Мой наставник — Учиха Обито

      Тазуна — Знак благодарности — Отказ Обито — Опасения о будущем учеников — Подъём — Порванная фотография — Диалог с Цунами — Палачи на площади — Казнь подростка — Хаку выслеживает жертв — Допрос начинается — Заброшенная бойня — Мучитель       Он почувствовал, как на краткий миг сетчатку единственного глаза прорезала едва различимая боль. Ток чакры ускорился, и незаметно для всех в правом глазу багровым пламенем вспыхнул шаринган. Учиха стоял над кроватью, на которой распласталось тельце восьмилетнего ребёнка. Мальчик тяжело и прерывисто дышал, его глаза были закрыты, и, судя по всему, он был без сознания. Оно и к лучшему — сейчас его телу и духу необходим покой. Обито взглядом прошёлся по грудной клетке ребёнка — пусть шаринган и не позволял видеть сквозь плоть и кости также хорошо, как бьякуган клана Хьюга, но всё же это было лучше, чем ничего. И он отчётливо видел.       На правых рёбрах мальчика расползались тонкие, словно нити паутины, тёмные прожилки, отдалённо напоминающие ветвистые молнии, что раз за разом раскалывали отдалённые и хмурые небеса за окном зала. Но целостность самих рёбер не была нарушена. Уже это могло хоть как-то обрадовать — до полноценного перелома дело не дошло. Пусть его познания в области ирьёниндзюцу и медицины в общем были весьма скудны, Обито теперь отчётливо понимал, что жизни Инари уже практически ничего не угрожает, но всё же следовало бы перестраховаться. Под молчаливые взгляды людей, собравшихся в комнате, невзирая на странное и глубокое напряжение, Обито сосредоточился и протянул руки к малышу, концентрируя инь-чакру для правильного функционирования техники. Его руки вспыхнули мягким зелёным свечением, Цунами невольно вздрогнула от удивления, но не стала мешать — она знала, что этот незнакомец не станет причинять вред её сыну. Сосредоточенный и спокойный взгляд Обито неотрывно следил за тем, как под воздействием техники исчезают небольшие повреждения в тканях и мышцах.       Он деактивировал шаринган и опустил руки, когда свечение исчезло — больше надобности в этом не было. Теперь оставалось доверить всё времени — ждать, когда организм сам устранит следы повреждения окончательно. Обито смахнул со лба проступившие капли пота и повернулся назад. Цунами стояла в паре метров от него — одежда её по-прежнему была вымазана в грязи, с растрёпанных и чёрных как смола волос неторопливо стекали капли грязной воды. Белая кожа местами была измазана в земле, но в слезящихся глазах читалась безмолвная, искренняя благодарность за спасение жизни её единственного ребёнка. Её тело слабо подрагивало от волнения, но крепкая рука, лёгшая ей на плечо, успокоила эту дрожь. Рядом с ней стоял высокого роста старик, чей непоколебимый взор неотрывно взирал на Обито. В уголках его глаз собирались бисерины слёз благодарности, но он держал себя в руках. Тело его сохраняло уверенную крепость даже несмотря на пожилой возраст, на нём теснилась тёмно-зелёная рубаха, стянутая белым поясом. На ногах — самые обычные штаны бежевого цвета и в клеточку. На переносице — очки в круглой оправе.       — Жизни вашего сына ничего не угрожает… — наконец произнёс Обито, смотря на престарелого отца и его дочь. Из ониксовых глаз Цунами прыснули слёзы, она уткнулась в плечо отца и тихо зарыдала. Тазуна прижал её к себе и твёрдой, шершавой рукой провёл по волосам, стараясь успокоить её. Он утешал её, в то время как взор маленьких чёрных глаз поднялся на того, кто спас его дочь и внука.       И всё же было некое недоверие в его взгляде — Обито отчётливо ощущал это, но он не мог винить старого мостостроителя в подобном неверии — слишком много произошло в этой семье, чтобы люди начали вновь доверять друг другу. Тазуна отстранился от своей дочери, шагнул вперёд и вытянул вперёд распростёртую ладонь.       Обито смерил заинтересованным взглядом то, что лежало в ладони Тазуны, и увидел кошель, набитый деньгами.       — Примите это… — Его голос дрогнул, капли тяжёлых и горьких слёз рассекли щёки. Он смотрел прямо в лицо Обито и держал ладонь с даром в знак благодарности перед собой. — Примите это, прошу вас. Вы спасли мою дочь и моего внука…       — Не нужно, господин, — он отступил на шаг назад, подняв руки на уровень груди, будто в примирительном жесте. Но подобное не было в принципах Обито — он понимал, что Тазуна и Цунами искренне благодарны ему и его ученикам, но принимать деньги даже за спасённую жизнь было тем, чего Обито не стал бы совершать даже при крайней нужде. — Я не приму никаких денег за это…       — Вы… Вы должны принять их. Вы спасли жизнь моего внука и не дали тем уродам опорочить честь моей дочери! — со слезами на глазах прошептал старик. Он протянул кошель в руках снова, едва не тыча им прямо в лицо Обито. — Я прошу принять эти деньги как знак моей благодарности перед вами и вашими учениками!       — Нет… — Мягким жестом Обито отвёл руку Тазуны в сторону и заглянул ему прямо в глаза. Лицо его совершенно спокойным, холодным и безучастным, и Тазуна мог лишь гадать, что происходит в разуме этого незнакомца. — Я понимаю, что это от чистого сердца, но… Не в моих принципах брать деньги за спасение человеческой жизни… — Он прошёл мимо Тазуны и Цунами и остановился лишь у двери. Обито застыл на мгновение перед закрытой дверью в спальную комнату, неторопливо повернулся назад и вновь обратил взор к Тазуне. — Лучше используйте эти деньги на лекарства для Инари-куна. Ему необходимы продукты или препараты, богатые кальцием, чтобы ускорить восстановление костной ткани…       Дверь тихо щёлкнула за ним и с еле уловимым скрипом закрылась. В наступившей тишине собственные шаги отдавались тяжёлым и раскатистым эхом в глубинах собственной души. Он слышал, как долгий ливень отбивает унылую дробь на крыше дома. Как содрогаются унылые, обшарпанные и местами потрескавшиеся стены от того чудовищного грома, что раз за разом раскалывал унылое небо. Вдоль стен тянулись старые и местами покрывшиеся ржавчиной водопроводные трубы — судя по всему, в доме давно никто не проводил ремонт. И Обито прекрасно понимал весь расклад — люди едва сводят концы с концами. Дома здесь выглядят скудно и бедно, угрюмо и хлипко, того гляди и развалятся от малейшего касания. Нет, — кулаки сжались сами по себе, брови нахмурились, — с этим надо что-то делать. Нельзя и дальше оставлять всех этих людей на растерзание Гато и его приспешникам.       Он видел, на что способны его прислужники. Видел, на какие зверства они готовы пойти ради гедонистического нигилизма и жажды наживы. И память вновь и вновь оживляла перед ним образы Эми и Наруто — сломленных, опустошённых и напуганных невиданной жестокостью. Стоящих в слезах, искренне не понимающих, как человек может пойти на столь отвратительное злодеяние. Слишком рано они увидели тёмную сторону человечества — дикую, беспощадную и не знающую милосердия даже к самым хрупким и беззащитным созданиям.       Слишком много крови было пролито в этих землях, и беспристрастная картина реальности оставила неизгладимый след на сердцах каждого из них. Обито мог лишь попытаться оградить их от этой жестокости, не дать ей завладеть детскими сердцами. Не позволить их душам ожесточиться, потому как все переживания рано или поздно находят выход наружу. Но какими будут последствия? Он устало провёл рукой по лбу — в этом была и его вина тоже. Он должен был уйти с ними из этой страны ещё тогда, когда впервые им встретилась разорённая деревня. Но содеянного не обратить вспять, — Обито мрачно усмехнулся про себя. Единственное, что он мог сделать, — просто быть рядом с ними.       Он спустился на первый этаж, свернул за угол и оказался в просторной прихожей — длинном мансардном помещении, отделённом от жилых комнат лишь небольшими ступенями. В холодном свете одинокой лампы, подвешенной прямо под потолочной балкой, его ученики сидели тут же. Головы их были наклонены вперёд от невероятного изнеможения и усталости, плечи опущены, словно на них пала тяжесть всего мира вокруг. Сандалии и дождевики сняты; Обито не видел их лиц, но чувствовал всей своей душой ту безмерную и скорбную тоску, которая захлестнула их вновь. Они сидели, прислонившись друг ко другу спинами, будто так пытаясь найти спасение от собственных переживаний. И всё же… Сил не оставалось даже для слёз. В устойчивом и напряжённом безмолвии было слышно, как снаружи грохочет гроза и дождь тарабанит по крыше дома. Они подняли глаза, когда он подошёл к ним практически вплотную, и резкая вспышка молнии за окном высветила его силуэт. Взгляды их — измученные и опустошённые; но всё же каждый из них чувствовал глубоко в душе удовлетворение и искреннюю радость — они смогли помешать тем ублюдкам посягнуть на жизни двух невинных людей.       — Что… Что теперь, сэнсэй? — первым решил заговорить Наруто. Он мягко отстранился от Эми, поднялся на ноги и пронзительно взглянул в лицо Обито, ожидая ответа. — Теперь, когда мы здесь, что нам делать, ттэбайо? — Его голос звучал растерянным, взгляд блуждал по комнате, на мгновение зацепившись за фотографию в деревянной рамке, которая висела рядом с обеденным столом — там, где начиналась кухня. На цветной фотографии были запечатлены Тазуна, Цунами и Инари, но в глаза Наруто сразу бросилось то, что верхний правый угол был оборван. Словно изначально на изображении был тот, кого пожелали намеренно удалить с фотографии.       — Вам — набираться сил. Как душевных, так и физических… — В спокойном и, по обыкновению, рассудительном голосе мелькнуло искреннее сочувствие к двум детям, которых он взялся учить тому, чему никогда не научат ни одного шиноби. Обито подошёл к фотографии, внимательно рассматривая счастливое семейство Тазуны. Руки сомкнулись за спиной, взгляд неотрывно смотрел на фото годовалой давности. Несколько долгих мгновений он смотрел на фотографию, затем отвёл взгляд в сторону, подошёл к ученикам и сел точно между ними. Он положил им на плечи свои руки и прижал их к себе с искренней, отцовской заботой. — Простите, что заставил вас пережить этот кошмар. Не должно ребёнку видеть то, насколько жестокой и беспощадной может быть наша реальность… — Его монотонный голос не дрогнул, но ощущалась в нём безмерная печаль и чувство искренней вины перед двумя детьми. — Простите меня…       И вновь между ними повисла тишина — спокойная и непоколебимая, будто чарующая долгожданным сном после тяжёлого пути. Они так и сидели, не смея проронить ни слова, каждый удалившись в собственные мысли и прижимаясь к Обито, словно в этот самый момент он был для них защитой от всех невзгод. И не могло быть по-другому — он давно перестал смотреть на них как на просто своих учеников. Находясь рядом с ними, видя искреннюю радость на их лицах или печаль, он переживал те же чувства. Шесть лет назад он и помыслить не мог о том, насколько изменится его судьба в одночасье. И теперь он здесь — не просто наставник для последних Узумаки на этом свете, но и замена отцовской фигуры для двух сирот. Их жизни и судьбы — его ответственность.       В бесконечной дроби дождя минуты растягивались в звенящую тишину. Обито почувствовал, как они прижались ближе, затем услышал ровное дыхание подле себя — вымотанные днями пути и ночей, полных смрадом гниющей плоти, убитых людей, пустых деревень и кошмарных сновидений, его ученики так и заснули рядом с ним, будто само его присутствие вселяло умиротворение в их сердца.       Обито позволил себе улыбнуться на мгновение — даже теперь вставать не хотелось, чтобы не тревожить сон учеников. Они заслужили хотя бы такой отдых. Обито бесцельно уставился в одну точку перед собой, словно выпав из реальности, пока за спиной не раздались мягкие шаги. Он осторожно повернулся назад, стараясь ненароком не потревожить уснувших учеников одним неосторожным движением. Цунами стояла перед ним, облачённая теперь в длинный домашний халат, стянутый на талии красным поясом. На голове — махровое полотенце, скрывшее под собой вымытые волосы. Кровавые крапинки проступали под тонким слоем бинтов на шее, и местами на коже ещё можно было разглядеть свежие следы от ногтей. В печальных глазах молодой женщины Обито видел собственное отражение, и вместе с ним — искреннюю благодарность. Но если раньше это чувство было бы для него странным, то не сейчас. Сейчас он понимал её беспокойство, ибо и в его душу закрался страх за будущее Наруто и Эми.       — Вы спасли жизнь моего сына и меня из лап этих негодяев, но я даже не знаю, как зовут вас и ваших замечательных учеников… — Голос её слегка дрожал от волнения и переполнявших её чувств. Она потупила глаза в пол, и Обито увидел две крохотные капли кристально чистых слёз, упавшие на старые половицы. Цунами стёрла слёзы с щёк тыльной стороной ладони и вновь подняла взгляд на молчавшего Обито. — Прошу вас, если вам негде ночевать, то можете остаться у нас…       — Моё имя — Обито, а их зовут — Наруто и Эми, они брат и сестра… — стараясь говорить как можно тише, шёпотом произнёс Обито. — Я надеюсь, у вас найдётся комната для моих учеников. Всё-таки, кого и следует благодарить в первую очередь — так это их, Цунами-сан. Это они первыми заподозрили неладное и спасли вас от тех подонков в переулке…       — Тогда этот дом — теперь и ваш дом… — Цунами наклонилась вперёд, отчего несколько прядей чёрных волос выбились из-под полотенца и свесились вниз. Она продолжала дрожать, слёзы неторопливо скатывались по щекам, но это были слёзы искренней радости. — И… спасибо вам… ещё раз…

