Мой наставник — Учиха Обито

      Море в тумане — Разрушенный мост — Висельники — Символ разбитой надежды — Пристань — Бедняки — Рисовое поле — Брошенные угодья — Висельник на столбе — Конец пути — Пробуждение от кошмара — Лунный свет — Ночная улица — Дилемма об убийцах — Дурное предзнаменование       Кругом стелилась ровная сизая гладь прибрежного моря. В абсолютной тишине было лишь слышно, как мерно опускаются и поднимаются вёсла в руках хозяина лодки — уже немолодого худощавого мужчины лет пятидесяти с касой на голове, в льняной рубахе и простой чёрной накидкой сверху. Его хмурый взгляд был устремлён куда-то вперёд и, казалось, смотрел прямо сквозь Наруто, что сидел у самого носа лодки, пальцами вцепившись в борта. За ним сидела его сестра — Эми скрестила ноги перед собой, закрыв глаза и сложив руки на согнутых коленях, она полностью ушла в свои мысли, отрешившись от реальности. Неспешный ветер дул ей в лицо, едва шевеля волосы, убранные в однообразный и скверно заплетённый пучок.       Мерные всплески воды заполнили собой слух, клубы серого тумана неторопливо плыли над серой водой. Высоко в небе виднелся тусклый шарик полуденного солнца, где-то в отдалении слышались крики реющих чаек.       Обито размял уставшие плечи и шею, вперив беспристрастный взгляд в непроглядную завесу плотного тумана, словно стараясь отыскать хоть что-то, что выбивалось бы из общей картины. Но абсолютно ничего. Ни малейшего звука, ни следа присутствия жизни поблизости. Только гнетущая тишина царящего на море штиля, только завитки серого савана, обволакивающего абсолютно всё, что находилось в поле зрения. Никто из них не смел заговорить — каждый был погружён в собственные раздумья, каждому из них тишина служила как краткий миг, чтобы уйти от действительности в чертоги собственного разума.       — Кажется, я что-то вижу… — Тихий голос Наруто вырвал всех в лодке из пелены несущихся раздумий. Мальчик слегка приподнялся с насиженного места, вперив взгляд вперёд. И действительно, спустя ещё мгновение в однообразной пелене сизой пелены возникли смутные очертания громадного строения. Невольно душу Наруто наполнил трепет, он крепче вцепился в просмоленное дерево бортов, словно боясь свалиться в воду, хоть падение не было для него страшным. Эми без энтузиазма посмотрел туда, куда был устремлён взор брата. Смутные очертания гигантских арочных пролётов и торчащих из-под воды свай неминуемо приближались. — Это ведь… тот самый мост.       — Огромный… — сорвался шёпот с уст Эми. — Намного больше всего, что я видела…       Краем глаза Обито заметил, как помрачнел их временный спутник, — лодочник отвёл взгляд в сторону, губы его на мгновение скривились. То ли от раздражения, то ли от презрения, которое он старательно пытался не показывать при них.       Неторопливо поднялся слабый морской бриз, и пелена тумана начала расступаться перед ними — сначала медленно и с грузной тяжестью, с неохотой, но затем ветер усилился, и туман растворился окончательно. Саван исчез, теперь являя им то, что было сокрыто в нём. Над лазурной гладью возвышался недостроенный мост, о котором не так давно упоминали разбойники, но в глаза сразу бросился обрушенный арочный пролёт. Щупальца тёмной копоти расползались по серым бетонным блокам, кривые куски ржавой арматуры торчали из них, словно кости в открытой ране. Рядом с одной из свай торчала покрывшаяся ржавчиной и мелкими водорослями стрела сброшенного крана. Узумаки, затаив дыхание, смотрел на арочные пролёты, торчавшие из места взрыва покорёженные и заржавевшие металлические прутья, пока его взгляд не выцепил на противоположной стороне моста крохотное движение.       На толстых верёвках, привязанных к торчавшей из бетона арматуре, неторопливо раскачивались три подвешенных тела. Руки их были связаны, из одежды лишь поношенные блузы и штаны. Морской бриз трепал мёртвые и выцветшие от солнечных лучей волосы, кожа была сморщенной. Тугие удавки переломили шеи, в раскрытых ртах копошились опарыши. Бриз донёс сладковатый запах гниющей плоти. Одна чайка припорхнула к среднему висельнику и мощным ударом клюва выклевала глаз повешенного мужчины. Они висели на такой высоте, словно являя собой предостережение всякому, кто ступает на территорию этой страны, о том, кто здесь настоящий хозяин.       Скривив губы, Наруто отвёл взгляд в сторону, чувствуя, как на внутренности вновь накатывает неизмеримая тяжесть. Как вновь к глазам рвутся слёзы.       — Вот он… — с презрением в голосе сказал лодочник и поднял взгляд вверх. Глубокая тень одного из пролётов моста накрыла их полностью, и казалось, будто они попали в иную реальность. — Символ краха всех наших надежд… — Он замолчал, устремив угрюмый взгляд вперёд. — Неужели Тазуна не понимал, что против Гато это бессмысленно?..       Но ответа так и не последовало. Обито мог бы ему ответить, аргументировать решение Тазуны тем, что лучше попытаться предпринять хоть что-то в крохотной надежде на лучшее, чем не предпринимать ничего и предаваться всеобщей апатии. Но Обито понимал положение людей в этой стране — отчаяние и безнадёга давно захватили их души. Гато силой страха заставил их потерять всякую надежду. Он задумчиво отвёл взгляд в сторону — им предстояло ещё многое узнать и сделать прежде, чем попытаться вступить в противостояние с Гато. Обито мог бы сейчас же перебить всех его головорезов и убить самого Гато, избавив Страну Волн от жестокости и губительной алчности этого человека, но подобное решение для него было неприемлемым.       