Мой наставник — Учиха Обито

      Пробуждение — Кошмарные сновидения — Образы прошлого и настоящего — Разгневанные односельчане — Дьявол из Киригакуре — Вид на портовую застройку — Улицы города — Хаку отдаёт последние деньги — Толпа на площади — Эшафот — Подвешенный мужчина — Смертный приговор — Казнь — Площадь пустеет — Милосердие Хаку — «Делай, что должно» — Хладнокровие — Особняк — Периметр — Чужестранцы — Цунами — Трагедия одной страны — Мужчины в переулке — Насильники — Инари вступается за мать — Нежданная помощь — Спасители       Медленно, почти что с неохотой, он распахнул потяжелевшие и слипшиеся от тяжёлых сновидений веки: над ним был всё тот же унылый потолок, сколоченный из грубых досок, отделявший мансардное помещение, в котором жили они с Забузой, от маленького чердака наверху. Оконные ставни едва подрагивали от крохотного ветра на улице. В затхлом и зыбком воздухе витала пыль. Слабый блик отсвечивал от малопримечательной картины с иглобрюхом, висевшей над кроватью.       Хаку неторопливо принял сидячее положение, откинув одеяло в сторону, и сел на краю кровати. Босые ноги коснулись деревянного пола, локтями он упёрся в колени и сплёл пальцы обеих рук, положив на них подбородок. Шелковистые волосы, теперь расплетённые, неподвижно свисали вниз. Взгляд меланхоличных карих глаз, наполненных светом детской наивности и доброты, буравил дыру в половицах. Откуда-то снизу слышался гогот очередных пьяниц, принявших горячительные напитки. Но ничто не могло отвлечь его от бесчувственного подобия некоего транса, словно чары сна окончательно не отпустили его и желали вновь взять власть над сознанием.              На бледно-молочной коже, упругой и мягкой, как шёлк, под глазами проглядывались тёмные мешки от недосыпа. Дни долгого путешествия они шли, не смыкая глаз, и лишь сейчас, оказавшись здесь, в месте своего конечного назначения, Забуза позволил ему перевести дух и собраться силами ради предстоящей миссии — устранения Гато. Но сон не желал приходить к нему сегодня ночью — стоило лишь сомкнуть глаза и попытаться отдать разум во власть сладких чар безмятежного сна, как избирательная память в потоке несущихся образов из прошлого и настоящего выхватывала воспоминания о разорённых деревнях. Об обесчещенных женщинах, об убитых детях и матерях, пытавшихся спасти их, с последней мольбой взиравших на тех, что уподобились самому дьяволу в своей кровожадности, ибо ни с чем иным Хаку не мог сравнить подобную жестокость. В сне ему являлись убитые мужчины, пытавшиеся постоять за свои семьи. Являлись и те, кого он навсегда похоронил в своём сердце, глубоко запер память о них в глубинах сердца. Он был самым счастливым ребёнком на свете до тех пор, пока не узнал о той силе, что таится в его крови.       Когда он пришёл в себя, всё уже закончилось. Отец и его дружки, пришедшие сюда за жизнью ребёнка и его матери, были мертвы. И он стоял один посреди луж крови и тел, пронзённых ледяными шипами. Он точно не помнил теперь, что было дальше, — лишь обрывочные образы разгневанных жителей деревни. Угрозы в его адрес, летящие вслед камни и палки, словно они отгоняли опасного зверя от своих жилищ. Затем недели и месяцы блужданий среди холодной земли, среди неприветливых поселений, среди куч мусора в поисках хоть какого-то пропитания.       А потом он встретил его — Момочи Забузу — изгнанного из Киригакуре шиноби, прослывшего как Дьявол Скрытого Тумана. Как мясник, перебивший своих одноклассников ещё до начала зверского экзамена. Как человек, заклеймённый позорным убийцей и предателем своей деревни. В тот момент Хаку видел в суровых глазах Демона не угрозу, а сломленную личность. Не монстра, а жертву. Не хладнокровие, а затаившуюся в сердце печаль, сокрытую под толщей льда мрачной отрешённости и беспристрастности ко всему окружающему. И он был тем, кому Хаку решил посвятить всю свою жизнь…       Возвращаясь в реальность, Юки устало поднялся на обмякшие и слегка затёкшие ноги. Неторопливо подошёл к единственному окну в комнате и распахнул его. В лицо ударил приятный холодок, ветер подхватил его волосы. Хаку закрыл глаза, растворяясь в кратком миге безмятежного блаженства, руками упираясь в старый потрескавшийся подоконник. Вновь он распахнул веки: его взор встретил всё тот же унылый пейзаж портовой застройки — однообразные скаты прохудившихся крыш, торчащие мачты с алеющими парусами и дымящиеся трубы пароходов, одинокий маяк вдалеке. По хмурому и сизому небу неторопливо плыли мрачные облака — предвестники скорого ливня. Где-то вдали грянула вспышка ветвистой молнии, за ней последовал громогласный раскат приближающейся грозы. Уголок губы Хаку едва приподнялся в слабо заметной улыбке — уж не предзнаменование ли это о скором возмездии за каждое уничтоженное поселение? Но Юки быстро потерял интерес к приближающемуся грозовому фронту, и, закрыв окно, он вернулся к своей кровати.       