другой мужик оттуда… «Звездный Мальчик», кажется, — добавил он с набитым ртом. — «Звездное Дитя», — поправил его я. — Точно! И как ты всё это помнишь?... — Он откусил от своего огромного бутерброда еще один огромный кусок. — Это псевдоним Пола Стэнли — второго основателя группы. — А этот Джин или как его там и правда похож на демона... — Алек поежился. — Его грим — аллюзия к гриму актеров японского театра Кабуки, которые играли злых духов, — сказал я. — Клод... обожает всё японское, — пробормотал Алек, дожевывая бутерброд. — Экзотику любит? — Нет, он учился в Японии. — Ностальгирует? — Я так и не понял. Он рассказывал всякие ужасы про жестокого наставника, который бил учеников бамбуковой палкой. А они не могли ему ответить, потому что он был какой-то... душевный учитель, что ли, или как-то так... — Не душевный, а духовный. Ты же буддист — должен знать, — я тоже взял бутерброд, но аппетита у меня по-прежнему не было. — Ой, я в эти религиозные дебри не лезу… И что это за учитель такой, который палкой бьет... — Это традиция, которая предполагает полное подчинение наставнику, — снова разъяснил я. — И зачем она нужна? — Чтобы научить людей самодисциплине. — Так ведь бьют они себя не сами... — Поначалу эту роль берет на себя наставник, а потом его образ запечатлевается в психике ученика и реальная палка становится не нужна — внутренний учитель помогает себя контролировать. Лео, включи погромче, а то ничего не слышно. Лео стал нажимать на качельку увеличения громкости, но звук не прибавился: — Черт те что... Ну вот, и изображение зависло. — Может интернет отвалился? — Нет, телефон заглючило, — недовольно проговорил Лео, тыкая в экран. — Ни на что не реагирует. — Попробуй выключить и снова включить, — предложил Алек. — Всë равно не реагирует... — Вынь симку и вставь ее обратно, — сказал я. — Нужна скрепка. — Возьми в кабинете на столе. Ты же помнишь, где у меня там что, — добавил я. Он сходил в кабинет, вернулся, держа в руке слот с сим-картой, вынул её, а потом водворил и ее, и слот на прежние места — экран по-прежнему показывал неподвижное лицо Симмонса с высунутым языком. Лео, чертыхаясь, стал нажимать на все кнопки сразу. Алек предложил подключить зарядное устройство, но и это не дало результата. Глаза у Лео уже были на мокром месте, когда я вспомнил про айфон, который покупал для Вити. — Лео, я совсем забыл — Дед Мороз оставил тебе подарок как раз на такой случай. Сходи в кабинет и достань там из нижнего ящика стола пакет. Когда Лео вышел из комнаты, я посмотрел на Алека: — А про твои предпочтения Дед Мороз ничего не знал и просил уточнить. Какой подарок хотел бы получить ты? — Я? Мне... ничего не нужно... Кроме тебя. — А всё же? — Я... правда, не знаю, Серёж. Давай я подумаю и скажу? — Ладно. — А что… мы должны тебе за исцеление? — спросил Алек. — Ничего. Вы ведь из-за меня эти синяки получили. — Но, может, мы тебе сделаем массаж... В спальне... Или ещё что-нибудь... приятное… — Мы же договорились, что сначала распишемся. А сегодня — ляжем в разных комнатах. Час спустя я утомился от празднования, решил дочитать рукопись и снова сёл за стол в кабинете. Почему мне так тошно, ведь я всё делаю правильно? Начинаю с Нового года новую жизнь — без блядства и полумер. Я взглянул на фотографию на полке. Фина–Фина... Скользнув взглядом по корешкам книг, я как-то незаметно для самого себя потянулся к альбому с японской эротической гравюрой. Вот она, страница 27, на которой изображены самурай и юноша... Чистая страсть. Такая же, как в том нашем секстинге с Витей. Японская экзотика с полным подчинением. Вопрос лишьв том, кто кого подчинил... Я поставил альбом обратно на полку, погасил свет в кабинете и перешел в спальню. Включив ночник, я запер дверь, взял коробку с салфетками — она стояла у обутых в каменные сандалии ног Аполлона — лег в кровать со смартфоном в руках, открыл Витин чат в вотсапе и быстро отыскал там возбуждающие “ню”. Пересмотрев их все, я открыл фото, которое стояло у моего тогдашнего собеседника на аватарке — с экрана на меня смотрел интеллигентный голубоглазый блондин в очках. В груди у меня засаднило, а пониже пояса отреагировали ещё более бодрым вставанием. В моей гостиной на диване двое живых блондинов, а мне нужен третий — на фото. Вот тебе и чистая страсть. Что если я снова убегаю от самого себя? Что если через двадцать лет я оглянусь назад, как Фина, и пожалею о том, чего не сделал сейчас? Я протянул руку и дернул из коробки салфетку. Яна Петровна встречает Новый год (не) одна Наготовив столько еды, что она едва помещалась в холодильник, мама ушла встречать Новый год к баб Мане. Они приглашали и меня, но смотреть с ними «Голубой огонек», слушать пересказы материалов из «Столичного комсомольца» и причитания, какая непутевая пошла молодёжь, у меня не было никакого желания и я осталась дома. Благо, у меня было целых два оправдания — необходимость нарядить ёлку, до которой раньше руки так и не дошли, и принять заказанную через интернет кладбищенскую лавочку для могилы ба. Я собрала ёлку, замаскировала крестовину белоснежной тканевой салфеткой, равномерно обмотала дерево электрической гирляндой с разноцветными лампочками и уже собралась вешать шары, когда телефон у меня в кармане завибрировал. Кто там ещё? Ева или Стелла? Или, может, Вис решил перед Новым годом помириться? А вдруг это Влад? Передумал и... Держа в одной руке шар и ленту-подвес, я достала другой телефон и провела по экрану. Голосовое от Ромы. Вот это сюрприз… Решил поздравить меня с Новым годом? Я нажала на кнопку: 22:00 Голосовое сообщение: «Понимаешь, Янка, я влюбился в самый первый день, прямо в коридоре института. Утонул в омутах прекрасных глаз, как говорят поэты. И с тех пор всё остальное сделалось для меня вторичным». Бархатная лента выскользнула из моих рук, а за ней чуть не полетел на кафельный пол и фиолетовый стеклянный шар. 22:02 Голосовое сообщение: «Я боялся открыться, а, может, просто ждал подходящего момента. Я столько раз начинал писать любовные послания, и всякий раз выкидывал написанное, потому что получалось как-то слишком пафосно и цветисто — знаешь, что-то в стиле писем Абеляра к Элоизе». Я подняла ленту, положила и ее, и шар в коробку на столе — от греха — и села на табуретку. 22:05 Голосовое сообщение: «И вот на днях я осознал, что не могу больше ждать и, собственно, открыл наш чат. Фернандо посоветовал мне выпить самбуки для храбрости. Так вот эта самбука — ничто по сравнению с любовным напитком, под действием которого я нахожусь все эти годы». Выходит, он все эти годы… Я положила телефон на стол, а в Ромкином чате появилось новое голосовое. 22:07 Голосовое сообщение: «Отвержение, которому я подвергся, было как ведро холодной воды... Я не мог поверить, что сбылись мои худшие опасения и меня изгоняют, практически как дьявола. И только подумай, какая ирония: марка самбуки, которую я до этого выпил, называлась “Inferno”» Получается, он только сейчас увидел то мое сообщение со смайликом в виде экзорциста? А я решила, что он меня игнорит… 22:09 Голосовое сообщение: «Он сказал “Мне нужно время, чтобы всё переварить. Давай поговорим в следующий раз”. Я взглянул на его аватарку — он смотрел на меня голубыми океанами своих глаз и был похож на строгого ангела. Мой первый друг, мой друг бесценный… Я подумал, что как будто посягаю на него со своими тёмными желаниями, подогретыми изнутри дьявольской самбукой». Черт знает что! Я взяла телефон в руки и быстро набрала сообщение:22:11
Рома, ты бисексуал?