Никогда больше в своей жизни Учиха Обито не возьмётся за оружие, чтобы отнимать жизни других людей.       Яркий солнечный свет ударил им в глаза, когда лодка миновала арочный пролёт моста. На мгновение Наруто с непривычки зажмурил глаза, а когда привык, раскрыл их. Они плыли по залитому солнечным светом водоёму. Вёсла по-прежнему тихо поднимались и опускались, тревожа воду. Клубки тени скапливались под корнями мангровых деревьев, росших прямо в воде. Мимо пронеслась стайка мальков. Перед ними раскрывалось устье безымянной реки, словно вход в бесконечный пролив. По краю берега бахромой стягивались приземистые лачуги рыбаков и лодочников. Под хлипкими помостами клубились тени, а дальше, сколько хватало глаз, из воды поднимались мангры. Деревянные помосты скрипели и прогибались под весом идущих мимо людей, но никто из них даже не обратил внимания на причалившую лодку. Наруто ловко вскочил на причал и, держась одной рукой за лямку своего рюкзака, вторую он протянул Эми; хоть и надобности в помощи она не испытывала, но всё же взялась за неё. Мимо них прошёл какой-то мужчина в касе — он на мгновение посмотрел на двух подростков, затем вернул взгляд к дороге и прошёл мимо. Лицо его было угрюмым и раздражённым, наполненным безразличием ко всему окружающему.       На тинистой отмели у кромки воды ярко блестели солнечные блики. По безмятежному небу плыли кучевые облака, но, казалось, окружающая идиллия была ложной. Слишком много было увидено, чтобы так просто изгладиться из памяти и сознания. Они двинулись с места, когда Обито расплатился с лодочником, отсыпав тому небольшую пригоршню монет. До главного города Страны Волн оставался ещё долгий пеший путь.       Местность здесь была совершенно похожей на то, что доводилось видеть им раньше: приземистые лачуги, что больше напоминали собой гигантские коробы, кажущиеся столь ветхими, что малейшее касание ветра снесёт их. Прямые пыльные дороги порой терялись среди тесных переходов между двухэтажными домами и складами. Сухой тальник в стороне казался непреодолимой стеной, отделявшей портовый городок от всего остального мира, а буйные заросли высокого бурьяна, сорных сортов злака и прочих сорняков производили впечатление, что уже давно в этой стране никто не занимался земледелием. В неподвижном и неподвластном холоду воздухе полуденного зноя витал запах засоленной рыбы и пряностей. На тонких жердях, раскачиваясь от почти незаметного ветра, висели рыболовные сети. Атмосфера кругом казалась неприветливой и отталкивающей, и взгляды местных бедняков, сидевших у входов в свои убогие лачуги в крохотной надежде на сострадание тех, кому повезло обжиться хотя бы парой монеток, лишь подпитывали эти ощущения. Апатия правила здесь повсеместно. Разве есть кому-то дело до других, когда каждый влачит существование за чертой бедности?       Вскоре они шли через большое поле риса — колосья слабо колыхались на ветру, и в тихом их шёпоте звучала бездонная печаль. Злаки высились больше, чем им было положено, и Обито понял — рис просто некому убирать. В отдалении высились небольшие лачуги, но не было ни единого признака того, что они обитаемы. Что есть здесь хоть кто-то, кто сможет собрать урожай с поля. Скудость и бедность кругом заставили каждого из них прочувствовать глубочайшее уныние. Редкие поселенцы, бедные и в обветшавших лохмотьях, праздно сидевшие у своих лачуг, — неприветливыми и горящими от хищничества и алчности взглядами они провожали трёх чужестранцев, выглядевших столь разительно противоположно с местным населением. И ощущая эти взгляды на себе, Наруто хотелось закрыть глаза и идти вслепую. И дело здесь вовсе не в том, какой отталкивающей была внешность этих исхудавших созданий, напоминавших собой больше скелеты, обтянутые грубой и загоревшей кожей, сколько в той неприкрытой и всепожирающей алчности, которая пропитала угрюмые и несчастные глаза. Полное безмолвие царило здесь, тишина казалась тревожной, и лишь шаги трёх одиноких силуэтов в этой Богом забытой стране проносились в знойном воздухе полудня. Неубранные рисовые поля и небольшие рощицы сменились на овраги и лога с грубо сколоченными деревянными мосточками, перекинутыми через них. В поросших осокой, камышом и рогозом низинах, заполненных дождевой водой, отражалось ясное небо. Вокруг тянулись заболоченные луга, вызывающие неосознанное чувство отторжения, переходящее в непознанный трепет перед чем неуловимым, но явственно существующим. Словно и здесь, среди безлюдной глуши, среди болотистых низин и редких развалин старых домов, брошенных так давно, что из истории уже стёрлись имена всех, кто жил здесь когда-то, и ныне звучит эхо бездонного уныния.       Сделав небольшой привал на берегу безымянного озерца, они вновь отправились в путь, сохраняя полное молчание. Дорога постепенно начала переходить в извилистый серпантин, и каждый их шаг поднимал небольшое облачко пыли в застывший воздух. Пологие склоны невысокого кряжа устилали мёртвые заросли сухой ивы и дуба. По отлогим холмам, тянувшихся рядом, распластались давно брошенные фермерские хозяйства. Всё вокруг производило впечатление брошенности, запустения в чистейшем виде. И невольно в памяти Наруто всплыл образ Узушио — величественные и грозные, но прекрасные по-своему развалины его исторической родины, в первые дни его пребывания в Стране Водоворотов уничтоженная деревня производила совершенно такое же впечатление, как и сейчас мёртвые рощи и брошенные дома около старых дорог. Повсюду здесь властвовал сухой бурьян, выжженный солнцем, и редкие фермерские угодья, давно оставленные на растерзание природе и времени. И пустота отсутствия жизни. Всё в однообразной массе своей походило на гротескный пейзаж, словно изображавший собой последние дни мира, предвещавшие погибель всему сущему.       