*******

      Приглушённый раскат грома заставил его медленно продрать потяжелевшие веки. Тело ощущалось мягким и совершенно бессильным, не было в нём той прежней силы и прыти, энергичности, присущей многим детям его возраста. Он почувствовал, как по сухой коже из уголка глаз скатилась крохотная слезинка — то ли от сонливости, не желавшей отпускать его в самую рань только наступающего утра. Бесцельно он буравил взглядом унылый серый потолок над головой, чувствуя, как на него вновь накатывает желание предаться сновидениям. И всё же чары сна окончательно покинули его, когда второй раскат грома где-то вдалеке вновь заставил его разлепить едва сомкнувшиеся веки.       Он неторопливо принял сидячее положение и поднялся с расстеленного на полу футона, откинув в сторону своё одеяло. Старые, но до сих пор надёжные половицы тихо скрипели под лёгкими, едва ощутимыми шагами мальчика. Осторожно, стараясь не издавать ни звука, чтобы не потревожить сон Эми, спавшей на соседнем футоне, он подошёл к небольшой тумбочке у стены и, словно под каким-то неведомым наветом, он поднял взгляд вперёд, встречая лишь собственное отражение в уже старом и блёклом зеркале. Измученными и водянисто-голубыми глазами с отражения на него смотрел двенадцатилетний мальчик. Его блондинистые волосы были сухими и растрёпанными, игольчатыми прядями торчали во все стороны. Рукой коснулся кожи под правым глазом — на ощупь она казалась сухой и шершавой, начисто лишённой хотя бы малейшей влажности. Он смотрел и сам не мог понять до конца, что же изменилось теперь в его образе — не было на его лице прежней наивности и озорства. Лицо его выражало какую-то необыкновенную задумчивость, и вместе с тем бездонное уныние.       Устало мотнул головой, и волосы светлой завесой легли на лоб, кончиками едва касаясь бровей. Неторопливо и беззвучно подошёл к единственному окну в стене. Старые и посеревшие от времени и влаги рамы едва подрагивали от порывистого ветра на улице. Холодный дождь чеканил заунывную дробь на кровле, старой энгаве и брусчатке. Деревья в отдалении, ровной кромкой обрамляющие берег на противоположной стороне бухты, беспокойно раскачивались из стороны в сторону. Была уже поздняя весна, скоро должно наступить столь долгожданное лето, но казалось, будто холода вновь пришли в эти земли. Серые тучи быстро плыли по мрачному небосводу, и лишь у самой кромки хмурого неба из тьмы уходящей ночи поднимались жёлтые клинья восходящего солнца. Дождевые капли, сливающиеся в стену беспристрастного ливня, выглядели удивительно красиво и завораживающе в золотистом свете крепнущего утра. Он точно не помнил, сколько времени прошло с того мига, как небо на востоке залилось золотом, но дождь перестал лить. Серые тучи неспешно плыли по лазурному небу, ветер окончательно стих, и вместе с ними ушла та ярость первобытного кошмара, долгими ночами не дававшая Наруто спокойных сновидений.       Эми ещё спала — ему хватило мимолётного взгляда, чтобы осознать это. Бесшумным силуэтом он выскользнул в коридор, но не было ни малейшего звука, ни намёка на то, что кто-то либо из них бодрствовал в столь ранний час. Старые половицы слегка скрипели под босыми ногами, штаны от пижамы едва касались их. Он тихо спустился по лестнице на первый этаж — кухня встретила его отчуждённым безмолвием, которое нарушали лишь часы на стене, ведшие свой неустанный отсчёт времени. Он отодвинул один из стульев и уселся на нём, сложив руки перед собой и от безделья едва покачивая ногами, свободно висевшими над полом из-за высоты мебели. Скучающий, не выражающий интереса ни к чему взгляд медленно скользил по старым, ободранным и обшарпанным стенам просторной кухни, пока не наткнулся на фотографию в деревянной рамке. Он видел её вчера, но тогда не придал ей никакого значения, но сейчас она что-то всколыхнула в нём. Наруто соскочил со стула и подошёл к стене, стараясь внимательно рассмотреть каждую деталь старого снимка. На него смотрели трое счастливых человек: Инари, его мать и дед. Лишь правый угол фотографии был оборван — там, где стоял четвёртый.       «Должно быть, это он — тот мужик, про которого упоминал разбойник…» — Вглядываясь в счастливые образы годовой давности, Наруто мысленно старался представить себе четвёртого человека на снимке. — Из-за его смерти и началось строительство моста, ттэбайо? — добавил он задумчивым шёпотом.       