22:11 Да.22:11
А кто такой Фернандо?
22:11 Он поддерживает меня. 22:11 Мы живём вместе. 22:11 Спим в одной постели.22:11
Он твой любовник?
22:11 Партнёр. 22:11 Мы придерживаемся принципов этичной полигамии.22:11
И чем это отличается от полиамории?
22:12 Полиамория про чувства. Там и корень в слове — “amor”. 22:12 А полигамия — про секс.22:12
Ага, и корень в слове “полигамия” означает “жена”.
22:12
Получается “этичное многоженство”.
22:12 Слово придумали во времена господства традиционных ценностей.22:12
Как ты аккуратно про патриархат.
22:12
И кто же из вас жена — ты или Фернандо?
22:12 Он верхний, а я универсал.22:13
А бывает еще седан и хэтчбэк?
22:13 Янка, не язви. 22:13 Мне плохо. 22:13 И нужна поддержка.22:13
У тебя есть Фернандо.
22:13
Что это за имя, кстати? Он испанец?
22:13 Да.22:13
Пусть тогда спляшет для тебя с кастаньетами.
22:13 Ты до сих пор злишься на меня? 22:14 Я не мог тогда поступить иначе.22:14
Неужели?
22:14 Я трижды приходил тогда к твоему дому.22:14
Зачем?
22:14 Хотел поговорить и всё тебе объяснить.22:14
И что же тебя остановило?
22:14 Ты не писала и не звонила. 22:14 Я подумал, что тебе всё равно. 22:14 И что я был для тебя лишь мимолетным увлечением.22:14
Ты захотел расстаться и разбил мне сердце.
22:14
Вдребезги.
22:15
И это я должна была звонить и писать тебе?
22:15
Если бы ты рассказал мне про свою ориентацию, мне было бы легче.
22:15 Я боялся 22:15 Что ты осудишь меня.22:15
Как можно быть таким эгоистом, Ром?
22:15
Почему вы все такие эгоисты?
В верхней части экрана появилось сообщение от Леры и я с радостью покинула чат ветреного Ромео. Лера спрашивала, готова ли я увидеть папу. Еще одного эгоиста подвезли...22:15
Ты добыла его фото?
22:15 В архиве нашёлся один снимок. 22:15 Правда, он старый. 22:15 Снимок, а не твой папа. 22:15 Папе тут чуть за сорок. С экрана на меня смотрел практически двойник Авраама Линкольна. И Владислава Игоревича. Что, дщерь Авраамова, втрескалась в папу, которого никогда в жизни не видела? 22:17 Чего молчишь? 22:17 Не понравился родитель?22:17
Наоборот.
Я попыталась представить, как этот ухоженный мужчина, одержимый демоном огненной воды, гонится за юной Лилей, а её черные волосы развеваются, словно траурный флаг. Вот он догоняет её за колодцем, хватает за тонкую талию или, может, за не по годам пышные бедра. Интересно, о чем он думал? И думал ли вообще или водка полностью отключила его рацио, превратив уважаемого врача Павла Андреевича Беркутова в животное? И там, у старого заросшего диким виноградом колодца... Пыталась ли она вырваться из его лап? И ведь если бы ей это удалось... меня бы тоже не было. Как, интересно, я могу его ненавидеть за то, что он сделал, если он дал мне этим жизнь? И почему он заслужил порицание и забвение, а осознанно занявшийся инцестуозным сексом с дочерьми Лот заслужил канонизацию и почитание? В чем разница — другие времена? Или дело в сроке давности и, если подождать не двадцать пять лет, а пару тысячелетий, твой грех не только простят, но даже будут считать добродетелью? Или когда на кону будущее человечества, уже все равно, кто кого? И чем заслужила кровосмесительное зачатие я? Нагрешила в прошлой жизни, пару тысячелетий назад, и теперь расплачиваюсь? А если бы Лиля тогда сделала аборт?... Вдруг она его не сделала не потому, что пропустила срок, а потому... что ей стало жалко... меня. Еще не родившуюся меня ей вдруг стало жалко. Черт, а ведь если Элик отмечает Новый год с Евой, Лилечка сегодня тоже осталась одна, прямо как я... Я схватила телефон и открыла чат Лили:22:31
Мам, ты как там?
22:31
Провожаешь старый год?
Не доставлено. Странно... Телеграм вроде работает — вон Лера снова пишет, что нашла людей, которые могут установить памятник и лавку.22:33
Лавку как раз сегодня должны привезти.
22:33
А нельзя попросить твоих исполнителей сделать фотографию на табличке в колумбарии?
22:33 Я договорюсь. 22:33 Только с установкой памятника придется ждать до поздней весны. 22:33 Иначе получится так же криво, как сейчас. В верхней части экрана появилось сообщение от Лилечки. Она просила не называть её мамой, так как она чувствует себя из-за этого старой, а потом прислала видео, что было для неё нехарактерно. В кружочке появилось ее непривычно раскрасневшееся лицо, она смеялась, запрокидывая голову и откидывая назад смоляные пряди: «Янка, я в порядке. Гуляю по центру. Тут просто сказочно — всё в огнях. Только холодно». Она снова засмеялась, а ей на плечи поверх ее пальто с меховым воротником лег большой шарф мужской расцветки. Неужели Эльдар сбежал от Евы? Но Ева говорила, что они всегда отмечают Новый год с ним вместе — “семейный праздник”... А мы сейчас проверим. Я открыла чат Евы.22:40
Ев, с наступающим!
22:40
Как вы, уже отмечаете?
Ответ не заставил себя ждать — в чате появилась фотография двух бокалов с шампанским — один из них держала знакомая наманикюренная рука с толстым золотым браслетом на запястье, а второй — мужская — с короткими толстыми пальцами. 22:42 И тебя с наступающим! 22:42 Мы пока провожаем старый год. Значит, Лилечка с каким-то другим кавалером. И такой довольной я ее не видела со времен начала ее романа с Витей. Я написала Лиле, что рада за неё, и поздравила с наступающим. А мне осталось повесить последний шар. Я пропустила бархатную ленту через колечко и завязала ее на нижней ветке в аккуратный бант, как учила Лиля. За окном раздались звуки салютов. На детской площадке в центре двора веселая компания разливала шампанское в пластиковые стаканчики. Надо же, кто-то уже начал веселиться… В груди у меня заныло, я снова взяла в руки телефон и открыла чат Леры:22:49
Лер, похоже, я буду встречать Новый год одна.
22:49 А мама где?22:49
Пошла к старушке-соседке отмечать.
22:49
У той что-то самочувствие не очень и она ударилась в пессимистические настроения.
22:50 Хочешь, я приеду?22:50
Хочу.
22:50
Но я испорчу тебе своим кислым видом весь Новый год.
22:50
Настроение совсем не праздничное.
22:50 Как-нибудь переживу. 22:50 Буду минут через сорок. 22:50 Что купить из еды?22:50
Ничего не надо.
22:50
У нас столько еды, что холодильник не закрывается.
22:50 :)22:51
Напиши от подъезда, я спущусь встретить.
22:51
Домофон без ключа перестал открываться.