Местные поселенцы давно покинули эти места — возможно, ещё до того, как Гато бросил свой взгляд на эту страну.       На всем, что окружало Обито и его учеников, лежала печать нерушимого, странного безмолвия, отчуждённости, тревоги и смертной тоски, некая вуаль нереальности и гротеска, как если бы из привычной с детства картины вдруг пропал жизненно важный элемент перспективы или светотени.       Они шли так долго, что лишь сейчас Наруто заметил, как незаметно солнце вновь завершало свой каждодневный путь от восхода до заката. Пылающая и согревающая своим ласковым теплом сфера постепенно тускнела, неумолимо склоняясь к горизонту, пока полностью не скрылось из виду, зыбким лучом высветив вдали чёрные силуэты высоких деревьев и маяка над излучиной реки, впадавшей в море. Ветер медленно стих; холодная синева, усеянная мерцающими звёздами, разливалась в небесах. С лесистой вершины небольшого холма открывался вид на всю близлежащую округу — извилистая до этого дорога теперь ровной полосой стелилась вниз среди девственных зарослей высокого дуба, тальника и прохладных лощин, залитых унылым сумраком. Над кромкой воды вдалеке — вероятнее всего, небольшой речушки, впадавшей в море, медленно проплывала пелена тумана. И в самом конце дороги, среди бесконечного мрака ночного леса, незыблемого и старого, как сам этот мир, разливались крохи света, сливавшиеся в огромное пятно огней в черноте ночного неба и земли.       Луч мощного прожектора скользил по водной глади, высвечивая высокие мачты и дымящиеся трубы больших кораблей. Маяк, что гордо возвышался над всей округой, и свет которого они увидели издали. В безмолвном исступлении все трое так и стояли на вершине этой сопки, созерцая город вдали, одинокий маяк и как на горизонте умирают последние лучи багряного заката. Отсюда открывался прекрасный вид на местную округу, казавшейся сейчас неописуемо прекрасной, но всё оттеняли образы, рождаемые сознанием и избирательной памятью.       — Не стоит здесь задерживаться… — размеренно и вкрадчиво произнёс Обито. Взгляд неотрывно смотрел на сгущающийся кругом сумрак и огни города. — Идём, осталось немного…       С пологого откоса, пересечённого дорогой, они пошли навстречу конечной цели своего пути. Обито вперил задумчивый и слегка омрачённый взгляд вперёд — ему бы хотелось держаться подальше от этого города, но из того, что ему было известно, Тазуну стоит искать именно здесь. Запахнув свой плащ от подбирающегося холода, он на мгновение обернулся назад. Наруто с Эми шли вслед за ним; их взгляды, утомлённые и уставшие, смотрели под ноги, и казалось, будто уже ничто не способно пробудить в них хоть какой-нибудь интерес к окружающему миру. В холодном и отрешённом свете одинокого полумесяца в небесах они шли и остановились лишь у одинокого столба, возвышавшегося у перекрёстка двух дорог.       На поперечной перекладине, венчавшей этот столб, в тугой петле раскачивалось тело повешенного мужчины. Его обезумевшие, выцветшие и уже поморщившиеся глаза смотрели в непроглядный сумрак ночи и двух детей, в безмолвном подобии мрачного транса уставившихся на висельника. На ногах его не было обуви. Поднялся ветер, и холодные его касания подхватили нити седых волос повешенного мужчины. С жутким, замогильным скрипом давно окоченевшее тело висельника начало раскачиваться в удавке, и, казалось, пройдёт ещё одно мгновение, и мертвец бросится из петли на трёх путников, заставших его посмертный удел. Обито встал перед учениками — уставшими и опустошёнными днями в этом пути, казавшемся теперь бесконечно долгим. С немыми мольбами в сердце и бездонной печалью на него смотрели эти два ребёнка, жаждая утешения и исцеления своих душевных ран. В глазах их застыли слёзы, на устах — безмолвные крики отчаяния и душевных терзаний.       — Идём, — наконец сказал он, прижав их к себе и всеми фибрами души ощущая, как дрожат их тела, но сил не оставалось даже на слёзы. Его слова лёгким и успокаивающим эхом отдавались в ушах, словно в них была сила, вселяющая уверенность и небывалое желание идти дальше, даже несмотря на все ужасы. — Нам не стоит задерживаться здесь. Каждому из вас нужен отдых…

*******

      — И куда все подевались, ттэбайо?..       Вопрос его медленно растворился в глухом безмолвии, что словно некая вуаль окружал его; его шаги отдавались беззвучным эхом в неподвижном и знойном воздухе. Он шёл неспешно, оглядывался по сторонам — высокие жилые дома и приземистые лавочки мостились в длинный ряд по обе стороны широкой улицы, но какая-то тревога засела в сердце Наруто — был уже полдень, но за все полчаса прогулки по улицам Конохи он не встретил ни одной живой души. Мгновениями он застывал посреди пустой и безжизненной улицы, вглядывался в пустые окна и двери; ему казалось, что чей-то незримый взгляд прикован к нему, но вокруг никого не было. Когда же продолжал идти — прислушивался к окружению, но вновь ничего — только тихие, тоскливые завывания ветра. «Куда все пропали? Неужели из-за меня все просто… решили сбежать, чтоб я глаза им не мозолил?» — оглядываясь по сторонам, думал мальчик. Но чем дальше он шёл, тем сильнее крепла в нём мысль о том, что не он является виновником внезапного исчезновения жителей и шиноби. Затаившийся в сердце страх медленно пожирал его, тело охватывала мелкая, слабая нервная дрожь. Сцепив руки перед собой, он с волнением озирался вокруг — ветер поднимал на дороге завитки пыли, раскачивал провода на опорах, шелест свежей листвы как-то по-особенному звучал в ушах.       