Ухоженными пальцами он заплёл волосы на затылке в пучок, закрыв их белой шапочкой. Облачился в уже привычные коричневую толстовку, иссечённую чёрными полосками, и хакама — широкие штаны длиной чуть ниже колена. Довершали всё сандалии на платформе с ремешком, продетым между большим и вторым пальцами, и зелёное хаори, стянутое тёмно-коричневым поясом. Хаку ещё раз взглянул на себя в старом и уже местами потрескавшемся зеркале — всем своим видом он больше напоминал девушку, нежели юношу, но такая внешность даже могла дать преимущества в определённых ситуациях.       В зыбком свете потолочных светильников, в облаке смрада табачного дыма и дешёвого алкоголя, минуя столы, за которыми сидели толпы орущих пьяниц, он бесшумной тенью выскользнул на улицу. На пути ему встречались всё те же угрюмые и неприветливые лица. Люди, чьи сердца и помысли захватила апатия и безнадёга, шли мимо, совершенно не замечая ни его, ни тех, кто шёл рядом. Он шёл по оживлённой улице, засеянной питейными и увеселительными заведениями. Проститутки под небольшими козырьками зданий окликали его, как неприкаянные души. В холодном преддождевом воздухе витал уже привычный аромат распиленного дерева, вяленой рыбы, выделанной кожи и соли. Над крышами домов в серое небо поднимались столбики сизого дыма. На мгновение он застыл на месте, когда почувствовал, как кто-то начал тянуть его назад за штанину. Он обернулся назад и взглядами пересёкся с ребёнком — мальчиком, судя по всему. Его спутанные и лохматые чёрные волосы, судя по всему, давно не были мытыми. Из одежды лишь поношенная и местами порванная рубаха, старые штаны, обуви же не было. В водянисто-серых глазах мальчика застыла глубокая печаль и крохотная надежда.       Сердце Хаку дрогнуло. Он полностью повернулся к мальчику, встал на одно колено перед ним и запустил руку во внутренний карман хаори. И, не обращая внимания на прохожих, словно весь мир кругом в одночасье перестал для него существовать, Хаку вытащил несколько монеток. Мальчик от удивления дрогнул, Хаку же, мягко взяв того за руку, протянул к себе ладонь и положил в неё небольшую кучку монет.              — Прости, но это всё, что есть у меня… — дружелюбно произнёс он и, слегка потрепав мальчика за голову, выпрямился во весь рост. В глазах мальчика вспыхнула благодарность, он искренне и широко улыбнулся юноше, и Хаку ответил ему такой же улыбкой. Но улыбка быстро сменилась маской убийственного хладнокровия и леденящего гнева во взгляде Хаку, когда он шёл уже по тихому и безлюдному переулку. Кулаки сжались с такой силой, что ногти с болью впились в кожу. Он сделает всё, что в его силах, но непременно покончит с тем, кто привёл этих людей к такому положению.       Хаку почувствовал, как с неба упали первые капли приближающегося дождя. Вспышка молнии рассекла небосвод, протянувшись по дуге с севера на юг, словно разделив серую и хмурую гладь на две ровные части. Оглушительный раскат грома сотряс землю с такой силой, что Хаку заметил, как задрожали мутные стёкла в окнах близстоящих домов. Холодный и пронизывающий ветер подхватил его волосы, заплетённые в две пряди металлическими стяжками на концах, и сквозь раскаты грома с приближающимся шумом ливня он расслышал человеческий крик. Каждая капля дождя и каждый раскат неумолимо приближающейся грозы отзывался в нём глубоким, утробным эхом, идущим из самых тёмных глубин души. Впереди маячили множество очагов слабой чакры, сбившиеся в кучку на небольшой площади.       Он вышел на площадь, и перед ним раскинулась немалая толпа, состоявшая главным образом из местных жителей. Не смея произносить и слова, они лишь шептались между собой, то и дело бросая сочувствующие взгляды куда-то вперёд — к противоположному концу площади. Хаку нервно сглотнул ком в горле, когда, присмотревшись, он увидел то, что привлекало внимание остальных. У самого края площади, под каменной стеной одного из домов, возвышался метровый деревянный помост. На помосте возвышались три Г-образных столба. С поперечных перекладин свисали уже поржавевшие цепи, на концах которых болтались большие мясницкие крюки, на которые подвешивают туши крупных животных вроде коров или лошадей для свежевания и последующей разделки. На мгновение Юки отвёл взгляд в сторону от взыгравшего в нём чувства омерзения и жалости, когда он увидел на самом крайнем справа Г-образном столбе подвешенного мужчину. Лужа тёмной крови под ним быстро увеличивалась в размерах, напуганное лицо корчилось в гримасе ужаса и боли. Руки его были связаны за спиной, он висел над эшафотом в полуметре, и безумные глаза рыскали по толпе в шоковом оцепенении.       