Через полчаса наконец привезли лавку и я спустилась вниз принять груз. Водитель газели, не заглушив двигатель, вылез из кабины, поздоровался, быстро подошел к крытому кузову и достал из-за брезентового занавеса лавку с двумя массивными железными трубами вместо ножек. — Повезло вам, гражданочка. Я уж думал, сегодня не успею к вам. И пришлось бы вам лавочку свою ждать аж до десятого числа, — сказал он, поспешно опуская лавку торцом сиденья на бордюрный камень возле моих ног, а затем занавесил кузов, поздравил меня с наступающим, сел обратно в кабину, развернулся и выехал из двора через арку. Не успела я взяться обеими руками за обмотанное прозрачной плёнкой сиденье, как из то же арки появилась знакомая фигура с распущенными волосами — в косухе и с каким-то свертком в руках. В Лериной походке мне вдруг почудилось что-то знакомое, а в груди заныло. — Я во время, — сказала Лера, повесила свой сверток, оказавшийся пакетом с ручками, на запястье и взялась за середину лавочки. — Давай вместе, а то она тяжелая, — предложила я. — Вон тот подъезд. — Красивая елка, — сказала Лера, глядя на наряженное мною искусственное дерево, которое я разместила на краю кухонного стола. — Слушай, а на стиль ёлочных украшений тоже бывает мода? — Почему ты так решила? — Я от брата приехала. У них елка украшена в таком же стиле — шары на бархатных лентах. Только розовые, а не фиолетовые. — Насчет моды не знаю — меня так мама научила украшать. — Биологическая? Я кивнула: — Ну что, давай слушать, что скажет нам уходящий градоначальник? — Обращения отменили, — с усмешкой сказала Лера. — Почему? — Не знаю, почему, но зато знаю, кто, — снова усмехнулась она. — И кто же? — Принцепс incognito, который решил принять полномочия de facto. — Ого! Сколько же лет никто из принцепсов не принимал полномочия открыто? — Пятьдесят. — Значит, пятьдесят лет все боялись, а теперь нашелся вдруг смелый человек? — Нашелся, — со вздохом ответила Лера. — Ты недовольна? Все говорят, что так будет лучше. — Скажем так, у меня смешанные чувства — моя жизнь усложнится. — Почему? Она подняла на меня глаза — надо же, они у нее карие, прямо как у... — Принцепс — мой брат, — сказала Лера; за окном снова послышались выстрелы, а темное небо озарилось разноцветными всполохами. — И как усложнится твоя жизнь? Еще шампанское будешь? — Да, давай... Мне придется всюду ходить в сопровождении охраны. А если захочу в торговый центр, ресторан или другое общественное место, их будут закрывать для других посетителей. Я наполнила сначала ее бокал, а потом — свой, мы со звоном соединили их и сделали по глотку. — И что, вся ваша семья будет теперь под охраной? — Нет. Только я и его жених. — У них... любовь? Лера кивнула и отхлебнула шампанского: — Я брата таким еще не видела. У нас родители разводиться собрались — я думала он будет переживать, а он глаз не сводит со своего жениха. — И что же там за парень? — Честный человек. Не злоупотребляет доверием. Даже подарок мне на Новый год подарил. Предыдущий Владов мальчик за четыре года ни разу меня даже не поздравил. Господи, нет... — Владов? Твоего брата зовут Влад? — Да. — А вы... с ним похожи внешне? — Кто-то говорит, что да, кто-то — что нет. Она достала из кармана смартфон, потыкала в экран, а потом протянула мне свою серебристую Матсушиту — с экрана смотрел довольный Владислав Игоревич, а знакомый мне высокий блондин, глядя на Влада влюбленными глазами, повязывал ему на шею ярко-синий шейный платок. У меня на секунду перехватило дыхание и, чтобы не подать виду, я сделала большой глоток из бокала. — Это как раз его жених. Подарил ему платок — от Армани, кажется... — Лера бросила на меня взгляд, дотронулась указательным пальцем до своих губ и перевернула телефон экраном вниз. — А тебе он что подарил? — спросила я, хотя Лерин подарок меня совершенно не интересовал. — Какую-то ароматическую свечу, — она взяла с табуретки пакет, вынула оттуда коробку со знакомой надписью «Jo Malone London» и поставила на стол. — Дорогая свеча. — Можем зажечь, если хочешь. Я кивнула, Лера быстро распаковала свечу, которая оказалась ещё и из лимитированной коллекции, сняла керамическую крышку, взяла у плиты газовую зажигалку и щелкнула ею около фитиля, а затем вышла в коридор и щелкнула клавишей выключателя. Когда она вернулась на свое место, мы несколько минут сидели молча и смотрели на потрескивающий огонь — кухня постепенно наполнялась горьковатым ароматом даваны, сбалансированным сладкой нотой жимолости. — Интересное сочетание ароматических нот, — заметила я. — И что там за ноты? — спросила Лера, вновь наполняя наши бокалы. — Сладкая — жимолость, а горькая — давана. — Что за давана? — Лера подняла бокал. — Так называют полынь, — я подняла свой бокал, мы снова со звоном соединили хрустальные стенки, а затем сделали по глотку. Пузырьки газа пощипывали язык, взгляд Леры сделался цепким и меня накрыло ощущением, будто меня ощупывают тысячи проворных пальцев. — А ты сенсор. Просто в доспехах, — наконец сказала она, поставив бокал на стол. — Поэтому я сразу тебя не распознала. И расслабляет тебя алкоголь. И теперь понятно, почему Елик так к тебе ластится — он любит сенсоров. — А ты ведь не сенсор? — я поставила свой бокал на белоснежную скатерть, которая при свете свечи казалась желтоватой. — Неа. Брат говорит, что сенсорам лучше сходиться с несенсорами — такие пары самые крепкие, — она накрыла мои пальцы своей тёплой ладонью. Господи... — Лера, не надо. Мне и так плохо, а станет еще хуже. — Из-за чего? — в ее голосе прозвучало искреннее удивление. — Из-за чувства вины. Я ведь не могу ответить тебе взаимностью. — А что если мне достаточно того, что есть сейчас? — она убрала руку и сделала глоток из моего бокала. — Я не могу так. — Почему? — Я люблю... — Кого? — с насмешливой улыбкой спросила она. — Твоего брата. За окном снова заполыхали салюты, а улыбка на Лерином лице, наоборот, погасла. — И где же ты его встретила? В метро, что ли, когда они с Касиным серую ветку инспектировали? — спросила она после паузы. — Это уже неважно. Главное, что встретила. Лера закрыла лицо рукой: — Он всё у меня отнимает. Всю жизнь конкурирует со мной и всю жизнь выигрывает. — Говорят, это обычная история для старших и младших детей. — По-твоему, мы с ним совсем непохожи? — Похожи. — И что же есть у него, чего нет у меня? Ну, кроме... — Дело не в тебе. — А в ком? — с усмешкой спросила она. — Во мне. Мне нравится, когда бегают от меня, а не за мной. — Он не бегает, Ян. Он завтра идет в Магистрат регистрировать конкубинат. Говорю тебе, он пылинки готов сдувать с этого своего мальчика. — Мои чувства от этого не выключатся — это же не свет, — я встала с табуретки, вышла в коридор, щелкнула клавишей и включила свет. Возвращаясь на кухню, я задела ногой лавочку, которую мы поставили у стены трубами-ножками вверх, как будто на ней до этого находился гроб с покойником. Лера посмотрела в окно, тяжело вздохнула и задула свечу — от фитилька, точно мини-джинн, поднялась тонкая струйка сизого дыма. Виктор Александрович «Лера, он уходит! К этой проститутке, к этой блядине!» — донеслось из динамика телефона, как только Лера нажала на кнопку приема вызова. — Мам, не