И всё же даже при виде неполной фотографии в душе Наруто вспыхивало неопределённое чувство. На краткий миг ему хотелось бы представить, какой могла быть его жизнь, если бы двенадцать лет в день его рождения не приключилась трагедия, изменившая судьбу всей Конохи. В разуме всплывал образ, вначале нечёткий и размытый, почти лишённый граней, но с каждым мигом становящийся всё более отчётливым и ясным — вот и он стоит, широко, искренне улыбаясь. Позади — любящие мать и отец. В глазах матери неподдельная радость и любовь, отец в шляпе и плаще Хокаге смотрит на него добродушным и умудрённым взглядом. А рядом — Обито-сэнсэй. Он выглядит слегка смущённым, что на щеках проявляется едва заметный румянец. И почти что вплотную к самому Наруто стоит его сестра. Он ничего совершенно не знал о её родителях, исключая лишь тот факт, что их матери были родными сёстрами. На лице Эми лёгкая, едва заметная улыбка, а в глубоких синих глазах горит крохотный огонёк детского озорства. Мысленный образ, пусть и нереальный, но желанный и близкий настолько, что отгонял холод и тьму даже в самый мрачный час. Ибо теперь он отдалённо понимал, что такое семья.       — Не думала, что ты проснёшься так рано… — Он отвёл задумчивый взгляд от фотографии и едва вздрогнул от тихого голоса, столь неожиданно разрушившего тишину вокруг. Настолько Наруто удалился в свои мысли, что лишь сейчас заметил Цунами, вошедшую на кухню.       Стройная фигура была сокрыта под махровым халатом, на шее по-прежнему белели бинты с крапинками засохшей крови. Наруто ничего не ответил ей — лишь смущённо отвёл взгляд в сторону, потупив глаза в пол. Цунами прошла мимо; негромко щёлкнул переключатель на стене, и кухню залило светом. Цунами расправила волосы под халатом, подошла к старой газовой плите, зажгла одну из конфорок, поставила на неё наполненный ещё вчера чайник. Обернулась назад — мальчик всё ещё стоял рядом со столом, пребывая в подобии некоего транса, будто выпав из реальности. На торсе и ногах теснилась серо-голубая пижама, игольчатые волосы цвета кованного золота и округлое лицо. На щеках — странные симметричные полосы, напоминающие усики. Цунами пожала плечами, рассматривая внимательно его внешность — чем-то отдалённое он напоминал ей маленького лисёнка.       — Ты ведь ниндзя? Я правильно понимаю? — спросила у безмолвного мальчика Цунами и отвернулась вновь. Она принялась нарезать ингредиенты для завтрака, и было лишь слышно, как нож стучит по разделочной доске.       — Оу! Ну… не совсем так, даттэбайо… — Узумаки встал на месте, запустив руку в волосы и почёсывая голову с немного сконфуженной улыбкой на лице. — Сэнсэй учит нас с сестрицей использованию чакры для защиты, а не нападения. Он говорит ещё много заумных штук, но я мало чего понимаю из них! Да и к тому же мы не принадлежим ни к одной из Скрытых деревень, а просто путешествуем по миру.       — Значит, твоим обучением занимается Обито-сан… А что же с твоими родителями, если не секрет? — Цунами отошла от плитки и поставила перед Наруто чашу свежезаваренного чая. Завитки пара поднимались вверх и приятно касались кожи лица. На поверхности закручивалась крохотная белая спиралька, а в чаше — листья заварки. Несколько секунд Наруто молча смотрел на чай, словно дивясь тому, что Цунами решила угостить его.       — Они погибли в день моего рождения… — Его голос был спокойным, но Цунами дрогнула и повернулась назад — ребёнок вмиг стал более задумчивым. Во взгляде сквозила затаённая от всех печаль и другие чувства, надёжно запертые в сердце. О нём она ничего не знала, но взгляд его — вдумчивый, серьёзный и словно опечаленный, заставил её разум всколыхнуться от мысли о том, через что приходится пройти тем, кто избрал стезю шиноби. — Но я знаю, что они очень сильно любили меня, и это знание всегда греет моё сердце, ттэбайо!       