Хаку почувствовал лёгкий толчок снизу, и медленно он перевёл дрожащий взор вниз — мимо проплёлся мальчик лет восьми на вид. Он нёс в руке небольшой пакет с продуктами и неторопливо перебирал ногами, глядя в каменную брусчатку. Он был одет в слегка поношенный детский зелёный комбинезон, жёлтую футболку, белую панаму с двумя синими полосками и обычными сандалиями. Он шмыгнул носом, затем поднял тяжёлый и опустошённый взгляд к толпе, словно и не заметив высокого юношу, которого только что ненароком толкнул.       — Пошли, Инари, здесь не на что смотреть… — К нему подошла симпатичной наружности женщина с тёмными волосами, отливающими цветом вороньего крыла. Она склонилась над заплаканным мальчиком, взяла его за ручку и повела за собой. Несколько долгих и тягучих секунд Хаку смотрел им вслед, но громкий и болезненный крик заставил его перевести взгляд вновь к эшафоту — двое крепких и высокорослых мужчин держали щуплого старика лет пятидесяти в одних лохмотьях. Он метался в стороны, пытался вырваться из хватки верзил, но силы были не на его стороне. Один из этих амбалов мощным ударом под дых заставил старика упасть на колени, а второй, схватив рукой крюк на цепи, свесил его вниз.       — П-прошу вас… — залепетал слабым голоском старик и поднял слезящиеся глаза на высокого, худощавого мужчину в дорогом кимоно. Кожа его была бледной, как смерть, а в жестоких глазах отпечаталась насмешка и наслаждение от криков первого казнённого. Старик на мгновение закрыл глаза и прошипел от боли, почувствовав, как узел на запястьях рук затянули сильнее, лишь бы у него не было возможности вырваться. — Я всего лишь хотел прокормить свою семью…       — Вы пытались нарушить уклад нашей жизни и своими действиями нанесли оскорбление господину Гато! — Мужчина, очевидно являвшийся главным в этом «представлении», повернулся к толпе, безмолвно наблюдавшей за очередной экзекуцией двух мужчин, осмелившихся пойти против воли Гато. — И за это преступное действие, вы приговариваетесь к смерти через повешение за ребро! И как в случае с вашим подельником, — он указал на уже подвешенного рядом мужчину, — приговор будет исполнен немедленно! — Мужчина дал отмашку, и один из верзил, — тот, что стоял справа от старика, встал на одно колено, в ладони левой руки сжимая мясницкий крюк, приваренный к старой, но надёжной цепи.       В мокрых от влаги глазах старика застыл немой ужас, а второй амбал, стоявший рядом, ножом вспорол старое и поношенное кимоно, оголив тощий торс. Старик был исхудавшим и дряхлым, рёбра слишком сильно выпирали под натянувшейся кожей. Он попытался из последних сил дёрнуться, ощутив касание холодного металлического крюка к коже, но хлёсткая пощёчина едва не повалила его на противоположный бок. С тяжёлой одышкой и безнадёжным пониманием того, что его ждёт сейчас, он поднял опустошённый взгляд на безропотную толпу. Люди отводили свои глаза, каждый понимал, что даже сочувствие к этому старому и сломленному человеку, приговорённому к столь ужасной, бесчеловечной и позорной смерти, чревато последствиями. Последовало напряжённое мгновение краткой тишины, Хаку казалось, будто всё вокруг замерло в одночасье, но оцепенение от напряжённого безмолвия разрушил раскат грома, шум ливня и громкий крик. Холодный крюк вошёл точно под ребро, старик ощутил адскую, ни с чем не сравнимую муку. Струйка тёмной крови потекла из раны, пропитывая распоротое ножом кимоно.       С чудовищными раскатами грома грянул холодный, беспощадный ливень. Тёмные ручьи пролитой крови медленно стекали в щели между досками, из которых был сколочен эшафот. Палачи взялись за цепь и медленно, стараясь максимально растянуть мучения старика, едва не обезумевшего от боли, нерасторопно начали тянуть цепь на себя. Голова старика дрожала, волосы тёмной завесой закрыли шокированные и наполненные ужасом глаза. Его тело медленно поднималось, оттягиваемое крюком, губы кривились в гримасе невообразимой боли, пока скрюченные пальцы ног не оторвались от досок, пропитавшихся кровью и дождевой водой. Руки старика были связаны за спиной, тело сгорблено так, чтобы он испытывал максимальные муки. Толпа постепенно редела, палачи сошли с эшафота, оставив на нём двух казнённых, каждый из которых был жив и служил остальным примером того, как Гато разбирается со всяким, кто осмелится бросить ему вызов. Толпа постепенно редела, в холодной и беспристрастной дроби унылого ливня слышались тихие стенания двух казнённых. Никто не хотел оставаться здесь, все расходились по своим домам, и лишь одинокий силуэт молодого юноши стоял среди пустой площади, среди холодного дождя и ручьёв крови.       