кричи... Тут люди вокруг, неудобно, — проговорила Лера в трубку и отошла в дальний угол вольера. Я продолжил отрабатывать с Гарсоном команду «Апорт», бросая ему свою перчатку, но он, несмотря на поощрение в виде лакомства, слушался через два раза на третий. Лера завершила вызов и подошла ко мне, сматывая, словно лассо, длинный брезентовый поводок: — Попробуй командовать мысленно. Похоже, он у тебя, как мой Елик — сколько ни приучай к голосовым командам — толку чуть. Я последовал её совету и Гарсон, на удивление, стал выполнять команду каждый раз и даже без лакомства. — Видишь — ещё один телепат, — усмехнулась моя собеседница. — Лера, что... у вас случилось? — я указал на телефон, торчащий из кармана её куртки. — Предки разводиться надумали, — ответила она, глядя, как Гарсон помчался за брошенной мною перчаткой. Так вот, значит, о каком безответственном поведении говорила тогда Тати… — Черт... Влад расстроится, — сказал я вслух. — Он с таким пиететом отзывался об их браке. — У них давно натянутые отношения. Влад просто упрямо не желал замечать очевидное. — Там... есть кто-то третий? Гарсон, апорт! — Ага. Та самая проститутка, — Лера зажала поводок подмышкой и изобразила пальцами обеих рук кавычки. — Про которую кричала маман. — Ты знаешь, кто она? — Конкубина отца. — Ты... тоже её ненавидишь? — Она не виновата — это ведь он жене изменял. — Но она же знала, что у него семья... Гарсон! Апорт! — Ей было пятнадцать — что она могла понимать? А он умеет красиво ухаживать — цветы, подарки, внимание. Устоять сложно. — А ему сколько было? — Двадцать. — Нейрофизиологи говорят, что мужской мозг заканчивает формироваться только к двадцати пяти годам, — заметил я и снова бросил Гарсону перчатку. — Тогда это его отчасти оправдывает. Хотя... — Думаешь, можно прожить почти пятьдесят лет без измен? — Не знаю. Столько вообще не живут, — усмехнулась она, а Гарсон принёс мою перчатку. — А сколько живут представители породы добердейн? — я дал Гарсону лакомство и потрепал его чёрные уши. — Мало. Лет 7-8. — Ветеринар сказал, что ему около трёх. Значит, почти полжизни уже позади... — Не фиксируйся на этом — будет только больнее, — Лера тоже погладила Гарсона, а Елик, который до этого лежал под навесом около бытовки, тут же встрепенулся и, виляя хвостом, направился к нам. — А как твой живот? — поинтересовался я. — Не болит больше? — Тьфу-тьфу-тьфу! Ты вернул меня к жизни, — она почесала Елика за ушами. — В этот раз так прихватило, что я даже на тренировку с Султаном не смогла отвлечься. Отказалась от всех приглашений в гости — думала, буду дома лежать. — Поехали к нам. Одной в Новый год грустно. — Говоришь так, будто знаешь, каково это, — усмехнулась она. — Знаю — прошлый Новый год так встречал. Поэтому и приглашаю тебя. У нас большая ёлка… Елика бери с собой — они с Гарсоном вроде ладят. — Ты Влада спроси сначала. Вдруг он против... — Уверен, он не будет возражать, — я погладил Гарсона по голове. — Тогда я “за”, — мы синхронно пристегнули карабины поводков к ошейникам Гарсона и Елика. — А ты не возражаешь, если мы по пути заскочим в ЦУМ? — спросила я. — Мне нужно купить Владу подарок. — А это хорошая идея. И, кстати, последняя возможность сходить в общественное место без охраны — первого января всё закрыто, а второго — наша вольная жизнь закончится, так как Влад официально перестанет быть incognito. Дорогие третьеримляне, третьеримлянки и гости Столицы. Мы рады приветствовать вас в торгово-развлекательном комплексе Центрального Универсального Магазина... Dear visitors… — Тебе что нужно? — спросила Лера, расстегивая косуху. — Шейный платок Армани. Этьен сказал, их должны были сегодня привезти. Он рассчитывал на конкретную модель для новогоднего образа, а поставка опоздала. — Этьен вам, наверное, даже штрих-код этого платка выдал — тот еще сноб. — Нет, только артикул и координаты магазина, — ответил я со смехом. — А ты куда отправишься? — Хочу посмотреть ремень. — Себе или в подарок? — В подарок. Я к брендовым шмоткам равнодушна. — Тогда встретимся здесь возле фонтана через сорок минут? Лера кивнула и пошла прямо по украшенной многочисленными новогодними ёлками аллее, а я поднялся на эскалаторе на второй этаж, вспоминая, как впервые побывал в ЦУМе с Сережей. Мне было так неловко, что он покупает мне вещи... И ведь я даже не предложил ему вернуть за них деньги, когда уходил. И в последнюю нашу встречу — тоже. Наверное, поэтому он мне всё тыкал в глаза, что я продался. Но писать ему сейчас нет никакого желания — еще решит, что я под Новый год заностальгировал и хочу вернуться. Вот и бутик «Armani». Надо же, мы с Серёжей заходили в соседний магазин, но я был так влюблен, что мало что видел вокруг, кроме его серых глаз. Консультант «Armani» вынес мне из подсобки плоскую серебристую коробочку и положил её на стеклянный прилавок. — Только, если позволите, я бы хотел сверить артикул с тем, который дал вам мсье Гонталь, — он изящным движением снял крышку, нырнул кончиками пальцев под слой пергаментной бумаги и извлёк прямоугольную бирку. — Однажды у нас не совпал на полтона оттенок галстука и был страшный скандал — у мсье Гонталя образ строился на градиенте и ему эти полтона были крайне важны. Нам звонили из головного офиса с угрозами, что всех повесят поочередно на том самом галстуке. Потом, правда, выяснилось, что партия галстуков была бракованная — с дефектом цвета. — Без проблем, я сейчас найду артикул, — я разблокировал телефон, отыскал присланное Этьеном фото и уже хотел показать его продавцу, когда на экране высветилось «Влад». Я извинился перед продавцом и нажал на кнопку приема вызова. — Kochanie, ты уже дома? — раздался из трубки бархатный баритон, в котором я сразу услышал тревожные ноты. — Нет, милый. Я заехал в ЦУМ кое-что купить. — Правильно сделал. — А ты... уже освободился? — Освободился. Но приеду только к восьми, — голос Влада вздохнул. — Отец... попросил встретиться с ним. — Понял. Я... пригласил к нам Леру. Ты ведь не возражаешь? — Нет-нет. Ты всё правильно сделал... — Он замолчал, а я почувствовал, как его тревога разрастается. Я знаками показал продавцу, что вернусь через две минуты, и вышел из стеклянных дверей бутика. В трубке по-прежнему царило молчание. — Славочка, ты в порядке? — Да... Я... — он осёкся. Что у него там стряслось? — Витя, я... не хочу встречаться с отцом. Боюсь... он скажет мне то, о чем я не хочу знать. — Влад, что бы он тебе ни сказал, ты сможешь это выдержать. Ты давно уже взрослый самостоятельный человек... Без пяти минут снова женатый человек, между прочим, — добавил я с улыбкой. — Ты прав, — отозвался он, а я по его голосу понял, что он тоже улыбается. — Езжай на встречу, милый. А потом — возвращайся домой. Мы будем ждать тебя. Я... буду ждать тебя. — Хорошо, я поехал. Всё, отбой. Я нажал на кнопку окончания вызова и вернулся в магазин. — Простите за задержку... — У вас... всё в порядке? — сочувственно осведомился продавец. — Да, спасибо. — У вас было такое выражение лица, когда вы выходили, словно вам... больно. Похоже, он тоже сенсор. — Всё хорошо, не беспокойтесь. Вот артикул, который вы просили, — я развернул свой смартфон и положил его на стеклянный