Он остановился у одной лавочки, где, судя по всему, продавали головные уборы. На деревянном прилавке, под навесом от солнца, лежали касы, панамы и лёгкие банданы, но внимание Наруто привлекли вовсе не уборы на прилавках, а большое зеркало — почти в человеческий рост. Это было плоское зеркало во внушительной чёрной раме из дерева, местами покрытой пылью и небольшими трещинками в дереве. На стекле отчётливо можно было разглядеть блики и разводы, оставшиеся от воды, но сильнее всего во взгляда бросалась большая трещина на стекле, тянувшаяся через половину зеркальной поверхности. В каком-то странном исступлении Наруто подошёл к этому зеркалу и встал перед ним, словно что-то подсознательно велело ему встать перед этим зеркалом. С отражения на него взирал мальчик двенадцати лет в оранжевой кофте, белых шортах и тёмно-синих сандалиях. Его колючие волосы колыхались на ветру, а неестественно бледная кожа подчёркивала небольшие круги под глазами. Он долго всматривался в этот образ, но не мог понять — что же с ним было не так? Его нервная дрожь начала перерастать в лихорадочную; он слегка склонил тело на бок, и теперь трещина точно пересекала его правое плечо. Сердце Наруто пропустило удар; он обернулся как ошпаренный, почувствовав, как кто-то коснулся его плеча, но за спиной никого не было. Левой рукой он дотронулся до правого плеча и повернулся обратно к зеркалу. Дыхание его звучало теперь как-то отрывисто и болезненно, словно грудь сковала невыразимая тяжесть, а взгляд фокусировался только на этой странной трещине и ощущении какого-то присутствия совсем рядом. «Что такое? Почему мне кажется… что кто-то должен быть рядом со мной? Кто-то очень близкий, как родственник? Брат? Сестра? Но я один. Я всегда был один. Это всегда было так. Но кто-то должен быть здесь, ттэбайо…»       Он медленно попятился назад, развернулся спиной к зеркалу и зашагал прочь от этого места. Он старался успокоить себя мыслью о том, что это всё просто какой-то дурной розыгрыш над ним — возможно, за то, что он постоянно хулиганит, расписывает заборы и монумент Хокаге; что вот-вот он признает своё бессилие, объявит об этом во всеуслышание, и они наконец выйдут из своих укрытий, но сколько бы он ни звал, ответом ему служила гробовая тишина. По странному мановению он зашёл в один дом — отворённая дверь скрипела на ветру; в прихожей витала пыль и чувствовался трупный смрад. Зажимая нос и стараясь унять естественный рвотный рефлекс, он зашёл на кухню, но никого не было. На плите стоял чайник, вода из которого уже полностью выкипела. А на столе — тарелки с остывшей пищей. Всё выглядело в его глазах действительно так, будто все от мала до велика просто встали и ушли, оставив его одного в деревне. Он исследовал каждую комнату в этой квартире, но не обнаружил источника этого зловония.       Когда же Наруто вышел на улицу, чтобы продышаться, по небу плыли неестественно чёрные тучи, заслонившие собой солнечный диск, и небесная твердь медленно и неумолимо окрасилась в багрово-оранжевый оттенок. Тревога окончательно овладела Наруто: все инстинкты и чувства твердили ему как можно быстрее бежать подальше от этой чертовщины, но теплилась в нём ещё надежда на то, что здесь есть кто-то. Застыв посреди улицы, он осматривался по сторонам; тело его дрожало, а лихорадочный взгляд жаждуще рыскал по сторонам, пока не зацепился на высокой скале, гордо возвышавшейся над всей местной округой. «Точно! Дедуля Третий! Он наверняка должен знать, что тут происходит! Он же — Хокаге! Он не мог уйти из деревни, как все остальные!» Как окрылённый он сорвался с места, точно не было того безумного и давящего как плита чувства тревоги. Дыхание его уже начало сбиваться, а в боку колоть, но он продолжал бежать, пока, наконец, не оказался посреди главной улицы деревни. Улыбка просияла на его лице — до резиденции оставалось всего пара сотен метров, и он сбавил шаг. Стараясь унять сердце и восстановить дыхание, он начал плавно поднимать обе руки вверх и втягивать воздух, но внезапно застыл посреди дороги, и сильнейший кашель сотряс его грудь от естественного рефлекса — в нос резко ударил настолько сильный запах разложения, что мальчик будто вмиг потерял все силы и рухнул на колени. Сильнейший спазм раскатился по брюшной полости, он раскрыл рот, и содержимое желудка с неприятным звуком упало на брусчатку под ногами. «Что… что происходит, ттэбайо?» Но мысль эта не нашла ответа. Смахнув с губ остатки непереваренной пищи и закрыв нос пальцами, он поднялся на дрожащие и ватные ноги. Ответ мог быть только там — впереди, где возвышалась резиденция Хокаге. Стараясь унять эту дрожь от неясной лихорадки, в мгновение поразившей его, он снова вглядывался в окружение. Слева от него расположился широкий двор Академии шиноби Скрытого Листа. Качеля под высоким дубом тихо раскачивалась вперёд-назад, и Наруто поспешно отвернулся от неё — страх перед неизведанным снедал его вместе с этой лихорадкой.       