Словно пребывая в отрешённом исступлении, он молча смотрел на изуверски казнённых мужчин. Они лишь искали спасения от голода, пытались прокормить свои семьи, даже зная, что может ждать их, если они попадутся за кражей. Они знали риски, знали исход, но всё равно осмелились бросить вызов Гато… Хаку зашагал прямо к эшафоту, оглянулся назад — никого рядом не было. Никого, кто мог бы стать свидетелем. Он встал у самого края, видя растворённые в дождевой воде кровавые пятна, стекающие вниз — на рыхлую землю и небольшую траву под самым подножием эшафота. Очередная вспышка расколола небеса, и Хаку поднял глаза вверх, взглядами пересекаясь со стариком. Его взор был затуманенным, разбитые губы дрожали и что-то нашёптывали в бреду. Сердце юноши сжалось от вспыхнувшего милосердия. Вновь он оглянулся назад, затем вскочил на эшафот. Ручьи кровавой воды стекались к его ногам, каждой клеточкой тела он ощущал холодную дождевую воду и лёгкий мандраж от волнения. Он коснулся щёк старика своими руками и поднял его голову, заглядывая прямо в глаза.       — Скоро твои мучения закончатся, — бесстрастно процедил Юки. Он повесил руки, отвёл взгляд в сторону, словно им внезапно овладела некая нерешительность. Словно не было в нём прежнего инстинкта убийцы.       Но в глазах представали картины разорённых деревень, убитых жителей, в ушах слышался крик повешенных за ребро мужчин, свидетелем казни которых он стал только что. Хаку разжал пальцы, протянул руки вперёд и сжал их на шее старика. Хаку ощутил его ещё тёплую кожу, его пульс, биение жизни, постепенно угасающее в дряхлом и раненном теле. Он начал сжимать пальцы на его шее, уже зная, что нужно делать.       Старик затрепыхался, капли крови полетели во все стороны. В безумной агонии и подступающей асфиксии он метался из стороны в сторону, закричал, словно раненный зверь, но крик превратился в осипшее хрипение. Хаку с абсолютно хладнокровным и равнодушным лицом продолжал сдавливать шею под нижней челюстью, не обращая внимания на хрип, безумный взор старика и судороги, сводившие его тело в попытках сопротивляться асфиксии. Хаку услышал тихий звук, напоминавший хруст, и отпустил руки, сломав несчастному подъязычную кость и сдавив дыхательные пути. Тело старика обмякло, голова поникла, в глазах угасали последние крохи жизни. Лишь холодный ветер трепал его теперь уже мёртвые волосы, и кровь по-прежнему медленно сочилась из раны на боку. Несколько секунд Хаку смотрел на повешенное тело старика, умерщвлённого им же. Он не ощущал облегчения оттого, что избавил этого человека от страшных мучений, которые могли длиться несколько дней. Только странная тяжесть от содеянного.       Лишь единожды до этого он отнимал у кого-то жизнь — но то был проснувшийся инстинкт самосохранения. Многие и потом пытались убить его с Забузой, но участь их была неизменной — все они пали от рук Демона Скрытого Тумана. Но сейчас… Он был один наедине со своими чувствами, и не было рядом наставника, который дал бы ему совет; он отнял жизнь у невинного человека, пусть и понимал, что быстрая смерть в данном случае — лучший исход. И всё же это тяготило его.       — Не терзай себя напрасно. Ты поступил правильно, дав ему избавление от долгих мук. Делай, что должно, малец… — Хаку медленно поднял взгляд на того, кто заговорил с ним. Это был второй мужчина, казнённый вместе со стариком. Его измождённое лицо пересекали миниатюрные ручьи холодной воды, кровь медленно стекала вниз, пропитывала красной влагой распоротую рубаху, но, несмотря на острую боль и ощущения холодного дыхания самой смерти, он всё ещё был в своём сознании. Несколько секунд он беззвучно смотрел на Хаку, затем повесил голову, оголяя шею. Хаку подошёл к нему, грудь широко вздымалась, сердце быстро стучало. Дрожащие руки коснулись шеи, пальцы медленно сжались на коже, и Хаку, набравшись решимости, сдавил шею бедолаге, держал руки до тех пор, пока не услышал вновь, как ломается подъязычная кость и жизнь покидает обмякшее тело приговорённого.       