прилавок. — Совпадает. Благодарю вас. Ваша покупка будет ровно на десять тысяч рублей, — он ловко перехватил коробку черной лентой и завязал ее в аккуратный бант. — Могу я предложить вам что-нибудь ещё? — Мне нужны кожаные перчатки. Утеплённые. — Прошу вас к стенду. Вот этот ряд весь с утеплением. — Мне нравятся вот эти, тёмно-серые на меху... — Я сейчас посмотрю... Кажется, оставалась одна пара вашего размера. Вы ведь носите “девятку”? — Верно. Он вернулся за прилавок и несколько раз пощелкал мышкой, глядя на экран компьютера. — Прошу прощения, но ту пару купили буквально вчера. Была не моя смена, поэтому я остался не в курсе, что у нас осталась только «десятка», которая будет вам велика. Может быть, вас заинтересует какая-то другая модель? — Больше ничего не приглянулось, увы. — В таком случае примите ещё раз мои извинения. Если вы оставите свои контактные данные, я могу связаться с вами, когда ваш размер снова будет в наличии. Это одна из наших базовых моделей. Мы регулярно её заказываем. Я продиктовал ему свой номер, оплатил платок со своей старой банковской карты, поздравил консультанта с наступающим, вышел из бутика, держа в руках плотный пакет с веревочными ручками, и направился к эскалатору. Вот так, друг мой, ты только что купил шейный платок Армани и на твоей карте при этом осталось пятьдесят тысяч, хотя сейчас конец месяца. Всё потому, что Влад всюду платит сам и делает это так ненавязчиво, что я даже не чувствую неловкости... Возле фонтана меня уже дожидалась Лера — с пакетом, на котором красовались в позе «69» две буквы G. Значит, купила ремешок Гуччи. Кого-то ждёт дорогой новогодний подарок.* * *
— У вас замечательная ёлка, — Лера сделала глоток шампанского из хрустального бокала и взглянула на игольчатое дерево, по обеим сторонам от которого разлеглись Елик и Гарсон. — Витя ездил за ней на специальную ферму. И сам устанавливал, — отозвался Влад и обнял меня за плечи. — И шары красивые, — добавила Лера. — Витенька привёз их из своей старой квартиры, где жил раньше, — Влад крепче прижал меня к себе, а я ощутил знакомую волну мурашек. — А цвет перекликается с цветом роз в букете, — сказала Лера. — Это не розы, а камелии, — уточнил Влад. — Витя... — Ты сам их вырастил в сугробе во внутреннем дворе? — со смехом обратилась ко мне Лера. — Нет. Их купил Влад. Для моей мамы. Я… только цвет выбирал, — я поправил на шее Влада ярко-синий платок и провёл пальцами по лацкану его пиджака, а он поймал мою руку и поднёс ее к своим губам. — Ребята, по-моему, вас надо оставить наедине, — заметила Лера. — Меня как раз зовут в гости, — добавила она, глядя на экран своего телефона. — Постой, как-то неудобно... — Начал я и взглянул на Влада. — Если Лера что-то решила, её не сбить с курса, — отозвался он и подмигнул мне. — Позволь хотя бы подарить тебе маленький сувенир, — засуетился я и пошёл к шкафу с парфюмерией. — Мне? — удивилась она. Я быстро достал со стеклянной полки одну из недавно купленных нами джомалоновских ароматических свечей и протянул ей: — С наступающим, золовка. — И тебя с наступающим, зятек, — она протянула мне пакет с двумя буквами G. — Так это мне? Как неожиданно... Спасибо большое! Я прямо растерялся... Такой дорогой подарок... — Тебе спасибо, — сказала она. — Ты подарил мне Новый год без боли. — Можно... тебя обнять? — спросил я. — Это по его части, — она с усмешкой показала большим пальцем на Влада и протянула мне руку, которую я пожал сразу обеими, а затем ткнула Влада кулаком в плечо и взглянула на Елика — тот моментально вылез из-под ёлки, подошёл к ней и они направились к лестнице. — И кто тут хотел объятий? — спросил Влад, обнимая меня сзади и касаясь губами моей шеи, а меня начало заливать мурашками. Объятья быстро превратились в другие более интимные ласки, которым мы предались прямо на диване под надзором переместившегося под сервированный фарфоровой посудой журнальный столик Гарсона, а полчаса спустя уже снова нежились в объятьях друг друга. — У меня на глазах рушится брак моих родителей, который просуществовал почти полвека и был для меня примером для подражания… А всë, о чем я могу думать — это твои глаза, — сказал Влад и поцеловал меня в висок. — Ты чувствуешь вину за то, что тебе хорошо, когда им — плохо? — спросил я, проводя ладонью по его голой груди. — Именно. — Ты можешь сейчас чем-то им помочь? — я взглянул на светящуюся разноцветными огнями ёлку. — Боюсь, что нет. Это их брак — им и решать, что с ним делать. — Звучит так, словно речь не о семье, а о браке на производстве... — Усмехнулся я. — Увы, каламбур был намеренный. — Тогда, может, не стóит корить себя за то, что тебе хорошо? Он поднес мою руку к своим губам: — А тебе... хорошо со мной? — А по мне не видно? — ответил я, ощущая, как кровь приливает к моим щекам. — Видно, — улыбнулся он. — Но хочется ещё и услышать. — Мне очень хорошо, — тихо ответил я. — Jutrzenka moja... — Он снова поднёс мою руку к своим губам. — У меня ведь тоже есть для тебя маленький подарок. Он встал с дивана, застегнул джинсы, включил торшер и принёс из алькова плоскую серебристую коробочку, перевязанную тёмной лентой: — С наступающим, kochanie. Я сел на диване, надел очки, натянул на плечи плед, развязал ленточку и снял крышку — под пергаментной бумагой скрывалась пара серых кожаных перчаток на меху с клеймом «Georgio Armani». — Так это ты умыкнул у них последнюю серую «девятку»? — спросил я со смехом. — Решил расширить твой автопарк, — с улыбкой ответил Влад. — Подумал, что лишними они не будут, ведь одну пару ты уже потерял. — Я и вторую успел попортить, — я взглянул на дремавшего около ёлки Гарсона, а тот дёрнул ухом. — А как ты угадал, какой у меня размер? — Я столько раз трогал твои руки, что это было несложно. Я надел перчатки, которые приятно пахли натуральной кожей и ласкали ладони меховой изнанкой: — Спасибо! Они такие мягкие, до... — До мурашек? — с улыбкой продолжил он, а я кивнул в ответ. Боже, он уже запомнил не только мой размер, но и мои любимые фразы... И купил мне именно те перчатки, которые мне понравились. Скажи ему, друг мой, скажи ему, что ты... — Славочка, я... Его смартфон завибрировал и он взял его с сервированного журнального столика. — Витенька, когда ты уже начнёшь тратить мои деньги? — мрачно спросил Влад, глядя на экран. — За мной в ЦУМе следил квадрокоптер? — рассмеялся я, пытаясь свести неприятный разговор к шутке. — Нет, kochanie. В конце месяца мне приходит отчёт по движению средств на всех счетах. И отсутствие трат на твоём меня не радует. — А на что мне их тратить, Влад? Ты везде платишь за меня — даже «коммуналку» за обе мои квартиры и ту оплатил. — Алек всегда находил, на что потратить. Вот и расплата за его щедрость... Я снял перчатки и положил их на пыльно-розовую скатерть, а затем выпростался из пледа, надел трусы и брюки, набросил сатиновую рубашку с тем же принтом, что у Влада, и ушёл в совмещенную с кабинетом библиотеку. За мной обиженно порысил Гарсон. В центре большого письменного стола в центре комнаты лежал финальный вариант моей рукописи — сегодня утром я ещё раз вычитал текст на предмет опечаток. Надо отвезти ее в издательство прямо завтра и оставить в конверте