Шагая по улице, стараясь окончательно унять тошнотворный рефлекс и опустив взгляд на землю, чтобы не видеть больше пустых окон и безжизненность улицы, он подошёл к вратам резиденции Хокаге. Была в нём крохотная искорка надежды на то, что Третий Хокаге сейчас здесь; что у него Наруто сможет узнать причину всем этим странностям. Но стоило лишь поднять взгляд от земли к зданию, или тому, что сейчас возвышалось на его месте, как всякая надежда была разбита одним сокрушительным ударом. К подошвам его сандалий медленно стекалась тёмно-бордовая жидкость, он как ошпаренный отскочил назад и взглянул на то, что было источником крови и этого ужасающего зловония. Перед ним возвышалась целая гора из отрубленных человеческих голов — детей и взрослых — высотой эта пирамида превышала даже резиденцию Хокаге; капли крови с кровоточащих обрубков шей мерно стекали вниз и сливались в гигантскую лужу, похожую на разлитый сироп. Весь воздух мигом вышибло из лёгких Наруто, грудь сковало тяжестью. Руки бессильно повисли, и он в оцепенении смотрел на эту пирамиду. Лица большинства были ему смутно знакомы, глаза у всех были закрыты, а выражения — безмятежны. Мухи садились на слипшиеся от крови волосы, их назойливое жужжание вызывало почти естественное отторжение. Затаив дыхание, он смотрел на это странное зрелище и медленно взглядом вёл вверх, где находилась верхушка пирамиды отрезанных голов. Подул лёгкий ветер. Он услышал приглушённый стук и вперил взгляд к вершине пирамиды — из-за дуновения ветра одна голова, венчавшая вершину, спала и катилась по склону к нему. Голова шмякнулась к его ногам, перевернулась лицом по инерции. Сердце Наруто так и замерло в груди — это была его собственная голова — все внешние черты лица, цвет волос и пигментация на щеках — всё было абсолютно идентичным его внешности. Тошнотворный страх овладел Наруто. Мысли не могли сформироваться к полноценному осознанию; жуткая дрожь охватила конечности мальчика. Он ступил шаг назад, а головы, словно уловив его страх и немощь перед неизведанной злой силой, сотворившей себе идол бессмысленной жестокости, раскрыли глаза. Сотни и тысячи молчаливых взглядов впились в дрожащую как осиновый лист фигуру мальчика. Сердце у него оборвалось, и вдруг всё вокруг начало дрожать, словно началось землетрясение. Пирамида завибрировала, головы с глухим стуком, как лавина с вершины, начали осыпаться вниз.       Адреналин ударил в кровь Наруто. Инстинкт выживания овладел его разумом. Он сорвался с места точно молния, а грохот за его спиной только нарастал, как неумолимо приближающийся грозовой фронт. Он то и дело ошалело озирался назад — лавина отрубленных голов с громогласным воем поглощала улицу за ним, сметала стены домов, словно они из картона сделаны, и вздымала клубы пыли. Наруто не ощущал уже коликов в боку и тяжести в груди, им управляло лишь одно желание — сбежать отсюда. Он не смотрел на дорогу, не смотрел на чёрное небо, терзаемое вспышками молний, а бежал только вперёд и не заметил острый камешек, торчавший из брусчатки. Он споткнулся о него подошвой сандалий, камень острой кромкой пропорол кожу на стопе, и Наруто рухнул лицом вперёд прямо на брусчатку. Локти налились тупой болью, он почувствовал тёплую влагу, стекавшую из носа — несколько тяжёлых капель крови упали вниз и разбились о камни. Его тело затрясло. Вой прорезал слух Наруто, с широко раскрытыми глазами он обернулся назад — и лавина поглотила его…       Он остервенело распахнул налившиеся тяжестью веки. Грудь волнительно вздымалась под белой пижамой, сердце бешено колотилось в висках. Капли пота в три ручья стекали по лбу и спине, а рот открылся и застыл, словно от какой-то судороги. Первобытная ярость кошмара понемногу отпускала сознание Наруто, и он, наконец, вдоволь отдышавшись, оглянулся в сторону — на его плечо легла мягкая рука, а взгляд столкнулся с беспокойными глазами сестры. Она стояла рядом с кроватью, одну руку положив ему на плечо, а во второй держала стакан с водой. Одета она была в пижаму из белой рубашки и штанов, украшенных вертикальными полосами оранжевого цвета; расплетённые волосы медленно колыхались от дуновений ветра, проникавшего в комнату через распахнутое окно. Он мельком оглядел интерьер комнаты, в которую поселили их с Эми. Тёмно-синие старые обои сливались с окружавшей их темнотой, у противоположной стены стояла старая койка с подушками и одеялами — там спала Эми, а рядом — тумбочка и письменный стол с графином воды. Бледный луч лунного света рассекал тьму на две рваные части, и пятно этого света разливалось на старом и выцветшем ковре, как морская вода в тихой лагуне в звёздную ночь.       — Вот, выпей, Наруто… Тебе должно полегчать, — надломленным голосом произнесла Эми. — Пей, братец, ты очень сильно вспотел…       Дрожащей рукой он взял стакан, поднёс к сухим губам и медленно, как бы стараясь растянуть утоление жажды, начал глотать воду. Зубы Наруто немного заломило от холода, но пусть даже так, подумалось ему, это ощущение было куда более приятным, чем тот зловещий морок, преследовавший его. Он протянул стакан обратно к Эми; девочка взяла его и переставила на тумбочку, где стоял графин с кубиками ещё не растаявшего льда. Наруто коротко кивнул ей, в его измождённых глазах читалась искренняя благодарность к ней за беспокойство и заботу, пусть и столь незначительную.       