Цунами смотрела на него и мысленно дивилась — ещё мгновение назад казавшийся печальным и скорбящим мальчишка теперь улыбался. Улыбался так искренне и чисто, что невольно и сама Цунами улыбнулась, ощущая тот несгибаемый ни перед чем позитив и уверенность, исходящие от двенадцатилетнего мальца. Наверное, подумалось ей, мать этого ребёнка точно гордилась бы своим сыном. Женщина смотрела на него — почти ничем не примечательный мальчик, делавший мерные глотки горячего зелёного чая и беззаботно болтавший ножками. Но по вчерашнему она прекрасно могла понять, что этому мальцу хватит сил на то, чтобы уложить целую толпу взрослых мужчин без особых усилий. Если бы только в их стране готовили профессиональных ниндзя — возможно, Гато не смог бы захватить здесь власть и установить свои порядки. Теперь им не оставалось ничего, кроме как надеяться и ждать — возможно, когда-нибудь справедливое воздаяние падёт на головы бессердечного магната и его своры головорезов, насильников и отребья всех мастей. Быть может, вчерашнее было им всем предзнаменованием?       Отвлекаясь от приготовления завтрака на всех, краем глаза Цунами наблюдала за Наруто. Тот уже успел выпить весь чай, отблагодарить хозяйку, одеться в свои привычные одеяния и сейчас лишь ждал, когда сверху спустится Эми. И если двое двенадцатилетних детей способны как ни в чём не бывало обезвредить взрослых громил, совершая всё настолько быстро, что со стороны больше они напоминают молнии, что же по силам творить взрослым шиноби?       К тому времени в кастрюле уже во всю готовилась пища — завитки прозрачного пара поднимались к вытяжке. Слух наполнялся бульканьем вскипячённой воды, в кухне витал запах специй и свежей рыбы. Цунами решила в знак благодарности своим спасителям приготовить лучший завтрак, какой она только может. В окна ударяли лучи взошедшего солнца, утренняя свежесть напоминала о прошедшем ночью ливне. Цунами на мгновение отвлеклась от готовки, слегка подняв голову вверх и чувствуя, как слабый, едва уловимый холодный ветерок из распахнутого окна нежными касаниями дотрагивается до кожи на шее — ещё не успевшей зажить и напоминающей о себе отдалёнными наплывами слабой, режущей боли. Но она вновь отвлеклась, когда еле слышимые, лёгкие и спешные шаги раздались позади. Теперь рядом с Наруто стояла его младшая сестра. Цунами сразу бросилось в глаза весьма сильное внешнее сходство двух детей: округлые черты лица, худощавое телосложение, почти одинаковый рост (Наруто был немного выше). Отличались лишь цвета волос и глаза — первое, что бросилось во внимание Цунами. Если в глазах Наруто, столь же ярких, как небо в безоблачный и ясный день, читалось озорство и толика детской наивности, то в глазах Эми, тёмно-синих и холодных, как лёд в замёрзшем озере, Цунами видела лишь странное хладнокровие, отрешённость и будто немую попытку стремления к одиночеству. Эми же и не смотрела на неё — лишь отвела взгляд в сторону, робко вжав голову в плечи. Она будто являла собой полную противоположность характеру Наруто — казалась слишком замкнутой и стеснительной, контрастировавшей с общительным и улыбчивым старшим братом.       «Насколько же порой могут отличаться два самых родных человека… — мысленно подметила Цунами. — И, кажется, девочка совершенно не умеет ладить с расчёской и спицами», — её взгляд невольно задержался на причёске Эми — каком-то уродливом и неказистом пучке волос, из которого, словно иглы ощетинившегося дикобраза, во все стороны торчали острые пряди.       — Мы пошли на пробежку, ттэбайо! — умеренным тоном выпалил Наруто, словно опасаясь разбудить остальных обитателей дома.       Цунами улыбнулась ему:       — Приходите как можно быстрее, иначе всё остынет.       — Простите… — в диалог вступила Эми, хранившая полное молчание до этого момента, — но мы вряд ли успеем ко времени завтрака. Сэнсэй поручил нам ещё пройтись по магазинам и прикупить новой одежды…

*******

      И вновь он стоял здесь — на площади, забитой людьми. Ветер свободно колыхал его длинные шелковистые волосы каштанового цвета, не заплетённые в пучок, как он обычно делал это. Вместо привычных хакама и тёплой водолазки с хаори — нежно-розовое кимоно. Всем своим внешним видом он больше напоминал прекрасную деву, нежели юношу пятнадцати лет. Но сейчас в таком образе даже было своё преимущество — Хаку знал это. Его внешность не должна вызывать подозрений, он должен как можно лучше узнать своего врага, узнать его окружение, понять, как оно устроено. И в завершении стать его частью, чтобы подобраться к своей главной цели. И стоя здесь, на этой площади снова, видя опавшие листья, плывущие по лужам в щелях между старой брусчаткой, он чувствовал, как в воздухе — свежем и чистом после долгого ночного дождя, вновь начинало устанавливать свою власть напряжение — безмолвное и равнодушное.              