на ресепшене — тогда я точно не пересекусь там с Левицким. Я подошёл к окну и коснулся кончиками пальцев розового соцветия пеларгонии — благодаря советам Степана, растение окрепло и больше не напоминало сороконожку. Над деревянным подоконником в отражении оконного стекла, верхняя часть которого была занавешена светлыми присборенными занавесками, я увидел свой торс в расстёгнутой рубашке, а потом — руки Влада, которые обхватили меня и стали скользить по моему животу и груди. Он всегда так незаметно подходит, но я, как ни странно, совершенно не пугаюсь, а, наоборот, чувствую умиротворение... — Почему тебе важно, чтобы я тратил твои деньги? — спросил я, проводя рукой по его руке. — Ты... такой самостоятельный, — Он крепче прижал меня к себе. — А я хочу быть нужным тебе. — Милый, ты издеваешься? Благодаря тебе я живу как у Христа за пазухой на всём готовом. — Я хочу... — Он осекся. — Мне... было бы приятно, если бы ты выбрал что-то, что тебя радует, и тратил бы на это мои деньги. — А могу я потратить большую сумму авансом? — Разумеется. — Тогда замени, пожалуйста, мой «Гелендваген» на новую машину. — Какую ты хочешь, kochanie? — оживился Влад. — Самую экологичную. С гибридным двигателем. Или даже электрокар. — Лучше с гибридным — электрокар замучишься заряжать. — Тогда с гибридным. Марка и модель на твое усмотрение... Я буду очень тебе благодарен. И экология — тоже, — добавил я и погладил его по загривку. — Я всё сделаю, kochanie, — проговорил он мне в ухо. — И... не сравнивай меня больше со своим бывшим, милый, — сказал я. — Пощади моё самолюбие. — Прости меня... Вы с ним настолько разные, что вас и сравнивать грешно. — И в чем же главное отличие? — Ты настоящий интеллектуал. И настоящий писатель. — А он... тоже что-то пишет? — удивился я. — Что-то пишет, — с ухмылкой отозвался Влад. — Последнее, что я читал у него, был странный рассказ про Сиэля и Себастьяна из «Темного Дворецкого». — Наверное, фанфик. — Так называют истории, которые сочиняют фанаты этого аниме? — Да, милый. И не только этого — любого аниме. Или манги. Или фильма или книги. — А как продвигается твоя книга, друг мой? — он подошел к столу и коснулся пальцами верхней страницы рукописи, на которой были напечатаны мое имя, фамилия и название «Шелковая плеть». — Похоже, она закончена… Я кивнул. — Над ней было легче работать, чем над первой? — поинтересовался Влад. — Наоборот, сложнее. Первую я написал на одном дыхании и редактировал по минимуму. А эту — только и делал, что редактировал. В конечном итоге мне пришлось переписать всю линию, связанную с НТП. — Что с ней было не так? — Я описал систему поверхностно — как телесную практику — упустив из вида духовную составляющую. Но я исправил свою ошибку и теперь... почти доволен результатом. — Почти? — Я никогда не бываю доволен тем, что сделал, на сто процентов... И уже почти смирился с этим, — добавил я с усмешкой. — Надо же. Оказывается, тебе не всегда легко угодить. — Это касается только писательства. Здесь я перфекционист. Как он, — я указал на репродукцию Врубеля на стене. — Ты говорил, что так выглядит твой крылатый гений, — Влад подошёл к репродукции. — А почему ты выбрал в качестве Музы персонажа с картины? — Я как-то ездил в усадьбу Толстого в Ясной Поляне. В кабинете, где Толстой работал, на стене перед ним всегда висел фрагмент репродукции «Сикстинской Мадонны». Я понял, что его Музой была Богоматерь кисти Рафаэля, стал думать, какая картина близка по духу мне, и вспомнил про эту иллюстрацию Врубеля к лермонтовскому «Демону». — Толстой словно стремился к непорочному зачатию, а ты — умножил одного мятежного духа на другого. Значит, в книгах ты даёшь волю своим внутренним демонам? — Выходит, что так. — А, скажи, монах Теодор из твоей повести... Он ведь убийца? — Как ты догадался? — Перед самобичеванием он всякий раз ложится на спину — так поступали флагеллянты, повинные в душегубстве... А кого он убил? — Аманду. И её любовника. — Из ревности? — Да. — И как он ушёл от возмездия? — Перед тем, как убить её любовника, он заставил его написать предсмертную записку, в которой бедняга признавался в убийстве Аманды и самоубийстве. — И тот согласился по своей воле? — удивился Влад. — Согласился, — ответил я с усмешкой. — Лишившись двух пальцев на руке после двух ударов топора. — А как Теодор его убил? — Опоил сонным зельем и погрузил в трясину головой вниз. — Мальчик мой... — Влад посмотрел мне в глаза. — Сонное зелье — это валиум... А трясина... Тебя рвало и тебе удалось свесить голову вниз и не захлебнуться? — Я вызвал рвоту сам. — Что заставило тебя это сделать? — Мне явился мой Защитник и велел прекращать эти игры. Он сказал, что небеса пусты и там я тоже никому не нужен, — я пощупал свой браслет. — Жёстко... — В стиле отца Бенджамина. — И ты послушался Защитника? — Не сразу. Сначала я с ним пререкался и посылал его на латыни, используя ту же формулу, которой Теодор изгонял бесов. — И что же он? — Не ушел... Сел на корточки возле моей кровати и сказал, что я кое-что должен этому миру и не имею права уходить, не выполнив свой долг. После этого я подчинился... А когда пришел в себя, тут же сел за книгу. — Значит, твоя повесть — символический рассказ о твоей любви и попытке суицида, — Влад задумчиво потрогал свою эспаньолку. — Но что... означают два отрубленных пальца? — Что я смог написать предсмертную записку только с третьего раза. Получалось то слишком пафосно, то слишком надрывно. Это так бесило… — Что ты в итоге написал в третьем варианте записки? — Что ухожу сам и в моей смерти никто не виноват. — Почему... — Он снова обнял меня за плечи. — ты не написал, что виновный был? — Не хотел портить ему жизнь. Я всё ещё... — Я махнул рукой, — Так было проще. Он и впрямь был не виноват, что оказался нижним. — Ты всё ещё любил его... — Прости меня, прости! — я закрыл глаза рукой и уткнулся лбом в его плечо. — За что? — в голосе Влада звучало искреннее удивление. — За то, что рассказываю тебе о других... И не могу... — Это нормально — у тебя была жизнь до меня. И мне теперь ещё понятнее твоя... — Паранойя? — спросил я с горькой усмешкой. — Осторожность, друг мой. Ты обжёгся дважды и теперь тебе страшно открываться. Было бы странно, если бы после всего этого ты вёл себя иначе. — Влад, твоё великодушие... сводит с ума. Как можно быть таким терпимым? — Я дольше прожил, друг мой. И отношусь к некоторым вещам философски. Не так, как Михаил Юрьевич и... как звали Врубеля? — Михаил Александрович. — Ещё и тёзки оба... А ты знаешь, что фамилия “Врубель” польского происхождения и в переводе означает “воробей”. — Да, он наш земляк. Твой — по отцу, мой — по матери. Но я всегда чувствовал с ним родство из-за его перфекционизма. — А в чем он выражался? — Ты помнишь его «Демона поверженного»? — Разумеется. — Врубель долго трудился, чтобы придать короне падшего ангела особенный блеск. В итоге, ему это удалось и законченную картину забрали на выставку. Придя туда, Врубель с ужасом обнаружил, что корона, которая в мастерской выглядела просто ослепительной, при другом освещении не сияет от слова “совсем”. Раздосадованный маэстро побежал за палитрой, а потом прямо посреди толпы посетителей