Чувствуя тяжесть, павшую на плечи, он обернулся назад — к опустевшей площади, серым домам, безжизненному свету в окнах, чувствуя себя совершенно одиноким посреди безжизненной пустоши. В пронизывающем ветре и хлёстких ударах плетей холодного ливня он зашагал в сторону одной из улиц, чтобы увидеть то, ради чего он и покинул постоялый двор. Пустые улицы, вчера ещё оживлённые и наполненные местными, сегодня казались брошенными, словно жизнь полностью покинула эти места. Изредка ему встречались бедняки, не сумевшие скрыться от дождя, просящие милостыню, тянущие к нему свои руки, но он шёл мимо, словно не замечал их. Скользил по брусчатке легко, как призрак в ночи. Слух утопал в песне проливного дождя, он рукой отодвинул в сторону одну прядь пропитанных влагой волос с лица и вышел из длинного переулка. Перед ним лежала широкая улица, по сторонам которой мостились двухэтажные дома и закрытые прилавки торговцев.       Хаку взглянул вперёд — точно напротив переулка расположились открытые врата. Острые металлические прутья в них хищно рвались к серым небесам, которые раз за разом освещали всполохи отдалённых молний и потрясали раскаты могучего грома. На правой стороне — караульное помещение, если судить по размеру. В окнах горел свет, был виден силуэт двух мужчин — охранников, как рассудил Юки. За воротами — широкий и пустой двор, а дальше высокая стена трёхэтажного особняка, построенного в традиционном стиле. Будь всё иначе, Хаку бы подумал, что это резиденция знатного рода, но Юки знал, кому в действительности принадлежал этот дом. В нескольких окнах горел свет, сквозь сбивчивую дробь дождя он слышал пьяные визги, нецензурную брань и крики творящейся внутри вакханалии. Пока простой люд еле сводит концы с концами, они пируют у себя во дворце. Невольно он сжал руки, в душе вспыхнул огонь праведного гнева. Ему хотелось сейчас же броситься туда — в этот особняк. И прикончить их всех. Убить каждого. Не разбирая. Пронзить всех ледяными шипами, перерезать им глотки, удавить — совершенно не важно. Но хладнокровие, которому учил его Забуза, всё же взяло верх. Нельзя совершать необдуманный, импульсивный поступок. Стоит всё сперва продумать, найти лазейку и возможность подобраться к цели ближе. И только потом исполнить задуманное.       Он прошёл вдоль высокого металлического забора, не сводя глаз с особняка и окон. По внушительной территории, покрытой газоном и небольшими деревьями, разгуливал десяток вооружённых человек, и один страшней другого. Натуральные головорезы, от них так и разило злобой и кровожадностью. Про себя Хаку мог лишь удивляться, как один человек в состоянии контролировать эту бешенную свору бессердечных отморозков. В своей сосредоточенности Хаку даже не заметил, как подошёл к углу забора. Впереди он услышал шаги и резко застопорился на месте, едва не налетев на высокорослого мужчину. Тот был облачён в длинный чёрный плащ, развевавшийся на ветру, как крылья хищной птицы. Правая сторона его лица была испещрена шрамами, левый глаз закрыт. Он застыл на месте, едва не столкнувшись с Хаку.       — Прошу прощения, господин, — учтиво сказал Хаку и склонил голову перед незнакомцем.       — Ничего страшного, всё в порядке… — ответил мужчина с улыбкой и, не теряя времени, зашагал дальше.       Хаку услышал звуки тихих шагов и увидел их источники — за мужчиной в чёрном плаще шли два ребёнка, мальчик и девочка лет двенадцати на вид. На телах были голубоватые дождевики, на головах — касы. Но даже так он смог определить, что у мальца, шедшего впереди и державшего за руку девочку, волосы были светло-жёлтыми, как цвет спелой пшеницы в полях. Идущая за ним девочка отстранённо и с каким-то угрюмым подозрением посмотрела на Хаку хмурыми, тёмно-синими, как сапфиры, глазами, затем отвела взгляд в сторону и продолжила идти за мальчиком. Её волосы, заплетённые в пучок на затылке, имели оттенок запёкшейся крови. Одного взгляда Юки хватило, чтобы увидеть внешнее сходство двух детей, и он понял — это были брат и сестра.       Ещё несколько секунд Хаку смотрел им вслед, видя теперь рюкзаки на спинах детей. Судя по справной одежде и несколько отличному говору, эти трое тоже были неместными, как и он сам. Но время не ждало, нужно было продолжать осмотр. Хаку пошёл дальше, в глаза сразу бросались лазейки, которыми мог бы воспользоваться даже самый захудалый и заурядный генин, чтобы незамеченным проникнуть на территорию особняка. Но Хаку не был заурядным ниндзя. Он прекрасно понимал, что всё же не стоит слепить себя иллюзиями относительно охраны Гато. Что нужно проникнуть незаметно, влиться в окружение, стать его частью, и лишь потом нанести один единственный удар, чтобы обезглавить зверя…