Множества безмолвных взоров устремились к эшафоту — туда, где вчера казнили двух мужчин, решивших обворовать продовольственное хранилище, принадлежащее Гато. Тела их — уже мёртвые, напитанные влагой — и ныне висели там, как символ назидания остальным. Как напоминание о том, что Гато сотворит с любым, кто осмелится бросить ему вызов. Никто не знал, сколько уже погибло за это время мучительной смертью, но разве это было столь же важно, как желание сохранить своих близких от подобной участи. Хаку ни разу не видел Гато вживую — да и похоже, сам магнат не особо любит светить лицом на публике в последнее время, но всё увиденное и услышанное здесь заставило Юки возненавидеть этого человека всем сердцем. Но хладнокровие, которому Забуза так старательно учил его, загасило огонь первозданной ярости, и он вернул свой взгляд к эшафоту. Двое верзил, вчера исполнявших казнь, снимали тела мёртвых мужчин.       — Эти и дня не продержались, — с презрением произнёс один из них, и пнул костлявое тело старика. — Видать подохли сразу, едва их подвесили.       Молчание стало для него ответом. Ни единой эмоции на лице, ни капли сожаления в глазах, когда он смотрел на бездыханное и окровавленное тело старого человека. Мёртвая кровь заливала весь правый бок, тёмными струйками вилась между рёбрами, сливалась в тёмные пятна на распоротом и влажном от прошедшего дождя кимоно. Глаза его были закрыты, но на лице, изрытом оспой и старческими морщинами, отпечаталась гримаса предсмертной агонии и чистого, ни с чем не сравнимого ужаса перед самой смертью. Вчера это не казалось столь заметным, но теперь при ярком свете дня Хаку казалось, что несчастный старик от боли поседел ещё сильнее, чем изначально. Их трупы — вымазанные в собственной крови — небрежно бросили на землю, к ногам толпы, словно чтобы люди, напуганные до крайности, безропотные и забывшие о своей гордости, снова посмотрели на то, какая участь ждёт любого, кто осмелится выступить против магната. Двое человек, стоявших у эшафота и выглядевших под стать палачам, завернули трупы в два мешка и сбросили в море, забив мешки камнями.       «Страх ничему не учит этих людей…» — подумалось мужчине в богатом кимоно, когда он поднял свой взгляд на толпу, взойдя на эшафот. Он был тоже выходцем этой страны, но сразу подался на службу к Гато, когда тот пришёл сюда. Он чувствовал скрытое презрение во взглядах других жителей, ту дикую ненависть, которая полыхала где-то в глубинах их душ. Он был его приближённым, распорядителем на долгих пирах, и ведал казнями всех несогласных. Вчера за ребро повесили двух мужчин-воров, но и дня не прошло, как вновь был вынесен ещё один приговор. Он с презрением взглянул в сторону осуждённого — мальца лет шестнадцати, в одной лишь бедной блузе и драных штанах. Лицо его было в грязи и крови, ноги босые. Тело исхудало, и взгляд измученный и напуганный, словно у маленького зверька, загнанного в угол. Его поймали сегодня утром, когда он пытался сбежать с продовольственного склада с набитыми едой карманами.       Мужчина кивнул двум верзилам, державшим парня, и те потащили его на эшафот. Юнец начал дёргаться, осознавая, что ждёт его. Ступни стучали по доскам лестницы к эшафоту, он дёрнулся, пытаясь вырваться из цепкой хватки двух громил, но хлёсткий удар здоровенной ручищей прямо в живот заставил его тело обмякнуть. По щекам прыснули слёзы, и неподвижное тело мальца затащили на эшафот — к трём Г-образным столбам с поперечными перекладинами, один из концов которых венчала ржавая цепь с мясницким крюком. Хаку знал, что сейчас произойдёт, но сохранял стоическое хладнокровие. Никаких эмоций, никаких чувств. Сердце шиноби вырезано из камня, — напоминал он себе. Ему неведомо сострадание, ибо он — безликий инструмент. Один из многих. И всё же что-то дрогнуло в его сердце, когда он услышал пронзительный крик, принадлежавший маленькой девочке — лет шести, судя по голосу.       — Братик! Братик! — Она растолкала толпу и выбежала прямо к эшафоту. Платье было измазано в пыли и саже, ручейки горьких слёз рассекали грязные щёки. — Отпустите моего братика!       — Твой брат нарушил закон и будет наказан по всей строгости, — бесстрастно ответил ей распорядитель, повернулся к своим подчинённым и кивнул им. Один скрутил мальца и подбил его ноги, заставив упасть на колени. Краткое мгновение тишины нарушил звук рвущейся ткани — лезвие ножа медленно рассекло старую блузу на правом боку, открывая исхудавшее тело, покрытое следами многочисленных побоев. Крюк коснулся кожи под ребром, и второй амбал с медленным, садистическим наслаждением проталкивал крюк под ребро паренька. Он чувствовал небывалое наслаждение, ни с чем не сравнимое удовольствие от одного лишь ощущения тёплой крови, стекавшей с крюка ему на руки.       