наносил на холст всё новые и новые мазки, но так и остался недоволен результатом. — Бедняга... — Думаю, безумный перфекционизм в итоге и довёл его до реального безумия. — Но эта работа выполнена акварелью, — заметил Влад, указывая на репродукцию. — А она... не терпит правок. — Верно, милый. Это значит, что даже Врубель иногда мог смириться с полученным результатом. Я стараюсь воспитывать в себе такое же смирение. Поэтому и выбрал эту его картину. — Интересно, где находится оригинал... — Влад подошел ближе к репродукции и провел пальцами по выкрашенной белой краской деревянной раме. — Не знаю. Мне так и не удалось увидеть его ни на одной из выставок. — Надо будет поискать эту его работу... А твоя работа над собой заслуживает уважения, друг мой, — он снова взглянул на рукопись на столе. — И, значит, тебя можно поздравить с завершением работы над книгой?... Или ещё рано и лучше дождаться публикации? — Не рано. Я хочу отвезти рукопись в издательство прямо завтра. Мы можем заехать в Известковый переулок до посещения Магистрата? — Я... как раз хотел об этом с тобой поговорить. Садись, — я опустился на стул с подлокотниками, а он приблизился ко мне, опустился на одно колено и взял мою руку в свои — его руки были непривычно холодными: — Послушай... Я, конечно, выпил сегодня, но не столько, чтобы на утро забыть то, что сейчас тебе скажу. Ты... лучшее, что случилось со мной не только за этот год, но за последние... лет десять точно. И я подумал... Я подумал, если тебе так претит этот конкубинат, я... готов послать его к чёрту. Свобода слова никак не пострадает. Пусть говорят что хотят — мне наплевать — на имидж, рейтинги, стереотипы... Одно твое слово и я сделаю всё, что ты захочешь, потому что я... Я, конечно, любил в своей жизни, но... мало кого любил так, как тебя. И я хочу, чтобы твоя жизнь рядом со мной стала лучше той, которая была у тебя до меня. Поэтому, мой дорогой мальчик, если ты не хочешь, просто скажи мне... И всё... Всё станет так, как ты хочешь... Прости мне моё косноязычие. Когда я нервничаю, стиль моих речей страдает. — Милый, я... очень ценю твоё предложение. Мне безумно приятно слышать про… лучшее и про десять лет, — взволнованно начал я. — Сейчас будет какое-то “но”, — он закрыл глаза рукой. — Будет, милый, — я взял его холодную руку в свои. — И оно в том, что я не хочу бросать тень на твой имидж, потому что теперь это и мой имидж тоже, ведь мы с тобой вместе. Поэтому я... по-прежнему готов пройти через эту процедуру. Ради нас. Пусть это будет моим вкладом в нашу семейную жизнь, — я наклонился и дотронулся губами до его щеки — в глазах у меня защипало, а в груди сделалось так горячо, словно шестикрылый серафим только что рассёк её и вложил мне туда пылающий огнём уголь. — Откуда ты взялся, рассудительный ангел? — спросил Влад, поднося мою руку к своим губам. — Оттуда же, откуда и все, — ответил я, судорожно нащупывая в кармане брюк пачку бумажных платочков. — Ну что ты... Не плачь. Давай... я тебе кое-что покажу. Я кивнул, а Влад поднялся с пола и указал на огромный во всю стену книжный шкаф: — Выбери книгу — но не разумом, а интуицией. Я встал со стула, промакивая глаза мягким белым прямоугольником, подошёл к полке, на которой стояло полное собрание сочинений Шекспира, и достал наугад один из томов. В первых трех строчках оглавления значились пьесы «Буря», «Укрощение строптивой» и «Сон в летнюю ночь». Я показал книгу Владу — он улыбнулся и кивнул: — Теперь поставь ее обратно. Я вернул книгу в темно-зеленой обложке на её место — между четвертым и шестым томами, а Влад подошёл ко мне и сильнее надавил моей рукой на корешок с римской цифрой V, так что тот ушел в глубь полки на половину ширины его томов-соседей. — У тебя здесь такая же тайная комната, как у твоего отца в охотничьем домике? В ответ на мои слова часть шкафа бесшумно открылась, словно дверь, а моему взору предстал небольшой кабинет. Влад зашел внутрь и включил настольную лампу. Я последовал за ним. Напротив нас за панорамным окном, разделённым на множество квадратов, на тёмном фоне ночного неба кружились, словно птенцы сказочной птицы, огромные белые хлопья. Мы какое-то время молча стояли, глядя на падающий снег. Переведя взгляд на отражение в стекле, я увидел двоих людей с одинаковым выражением на лицах — один из двоих был в расстегнутой рубашке, а второй — так и остался голым по пояс. — Символично: мы как будто полностью открыты друг перед другом, — сказал я, поочерёдно касаясь своей голой груди и груди моего спутника. Влад молча развернул меня влево и указал перед собой — в глубине комнаты висели на стене две картины в строгих рамах. — Это... работы Семирадского, — воскликнул я. — Эскиз к картине «Христос у Марфы и Марии», которая висит в Русском музее. А вторая... Кажется, она называется «По примеру богов», но ее я видел только на репродукциях. — Всё верно, — Влад поднес мою руку к своим губам. — Наверное, эти картины имеют для тебя особенную ценность, раз ты оставил их здесь, а не отвез в галерею. — Ты снова прав, друг мой — с них началась моя коллекция. — Расскажи мне, как это произошло. — Я не уверен, что ты захочешь слушать об этом. — Милый, ты меня пугаешь. Ты ведь не похитил их из какого-нибудь провинциального музея? — я указал на холсты в уже знакомых мне прозрачных безбликовых боксах. — Конечно, нет, — рассмеялся Влад. — Их уговорила меня купить моя бывшая жена. — Ааа. Про нее... я готов послушать — она же бывшая. — Она была... И, собственно, осталась искусствоведом. Благодаря ей я открыл для себя мир живописи и решил собирать коллекцию. Она сказала мне тогда: «Владик, если ты хочешь создать достойное собрание картин, начинать надо с академистов с их античными и евангельскими сюжетами. И на эту добротную основу уже наносить декадентские акценты. Так ты создашь контраст, а с ним — напряжение». — Хорошо сказала, — отозвался я. Влад кивнул. — Я последовал ее совету и купил две картины знаменитого академиста — одну на античный, а вторую на евангельский сюжет, — он поочередно указал на одно и другое полотно на стене перед нами. — Семирадский, кстати, тоже родом из Польши. А его прах покоится в церкви святого архангела Михаила и святого Станислава в Кракове. — Это же ее называют Костел на Скалке? — Верно. — Меня крестили в этой церкви. — Очередное приятное совпадение. А тебя назвали по святцам? — Нет. Имя выбрал мой отец. По святцам меня бы скорее всего назвали Валентином. Я родился в День всех влюбленных. А тебя… назвали в честь деда? — Да, я пошел в него внешностью... Он был советником моего отца, когда тот исполнял обязанности принцепса incognito. — А твой отец — твой советник? — Сегодня был последний день его контракта, — отозвался Влад со вздохом и отошёл к окну. — Завтра он станет свободен — и от должности, и от семьи. — Он разводится только с Тати, Влад. С детьми развестись нельзя. Говорю как отпрыск разведенных родителей. — Рядом со мной его больше не будет. Теперь он будет рядом с ней. — Как ее зовут? — Серафима. — Красивое имя. Означает “пламенеющая”. — Огня ей не занимать… — Ну, Тати тоже с темпераментом. Так костерила Пламенеющую по телефону в разговоре с Лерой, что даже мне было