Он медленно лёг обратно на постель — перина и футболка пижамы ощущались взмокшими от пота, а накрываться одеялом больше не хотелось. Взгляд мальчика теперь упирался лишь в однообразный тёмный потолок; дыхание неспешно выровнялось, и сердце не стучало в висках, как барабанная дробь. Он хотел бы вновь предаться снам, но подсознательно что-то отговаривало его от этой затеи. Это был не первый кошмарный сон с той самой поры, как они наткнулись на уничтоженную деревню, но сегодняшний кошмар был самым жутким и сильным. Кошмар не просто ушёл — он остался глубоко внутри него, въелся в сознание, как сильный ожог на коже. Мерное дыхание раздавалось в тишине ночи, он чувствовал тот искренний, обеспокоенный и любящий взгляд Эми, но ничего не мог сказать, да и не было у него желания сейчас обсуждать что-либо. Веки его неторопливо сомкнулись, губы выровнялись, но тут же сжались обратно от внезапной злости — с улицы донёсся гогот — грубый, животный смех, от которого внутри всё сжималось. Ошибка. Глупая и непростительная ошибка — выбирать этот постоялый двор. Совсем рядом находятся портовые задворки и бордели.       Эми тут же встала с кровати Наруто, подошла к окну и затворила створки с несколько неприятным скрипом. Наруто перевернулся на бок и молча кивнул ей. Где-то внутри мелькнуло тёплое осознание: они уже настолько сблизились с ней, что понимают мысли друг друга с одного лишь взгляда. Мог ли он мечтать о подобном два года назад, когда они с Обито впервые посетили руины Водоворота? По крайней мере, — думалось ему, — она просто есть и она рядом с ним. Иного и не нужно. Пока они рядом, пока между ним есть привязанность, дружба и понимание — остальное уже не имеет значения. Никакая ненависть не страшна, если рядом есть хотя бы один дорогой твоему сердцу человек.       — Лучше ложись спать, Наруто. Завтра у нас долгий день… — голос её звучал как-то надломлено и тихо, как треснувшее стекло. Она села на краю своей кровати, свесив босые ноги вниз и положив руки на колени. Взгляд её медленно ушёл вниз и теперь был прикован к пятну света на полу.       — Я не могу, ттэбайо, — тихим, почти безжизненным голосом ответил он, откинувшись обратно на спину. Но в голосе его не было злости или раздражения — только усталая покорность и смирение. — Паршивые же дни выдались, — монотонно продолжал Наруто. Эми отвлеклась от своих мыслей, пятна лунного света на полу, посмотрела на брата. — Как бы я хотел, чтоб это был просто очень дурной сон…       — Это не сон, это реальность, и нам придётся жить с этим, братец, — с тяжестью промолвила Эми. Её бледные губы едва заметно дрожали, а глаза в темноте казались настолько тёмными и печальными, что невольно по спине Наруто пробежал лёгкий холодок. Ей бы хотелось заплакать, чтобы со слезами ушла вся та мерзость, но даже на плач не хватало душевных сил. И не желала она показывать себя настолько разбитой перед единственным родным человеком. Губы её медленно перекосила какая-то странная, обречённая ухмылка, словно от осознания своего полного бессилия перед этим миром. — Я не понимаю… Может, всем нам просто пора смириться с этим? Что… взрослые порой творят такие ужасные вещи. А если это так — я не хочу взрослеть. Я хочу просто жить и забыть этот кошмар…       — Ни фига это не нормально! Нельзя мириться с такими вещами, понимаешь, ттэбайо?! — Наруто повысил голос, но то был не гнев; это была чистая душевная боль. Страдание, которое копилось внутри, рвалось наружу, но не находило себе выхода. — Нафиг такой мир, невинные не должны умирать! После всего, что мы видели, после слов сэнсэя… Ты правда думаешь, что можно закрыть глаза и жить как прежде?       — Ты видишь другой исход? Тогда скажи — как унять эту боль в сердце? Ты знаешь лекарство? — произнесла она пустым, равнодушным голосом. Эми прислонилась спиной к стене, и тьма полностью поглотила её, скрыв от глаз Наруто. Только светлый силуэт пижамы выделял её из бесформенной тьмы. — После всего… лучше быть бесчувственной, чем мучиться от увиденного. Зачем терзать себя? Тратить силы на скорбь по незнакомым людям? Зачем сопереживать всем, если это опустошает? Если причиняет боль?       Сердце Наруто невольно сжалось от той бесстрастной, но в то же время печальной интонации сестры. Но разве не была она в чём-то права? Почему они действительно должны оплакивать смерти этих людей, своих сверстников на том зловещем дереве, чей силуэт зловещей тенью восставал в сознании? Почему они должны скорбеть по совершенно незнакомым людям так, будто это их родная кровь? В её мыслях была истина — пугающая, холодная, бесстрастная, но всё-таки истина. Разве действительно не лучше ли быть им всем равнодушными к чужому горю, чем понапрасну лить слёзы? «Нет! — мысленно осёк себя Наруто. — Это тоже неправильно. Если ты закрываешь глаза на чужие страдания, кто будет потом неравнодушен к тебе? Карма? Возможно. Но нельзя. Нельзя так поступать! Это делает человека чёрствым сухарем!» Он тоже принял сидячее положение и, вглядываясь во мрак, устало мотнул головой. Волосы до сих пор ощущались мокрыми от пота, а усталость давила на плечи.       И тем не менее он должен был сделать это.       — Это неправильно, Эми, — Наруто говорил мягко, но твёрдо. — Так становятся безумцами. Закрывая глаза на чужую боль, ты доказываешь, что и сама не заслуживаешь сострадания. Это саморазрушение. И ради чего? Чтобы перестать чувствовать? Быть бесчувственным сухарем… — Его голос дрогнул. — Эти убийцы уже мертвецы. Ходят пустые оболочки. Сэнсэй ведь говорил: сострадание — как вода для дерева. Без него оно засыхает. Они уже мертвы в сердце, а по земле ходят просто… пустые оболочки, ттэбайо.       