*******

      Холодный дождь отбивал на крышах домов беспорядочную, полную уныния дробь. Капли воды беспорядочно стекали с краёв деревянных скатов. Блёклый свет из окон отражался размытыми пятнами на серой и мрачной брусчатке. Цунами размеренно выдохнула, провела рукой по лицу, в сторону убрав повисшую над глазом прядь мокрых волос, и спешно накинула капюшон дождевого плаща на голову. Инари шёл позади неё, она ощущала его маленький кулачок в своей ладони. На мгновение она повернулась назад — в глазах единственного ребёнка царствовал холод и отрешённое безразличие ко всему окружающему. Взгляд выразительных тёмных глаз был полон скрытой меланхолии и глубокой скорби.       Она не видела улыбки на его лице с тех самых пор, как был казнён Кайза — её второй муж и отчим Инари. С каждым днём он всё сильнее уходил в себя, мало говорил, ел, спал. Цунами стоило многих трудов и жизненных сил, чтобы хоть как-то вернуть сына в норму, но разве способен он вновь улыбнуться и порадоваться хоть раз, когда само окружение будто противится этому? С тех пор как в стране свою власть установил Гато, народ стремительно обнищал, любой, кто осмеливался бросить вызов магнату, заканчивал хуже, чем предыдущий. Цунами скривила губы, она была невольно свидетельницей нескольких таких казней: одному человеку отрубили руки и ноги, привязали к шесту и оставили висеть, ещё живого, на площади, пока бедняга не скончался от кровопотери и травматического шока. Другому вспороли живот, вновь выставив тело на всеобщее обозрение. Третьего подвесили за ноги вниз головой и распилили большой пилой, предназначенной для толстых деревьев. Он был ещё жив, когда лезвие дошло до диафрагмы. И сегодня состоялась очередная бесчеловечная казнь.       Этих мужчин поймали, когда они пытались украсть немного провизии со склада, принадлежащего самому Гато. Бедняг сильно избили, а после, объявив приговор перед напуганной толпой зевак, повесили за рёбра на крюки, словно они не живые люди, как все, а туши животных, которые следует разделать. Цунами выдохнула с тяжестью, пальцами потирая переносицу, — палачи Гато будто соревновались друг с другом, кто из них придумает наиболее мучительный способ казни. Жизнь других людей для каждого из них — вещь ничего не значащая. Будь её воля, она бы давно покинула эту страну, но не могла. Население стремительно обнищало, улицы города и близлежащих деревень заполнили бедняки и попрошайки. Преступность начала процветать в невиданных масштабах. Была вся надежда на Тазуну — знаменитого инженера и её отца, но Гато нанёс удар на опережение, взорвав мост в одну из ночей, когда половина конструкции уже была завершена.       Она замечала это во взглядах других — сокрытое презрение, словно им солгали, словно отец был виновен в том, что подвёл их ожидания. Но разве Тазуна желал подобного исхода? Цунами прекрасно знала, что нет. Что, будь воля отца, он бы принялся восстанавливать мост, но речь теперь шла не о том, чтобы попытаться достроить его и пошатнуть власть Гато, а о том, чтобы сохранить своих родственников в безопасности. Тазуна более не смел даже зарекаться о том, чтобы попытаться восстановить разрушенный мост, потому как он прекрасно понимал, что Гато не блефует и не побоится даже убить его единственных внука и дочь как назидание остальным. Пусть он и пользовался уважением многих, пусть у него и было весьма обширное влияние на жителей этой страны, но с решением не продолжать строительство моста всё окончательно пришло к беспросветному мраку. Головорезы Гато свободно хозяйничали в стране, отбирая у и без того нищего населения последние пожитки. Цунами могла лишь молиться всем богам, какие только есть на этом свете, чтобы поскорей к ним пришло избавление от этого кошмара, но с каждым днём и каждой неделей вера в чудо медленно, но неустанно угасала…       Они свернули в переулок — оставалось пройти пару кварталов до дома, расположенного прямо на берегу моря, но что-то в тревожном вое ветра и заунывной песне идущего ливня заставляло Цунами озираться по сторонам. Неведомое предчувствие твердило об опасности — быстро шагая и держа Инари за руку, она обернулась назад — у входа в переулок, прямо под козырьком одного из домов стоял высокий мужчина, куривший сигарету. Завитки едкого табачного дыма поднимались в стылый воздух. Он хищно блеснул маленькими глазёнками в сторону Цунами, бросил окурок и медленно пошёл вслед за ней. Цунами заметила это, ускорила шаг — главное лишь дойти до конца переулка. Сердце в груди с каждой секундой начинало стучать быстрее, в душу закрался страх за жизнь единственного ребёнка.       — Куда-то это ты собралась, а? — Цунами остолбенела, когда прямо перед выходом из злосчастной подворотни перед ней выросло ещё двое мужчин. Оба — высокие, стрижены коротко, в жестоких глазах не было и крохи хоть какого-то милосердия. Они смотрели на хрупкую и беззащитную девушку, как волки на загнанную в западню добычу. — Уж не сбежать хотела, да? — Цунами ничего не ответила. Крепче сжав руку сына в ладони, она попятилась назад.       — П-прошу вас, не надо… — В ониксовых глазах блеснул страх, но не за собственную жизнь, а за жизнь Инари. Она понимала, чего хотели эти ублюдки, но если придётся, то пусть пострадает только она.       — Мама? — Инари поднял обеспокоенный взгляд на Цунами. Отрешённый от реальности мрачными мыслями, он и не сразу заметил незнакомцев, преградивших им путь. Инари прижался поближе к матери, волны страха одна за другой накатывали на неокрепшую душу мальчика. Она пятилась назад, Инари машинально шагал с ней, со страхом в глазах глядя на двух мужчин впереди, как зверёк, загнанный в угол перед охотниками.       Затем Цунами резко схватилась обеими руками за шею — мужчина, что был позади, подошёл к ней со спины и набросил на горло удавку. Женщина выпустила руку сына из ладони, её тело забилось в судорожных попытках избавиться от петли на шее. Инари рухнул на холодную брусчатку, а двое мужиков впереди, совершенно не обратив внимания на ребёнка, прошли мимо него, словно он был для них как придорожный камень — совершенно ничем не примечательным объектом, на который и внимания обращать не стоит.       — Держи её! Держи! — Один из них подскочил к Цунами спереди и лихим ударом сбил с ног. Девушка рухнула на спину, руками держась за шею, которую сдавливала петля.       — Ты только не придуши её! Не хватало ещё с трупом трахаться! — мерзко выпалил второй. Цунами продолжала дёргать ногами, пальцы рук исцарапали шею в тщетной попытке снять удавку. Она почувствовала, как те двое мужчин начали разрезать её дождевой плащ, как их большие, грубые руки касаются её бёдер и ног. Как в этих глазах полыхает чистая, садистская похоть. — Вот так, вот так… Сейчас мы тебя… — Договорить ему не дал камешек, прилетевший в голову. Он злобно оскалился и повернулся назад. Инари стоял перед ним — совсем кроха, в неказистой панаме и миниатюрном дождевичке. Он тяжело и прерывисто дышал от волнения, сжимая в руках палку. Мандраж бил по хрупкому тельцу. Но в слезящихся глазах горела решимость стоять насмерть за ту, что привела его в этот мир. — Да я тебя щас выпотрошу!       — Отпустите мою маму! — Инари бросился вперёд, занеся палку для удара. Глаза закрылись рефлекторно, тяжёлая и тупая боль разлилась по груди, когда нога мужчины, в которого он бросил камень, впечаталась ему в грудь. Инари отлетел на метр, раскрыв рот, из которого вылетел кровавый сгусток. Лицо исказилось от боли. Хрупкое тельце несколько раз кубарем прокатилось по каменной брусчатке, прежде чем не остановилось среди грязного и холодного переулка.       — Инари! — в панике закричала Цунами, но крик её потонул в унылой стене шума ливня и раскатистого грома в небесах; она дёрнулась из последних сил, протянув руку в сторону, где лежало бессознательное тельце её ребёнка. Перед глазами всё плыло от слёз и нехватки кислорода в лёгких, но она видела тёмно-зелёное пятно, которое было её сыном. С трудом она сделала вдох, чувствуя, как петля впивается в кожу, и как сознание борется на грани того, чтобы окончательно покинуть её. — И-Ина-ри…       Тот ублюдок, что пнул Инари, подошёл к мальчику, лишившемуся сознания, и склонился над телом. На лице просияла хищная, безжалостная улыбка. В руке сверкнуло лезвие ножа; он поднял его над головой, намереваясь вонзить в это хрупкое тельце невинного мальчика. Цунами задёргалась пуще прежнего, ощутив прилив сил, но петля на шее затянулась лишь туже. Слёзы брызнули из глаз, сердце болезненно защемило от бессилия и осознания, что случится с её единственным ребёнком. Нож в руке мужчины стремительно понёсся вниз, Цунами закрыла глаза, не в силах смотреть на то, как лишают жизни её сына. Слух прорезал звук хлёсткого удара, затем глухого падения. Она раскрыла глаза и обомлела — мужчина, пытавшийся убить Инари, лежал на земле без чувств. Рука с ножом была вывернута в другую сторону под неестественным углом, словно кто-то одним хлёстким и резвым движением сломал её, чтобы лезвие оружия при падении не навредило Инари.       — Что за?.. — начал было второй, но его слова оборвались одним мощным ударом прямо в шею. Цунами увидела лишь лёгкую тень, скользившую по воздуху, словно призрак. Третий, единственный оставшийся на ногах мужчина, который и держал удавку на шее, отпустил полубессознательную Цунами. Он поднялся на ноги, вытащил из кармана нож. Испуганными глазами озирался по сторонам.       — Эй, ты, а ну покажись немедленно! — рявкнул он. Он судорожно оборачивался, словно с каждой стороны на него надвигалась угроза, но он не мог увидеть её. Цунами, держась рукой за исцарапанное горло окровавленными кончиками собственных пальцев, медленно поднялась с земли.       С чистой ненавистью и презрением она посмотрела на этого мужчину, а тот в страхе начал пятиться назад. Перед глазами всё продолжало расплываться, хоть кислород и начал поступать в мозг. Но на фоне однообразных серых стен она увидела два тёмных маленьких силуэта, пронёсшихся мимо как молнии, — столь стремительно, что при всём желании Цунами не смогла бы увидеть хоть чего-то примечательного. Две тени пронеслись мимо неё с Инари, и тело последнего мужчины упало на брусчатку, как подкошенное.       — Кажется, это всё… Эти уроды без сознания, — сказала одна из теней… голосом двенадцатилетнего мальчишки. Цунами не могло не показаться, и теперь она отчётливо видела своих с Инари спасителей. Это были два ребёнка — мальчик и девочка двенадцати лет, если судить по виду. Они были облачены в прозрачные дождевики, на головах — касы, с краёв которых медленно стекали капли воды. Цунами заметила копну ярко-жёлтых волос, торчавшую из-под шляпы, и глаза, светлые и чистые, как безоблачное небо. Но что-то во взгляде мальца было тревожащее и пугающее. — Мы успели, сестра. Мы всё-таки успели…       — И всё же нам стоит быть быстрее, — холодным и до ужаса спокойным голосом ответила ему девочка с волосами, алыми как кровь, и пронзительными глазами тёмно-синего цвета. Она повернулась назад и подошла к бессознательному Инари, рядом с которым лежал поверженный ею мужчина. — Ещё немного, и этот ублюдок точно убил бы мальчика… — В бесцветном голосе мелькнула злоба. Она пнула мужчину по лицу с такой силой, что изо рта посыпались окровавленные зубы. Узумаки сжала руки в кулаки и ощущала, как в глубинах души извивается чудовище, подобно необъезженному скакуну. Пелена холодной ярости заволакивала разум, жгучее ощущение сосредоточилось в солнечном сплетении. Руки её задрожали, рокот дождя начал смолкать, дыхание участилось и где-то глубоко внутри возникло полузабытое, но как никогда приятное ощущение сильнейшего удовольствия от страданий этого человека. Только этого было мало, — понимала Эми. Она как в бреду, слегка пошатываясь, подошла к человеку ближе, её взгляд остановился на его шее — да, этого должно хватить, незаметно сломать ему шею и дело с концом.       Но мысль эта исчезла почти сразу, едва лишь притуплённое чувство сенсорики обострилось вновь и она почувствовала чакру наставника.       — Возьмите, вот… — изумлённая своими спасителями Цунами повернулась назад. Мягкий мужской голос окликнул её, — с усилием она повернула потяжелевшую голову назад и взглядами пересеклась с незнакомым мужчиной. Он стоял над ней, сгорбившись, и в одной руке держал бинты. Цунами несколько долгих секунд рассматривала его, — на бледной коже отчётливо были видны глубокие шрамы, испещрявшие правую сторону лица. Его левый глаз был почему-то закрыт. Лицо этого мужчины казалось суровым и строгим, но вместе с тем дружелюбным, словно дающим понять, что от него нет опасности для неё и сына. — Возьмите, вам нужно перебинтовать шею.       Молча она приняла бинты из его рук, и в исступлении, безмолвном и напряжённом, она смотрела ему в лицо, пытаясь понять в уме, не привиделось ли ей это всё.       Мужчина тем временем выпрямился во весь рост и быстро подошёл к Инари. Пальцем коснулся шеи и выдохнул с облегчением — мальчик был жив, но всё же стоило торопиться. Бережно, с по-настоящему отцовской заботой он взял бессознательного Инари на руки и повернулся к Цунами. Она хотела было броситься к сыну, но что-то остановило её. Он с отстранённым состраданием смотрел на её сына, и всем своим видом этот незнакомец отдалённо напоминал ей Кайзу.       — Вы живёте рядом? — наконец спросил он и подошёл ближе, чтобы она не беспокоилась так за сына.       — Д-да… г-господин… — Её голос был хриплым и осипшим. Рукой она провела по разодранной и окровавленной коже, стараясь не обращать внимания на ноющую от боли шею. Она рукой коснулась лица своего ребёнка — хвала Небесам, он был жив.       — Тогда не стоит здесь задерживаться, — он обернулся назад и кивнул двум детям, которые, как могла теперь посудить Цунами, были его учениками. — Вашему сыну нужно оказать помощь…