слышно, хотя я стоял в трех метрах. — Она очень злится на нее... И на него. — Ее можно понять. — Его — тоже... У Серафимы от него сын — мой ровесник. И в его жизни отец принимал участие только финансово. — Думаешь, твой брат до сих пор жаждет отцовского внимания? Спустя столько лет? — Не знаю, друг мой. Но развод моим родителям его существование явно не облегчит. — Развод — вообще неприятная вещь... А как вы, кстати, расстались с твоей бывшей женой? — Спокойно, без нервотрепки. Когда я осознал, что я гей, я... — А как ты осознал это? — Взял на работу нового ассистента, — Влад снова вернулся к картинам, встал рядом со мной и взял мою руку в свои. — Он был младше меня на шесть лет и не скрывал, что он гей. — А сколько лет было тебе? — Тридцать три. — Значит, ему было двадцать семь. — Да, почти как тебе. Он сразу понял, какие у меня наклонности, и периодически поддразнивал меня, но никогда не выходил за рамки приличий. Я пытался… — Он сделал паузу, словно подбирал слова. — Не фиксировать на нём своё внимание, когда видел его, но у меня не получалось. — Как ты деликатно про эрекцию, — усмехнулся я. — Ну, эмоциональное напряжение тоже присутствовало, — он улыбнулся. — И через пару недель мне стало ясно, что моя симпатия только усиливается — я не мог думать ни о чем другом и под разными предлогами избегал секса с женой. И чувствовал вину перед ней. — Тебе казалось, что ты её обманываешь? — Именно. — А ты не думал тогда, что ты просто бисексуал? — Думал. Но мое влечение к моему секретарю была таким сильным... — Он замолчал и взглянул на меня. — Я... наверное, не должен вдаваться в такие подробности. — Нет уж, милый, расскажи теперь до конца. Мне стало любопытно. Он снова улыбнулся, сжал мои пальцы и продолжил: — В общем, я подумал, что раз я так сильно хочу его, видимо, маятник моей бисексуальности, качнулся в сторону буквы М и какое-то время будет там оставаться. Осознав это, я решил поговорить с женой. Я был измучен чувством вины, не смог дождаться вечера и отправился к ней прямо посреди рабочего дня — она в то время работала на полставки в Третьяковке. — В каком отделе? — Древнерусского искусства. Ее пригласили в качестве независимого оценщика. В одном из залов с иконами я и нашел ее в тот день. Когда я подошел, она стояла и смотрела на икону Богоматери — с такой же нежностью, с какой часто смотрела на меня. Я подумал: «Какое счастье, что она так любит свою работу — ей будет на что отвлечься». Но чувствовал себя при этом палачом, который вот-вот опустит на шею невинно осужденного свой топор. — Ты признался ей прямо в зале с иконами? — Нет, там было людно и она предложила поговорить в церкви, которая соединена с галереей. — Заменили одну локацию с иконами на другую, — усмехнулся я. Влад тоже улыбнулся: — Просто, в той церкви днем обычно никого не бывает — кроме редких посетителей, желающих увидеть хранящуюся там Владимирскую икону Богоматери. — Это ведь та самая древняя икона, которую написал евангелист Лука? — Да, kochanie. Только Лука не мог ее написать — она датируется одиннадцатым веком. — Надо же. Я не знал об этом... И что... сказала твоя жена, когда узнала про твое влечение к тому юноше? В смысле, твоя бывшая жена... — Она сказала: «Мне хочется тебе отомстить, но я понимаю, что ты не виноват». Если бы она ответила иначе, я бы как раз чувствовал себя менее виноватым перед ней. — Ты любил ее? — Любил. И уважал. Что, наверное, не менее важно. Впрочем, уважаю я её до сих пор. Она очень порядочный человек. Я предлагал ей забрать при разводе половину моей коллекции живописи, в создании которой она принимала деятельное участие, но она отказалась — сказала, что не хочет разрушать наше единственное детище. — И снова хорошо сказала… Вы с ней общаетесь? — Крайне редко. Только по поводу покупки картин. Я взглянул на целующуюся парочку на холсте слева. — И что было у тебя с тем юношей? Влад улыбнулся, несколько смущенно: — На следующий день после того, как я подал на развод, я пришел на работу, позвал его в свой кабинет, запер дверь и сказал, что развелся с женой и чертовски хочу его. — Сексуально, — отозвался я тоже с улыбкой. — И что ответил он? — Он сказал, что никогда не думал, что будет лишать девственности “верхних”, но с удовольствием откроет счёт. — Остроумный парень! — Когда этот остроумный парень стал делать мне фелляцию, я кончил секунд через двадцать, хотя всегда гордился выдержкой по этой части, а Вика шутила, что когда-нибудь заработает со мной тризм челюсти… — Вика?... Твою бывшую жену зовут Виктория? — Да, друг мой. — Вот уж где совпадение!... И, значит, у тебя была «Тропическая жара в офисном здании» с настоящим ассистентом? — добавил я со смехом. — Еще одно совпадение. — Как выглядел тот юноша? — Высокий блондин с серо-голубыми глазами. — Я сбился со счета, фиксируя совпадения. — Жизнь собрала в тебе те качества, которые я всегда ценил в людях, — Влад обнял меня со спины и коснулся подбородком моего левого плеча. За окном раздались звуки канонады, а небо заполыхало разноцветными огнями. — С Новым годом, милый... — Я поправил очки, повернул голову и взглянул на Влада. — С Новым счастьем, kochanie, — прошептал он мне в ухо. — Говорят, как встретишь Новый год, так его и проведешь, — я развернулся, обхватил Влада за шею и коснулся губами его сладких губ — его тёплые руки забрались мне под рубашку и принялись скользить по спине. Мы встретили Новый год на глазах у Иисуса, Марии, Марфы и двух античных парочек — живой и каменной — которые, впрочем, были заняты тем же, чем мы, и скорее всего даже не обратили на нас внимание. — Знаешь, что сказал Алек, когда я показал ему тот эскиз к картине «Христос у Марфы и Марии»? — спросил Влад, отстегивая карабин от ошейника Гарсона — пес оказался совершенно равнодушен к звукам взрывающихся салютов и петард и не доставил нам во время прогулки никаких проблем. — Что там изображен женоподобный дядька? — улыбнулся я, а Влад рассмеялся, обнажив жемчужины зубов. — Нет, kochanie. Он сказал, что это, наверное, какой-то Иисус, — он изобразил пальцами обеих рук кавычки. — С двумя тетками. Мы оба засмеялись, а я снял свои новые перчатки и положил их на консольный столик: — Милый, а ты... называл Алека “kochanie”? — Нет. Он не понимает по-польски. И отказывается учить иностранные языки. — А… того юношу-ассистента? — Тоже нет. С ним у меня был страстный роман, но дальше дело не пошло. — Почему? — Он хотел отношений, а я был тогда не готов. Я сразу предупредил его об этом, но это нас не спасло. — Aeterna historia... — Отозвался я. — Увы. Он был так разочарован во мне, что перевелся на работу в другой отдел. А я — взял на его место Анжелу Валерьевну — чтобы не было больше искушения заводить служебные романы. — А как... его звали? Того юношу... В смысле, зовут... — Иван. — И голубоглазому блондину Ивану сейчас тридцать семь... Он так разочаровался тогда, что сменил политическую ориентацию и подался в бессистемную оппозицию? — Чудо мое догадливое, — он взял меня за руку. — Ничего от тебя не скроешь. — Я всего лишь сложил “два” и “два”. — Не все это умеют, Виктор Александрович, далеко не все, — отозвался Влад и в который раз поднес мою руку к своим губам.