Слова Наруто что-то всколыхнули в ней. Эми чуть подалась вперёд, обхватив колени руками, и пристально, пронзительно вглядывалась в лицо брата. Возможно, он был прав. Возможно, отсутствие сопереживания и сострадания в сердце действительно делают человека чёрствым и жестоким. Перед глазами её предстал полузабытый образ, но она отмахнулась от него. Нет. Отец был другим. Он скорее сам по себе, от природы был таким, а не потому что его учили когда-то быть таким. Он учил её убивать, он поселил глубоко в её сердце жажду, которая иногда просыпалась и мучила её, призывала к действиям, но дальше фантазий дело не заходило. Подсознательно Эми понимала — это неправильно. Само стремление причинять людям боль и убивать их — неправильное. Но сейчас… сейчас все рамки совести и границы дозволенного стремительно стирались, как кровь в ране под напором воды. Эта жажда давно стала частью её, вечно подавлять её не выйдет, но что, если направить её в нужное русло? Управлять ею, выплёскивать её на тех, кто заслуживает смерти — подобных тем, кто убил всех жителей тех деревень?       — Если они пусты внутри, если это всего лишь сосуды без наполнения… каков прок им существовать?       Лёгкий морозец пробежался по спине Наруто. Это говорила словно не Эми, а кто-то другой — таким противоестественно холодным, равнодушным голосом, как у чудовища.       — …убить их всех, — равнодушно продолжала она. Её мертвенно-бледное, бесстрастное и равнодушное лицо в этом лунном свете казалось Наруто особенно устрашающим своей холодностью. Как она могла так спокойно говорить об убийствах и смертях? Она поджала губы, пальцы чуть сжались на штанах пижамы. — Посуди сам, Наруто: с одной стороны такие же ребята, как мы с тобой, их родители, братики и сестрички… А с другой — свора рехнувшихся маньяков, которым что даже младенца убить — как воды выпить… У тебя есть выбор: спасти сотни и тысячи жизней, оборвав те, которые заслуживают этого. Что ты выберешь — счастье для невинных или ничем не сдержанная жажда истязать для безумцев? Представь: сотни спасённых, десятки счастливых семей. Разве одно убийство не искупается счастьем тысяч?       Наруто замер в оцепенелом исступлении от речи Эми. Её слова медленно проникали вовнутрь, как яд, растекаясь по венам. Он смотрел в стену напротив, на её сгорбленный силуэт, это равнодушное лицо, как фарфоровая маска, но он не видел их — а видел только тот холодный и ничем не прикрытый нигилизм, видел ту страшную истину и бесчеловечную догму, которая управляла ею.       — Нет… Это неправильно, Эми. Не все, кто убивал, остались бессердечными, ттэбайо! — Его слова прозвучали как крик, но крик беззвучный, поглощённый тьмой. — Обито-сэнсэй тоже убивал, но он не псих. Ему стыдно, он хочет загладить вину. Он ведь никогда почти не рассказывал нам об этом, потому что частица его умерла с убитыми. Ты не понимаешь? Отнимая жизнь, ты убиваешь часть себя. Никто не вправе решать, кто достоин жить. Даже убив убийцу, ты сам становишься убийцей, потому что по второму кругу запускаешь долбанутую карусель насилия…       — Тогда убей двоих. От этого их точно меньше станет, — с циничной усмешкой сказала Эми.       Озноб пробил тело Наруто, но не от ветра или холодной воды, а от её тона, её взгляда, того, что она говорила прямо сейчас.       — Н-нет, Эми, это неп…       — А лучше валить всех, — бесцеремонно оборвала его девочка. — Без пощады. Эти ублюдки считают себя хозяевами, думают, что жизни принадлежат им. Но их жизни тоже кому‑то принадлежат. Они — больные мерзавцы, свора бешеных собак. От бешеных собак избавляются. С ними нельзя договариваться. Если убили раз — убьют снова. Единственное, что их остановит, — смерть, — её тон был непоколебим, почти священен в своей жестокости.       Что-то странное вспыхнуло в этих тёмных, как два колодца, глазах — нет, не безумие или садистское предвкушение, а непоколебимость в собственных убеждениях. Уверенность, от которой она не могла или не желала отступать.       Наруто ощутил, как что-то внутри него ломается или изменяется. Он смотрел на Эми — их внешность с годами действительно приобрела много схожих черт, но характеры, взгляды и убеждения были разными. Он смотрел на неё так долго, что, казалось, совсем утратил чувство времени, и не мог понять — кто перед ним? Это ли его сестра, с которой он был неразлучен, которую он любил всем своим сердцем?       Как она может? Так спокойно… о смертях и убийствах. Нет. Это неправильно. Ты ведь тоже это знаешь, Эми. Я начинаю думать, что ты права. Но ты не права — совсем. Я должен теперь наказать всех, кто меня обижал? Он обязательно должен умереть? Нет, не должен. Но тогда что? Что с ним делать? Язык для чего дан? Чтобы говорить. Чтобы договариваться. Чтобы объяснять. Может, я просто не пробовал как следует? Не нашёл нужных слов? А если бы нашёл? Если бы сказал им правду — про себя, про родителей… Поверили бы? Или только засмеяли бы ещё сильнее, ттэбайо? Я помню. Это было на одной детской площадке. Меня окружили трое и давай: «Урод», «монстр», «чудовище», «тварь», «убийца»… Я хотел бежать. Рассказать всё маме и папе. Пусть они за меня заступятся. Но кто они? Я не знал. А сейчас знаю. А если они… они узнают — что тогда? «Мои мама и папа — герои. Они спасали людей. Они погибли, защищая других». Сказал бы я это — и что? Посмотрели бы с недоверием. Потом кто-нибудь хихикнул бы: «Ага, конечно, герои. А почему тогда ты живёшь один? Где ж твои родители?» И всё. И опять ржут. А я один. Ничего не могу сказать, даттэбайо. А может, если бы я… если бы я не молчал? Если бы каждый раз, когда они обзывались, я отвечал не кулаками, а словами? Рассказывал бы про маму и папу — как они отдали свои жизни за всех нас. За всю Коноху. А кто бы послушал? Поверил? Да ведь… на меня внимание обращали только когда я заборы расписывал. А так — пустое место. Никто из ниоткуда. Последняя тварь. Но услышали бы они сейчас? Изменились бы они — «плохие люди»? А теперь… теперь я думаю о смерти. О том, что кто-то должен умереть. И это страшно. Потому что если я начинаю думать об этом — значит, я уже не лучше их. Тех, кто смеялся. Тех, кто бил. Тех, кто не хотел слушать и понимать, даттэбайо. Но ведь есть же разница! Я не хочу убивать. Я просто думаю — а что, если? А вдруг это единственный выход? Вдруг есть люди, которых нельзя перевоспитать? Которые будут и дальше мучить других, и нужно их остановить? Вдруг Эми права? Нет… снова эти мысли. Снова всё к одному. Я хочу сказать им — моим обидчикам. Всем — вот они стоят передо мной. Они ненавидят по-прежнему. Они не знают правду. А я знаю. Я знаю, кем были мама и папа. А они столпились кольцом. Шиноби и простые жители. И смотрят… как тогда. С ненавистью. Но ничего не говорят. Но их взгляды говорят сами за себя, а не рты. Вот я — стою перед ними и говорю: «Я не монстр. Никогда им не был. Вы не знаете правды». А они смотрят — сначала с насмешкой, потом… потом что? Потом один опускает глаза. Потом другой молчит. Потом третий говорит: «Прости». Мечта… цель… А что, если попробовать? Если вернуться туда? Это мой дом. Мама и папа погибли за него. За всех них. И сказать им всем. На всю Коноху! Чтобы они слышали! Знали, кто я и чья кровь течёт в моих жилах! Я — сын Намикадзе Минато и Узумаки Кушины, ттэбайо! И я скажу им всем: «Ты думаешь, я слабый? Нет. Я сильный. Потому что мои родители были сильными. И я буду таким же». Только поверят или нет? Может… когда-нибудь я вернусь туда. Скажу кому-нибудь правду. Я не буду рисовать на заборах. Кричать в ответ. Просто… скажу. Всё как есть. Не стану ничего скрывать. Может… они смягчатся? А кто-то, может, принесёт извинения. А вдруг кто-то скажет: «Прости, Наруто»? И угостит рамэном? Как в Ичираку… Интересно, старик Теучи и сестрёнка Аямэ помнят меня? А остальные? Саске? Шикамару? Чоджи? Киба? Они вообще помнят, что я есть? Или для них я всё ещё «странный мальчик»? Или я вернусь — а им будет всё равно? И всё начнётся заново?.. Нет-нет, люди меняются. Я уверен. Эми меня грохнуть хотела. При нашей первой встрече. Но она изменилась. Я знаю, чувствую. Она — моя сестра. Роднее неё никого нет. Спасибо Обито-сэнсэю, что мы пришли в Узушио. А не будь рядом Эми — как бы всё тогда обернулось, ттэбайо? Нет, она должна быть рядом. А я должен быть рядом с ней. Я приду в Коноху. Но без неё — нет. Без сэнсэя — тоже. Я знаю… знаю, пока они рядом — я не опущусь до убийства. Мочишь кого-то — часть себя тоже убиваешь. А так недалеко чудовищем стать. Хуже, чем Девятихвостый. Или как эти козлы. С такой-то жестокостью… даже детей. Я не понимаю. Не понимаю. Как? Как можно выбирать такое? Почему нельзя быть добрее друг к другу? Я думаю над их убийством. А я разве не убийца? Противно! Даже думать об этом отстойно, ттэбайо! Тебе могут много раз дарить конфеты, одежду, игрушки! А жизнь? Кто повторно подарит жизнь? Боги? Небеса? А чего они не смотрят за нами? Или смотрят, но им пофиг? Или опять этот выбор? Нет. Нельзя же так. Так мы скоро просто перемочим друг друга. А зачем? Вот просто нельзя любить других? Нельзя без этой ненависти? Это глупость всё. Глупость. Нельзя сделать что-то лучше… Лучше, если всё, что ты делаешь, — убиваешь людей. Это неправильно. Так поступают чудовища. Ты же не такая, Эми. Я знаю: когда-нибудь ты поймёшь свою неправоту, сестрёнка. Ты поймёшь. Обязательно поймёшь. Я знаю. Верю.       Он перевернулся на бок, поджав губы; взгляд теперь упирался в старую стену. Он хотел снова сомкнуть веки и уснуть, но сон не желал приходить — какая-то навязчивая, неозвученная и непознанная мысль продолжала преследовать его сознание, словно некая тень. Вот казалось, ещё немного, и путы сновидений утянут его в свои чары, но очередной пьяный выкрик пробуждал его и вызывал внутри бессильную злость на этот на самого себя, на этот постоялый двор, на этих пьяниц за окном. Наруто накрыл свою голову подушкой, щекой прижавшись к матрасу; веки неспешно моргали под тяжестью утомления, и крики теперь казались приглушёнными.              «Наверное, сейчас полночь. Так чего эти дураки делают на улице в такой час, ттэбайо?»       Только ответом ему вновь послужила тишина и звук собственного дыхания.       Затем подул ветер, створки закрытого окна задребезжали; и он услышал медленный, отягощённый вздох. Сестра ещё не спала — по-видимому, она так и продолжала сидеть на своём месте и обдумывала сейчас их диалог. Она устало поправила волосы за ухом и медленно улеглась на спину, теперь бесцельно пялясь в потолок. Сон желал сомкнуть её веки, но чувство лёгкого опустошения не желало отпускать её. На стене тихо продолжали свой ход часы, а где-то за окном снова раздался пьяный гогот.       — Давай сойдёмся хотя бы на том, что нам нужно подыскать другой постоялый двор, — внезапно в тишине прозвучал угрюмый голос Наруто. — Здесь спать невозможно, ттэбайо!