Малец завопил от боли, когда металлический крюк пронзил его плоть и вошёл точно под ребро. Блуза заалела от крови; штаны потемнели в области паха от невозможности удержаться. Его младшая сестра, всё это время стоявшая у эшафота, порывалась вырваться вперёд — к единственному старшему брату. Единственному человеку, который остался у неё, но одна из женщин, стоявших впереди, прижала её к себе и заслонила своим телом, лишь бы она не взирала на казнь брата. Цепи со скрипом подняли тело юнца над эшафотом, пока он в шоковом состоянии смотрел куда-то перед собой. И вновь повисла тишина, в которой было лишь слышно, как неспешно стекая вниз, о дощатое покрытие эшафота разбиваются тяжёлые капли крови. Хаку не хотел смотреть на это, но не мог отвести взгляда — юноша едва ли старше него, но теперь его жизнь предрешена, и смерть скоро заберёт его, оставив его сестру одну в этом мире. Кулаки Хаку сжались, и он позволил толике гнева вырваться наружу. Нет. С этим пора заканчивать, и он уже знал, с чего стоит начать.       Толпа вновь стремительно редела. По воздуху нёсся жалобный плач шестилетней девочки и женщины, утешавшей её. Хаку смотрел на них, будто выпав из реальности, будто сама реальность вокруг для него стала несущественной в одночасье. Сердце болезненно щемило, слёзы милосердия и искреннего сострадания жгли глаза, но он сдержал себя и повернулся в противоположную сторону — распорядитель и двое амбалов с ним шли в сторону одного из переулков, пробираясь через расходящуюся толпу и встречая лишь молчаливые взгляды жителей. Хаку двинулся за ним, стараясь не упустить его из виду. Едва не сталкиваясь с идущими мимо мужчинами, он быстро пересёк площадь и стоял у входа в переулок, в котором только что скрылись три цели — три будущие жертвы в ещё не начавшейся мести, но столь желанной, что Хаку еле сдерживал себя от желания разорвать этих троих в клочья прямо на месте. Вот и их силуэты — шли расслабленно, о чём-то болтая друг с другом и не чувствуя опасности, которая подстерегала их.       Не издавая ни звука, словно призрак в глубокой ночи, он сложил печать концентрации, и его тело растворилось в Шуншине. Для своего возраста он обладал действительно впечатляющей скоростью, и даже не каждый чунин смог бы с ним совладать. Хаку притаился в тени от одного из козырьков, сев на корточки. Затем перепрыгнул на противоположную сторону переулка и теперь стоял на крыше одного из домов. Трое мужчин тем временем уже подходили к концу переулка, и Хаку решил, что это момент для действия. Он отколол от края кровли кусок черепицы, и тот рухнул вниз, разбившись на множество осколков. Распорядитель с подчинёнными сразу обернулись, и Хаку рванул на всей скорости. Словно молния он пронёсся мимо них, и тела трёх мужчин рухнули к его ногам без чувств. Ему потребовалось меньше секунды на то, чтобы отправить их в бессознательное состояние. Юки огляделся по сторонам — свидетелей кругом не было, что только играло ему на руку. Он быстро оттащил три тела в тень от стены дома и смерил их холодным, равнодушным взглядом.       — Забуза-сан… — Хаку приложил палец к микронаушнику в ухе, послышалось тихое шипение. Момочи ничего не ответил, но Хаку знал, что Забуза его слышит. — Пожалуйста, подготовьте всё к допросу. Я поймал подчинённых Гато…

*******

      Тусклый луч дневного солнца, пробивавшийся через окно, забитое досками, коснулся его лица и содрогнуться прежде, чем он открыл веки, слипшиеся от тяжести пребывания в бессознательном состоянии. Он судорожно мотнул головой по сторонам, но в клубящемся здесь мраке глаза ни за что не могли зацепиться. В узкой полоске света были лишь видны старые, обшарпанные стены с потрескавшейся штукатуркой. Здесь было весьма прохладно в сравнении с тем зноем, что распалялся на улице к полудню.       Он не чувствовал под собой пола, будто находясь в подвешенном состоянии. Кисти рук изнывали от незримой тяжести, и, стараясь прийти к ясности рассудка, поднял взгляд вверх. Запястья его рук были стянуты крепкими, старыми и толстыми верёвками, подцепленными к внушительному металлическому крюку, серебрившемуся в зыбком свете пробивающихся лучей с улицы. Последнее, что он помнил, как он шёл со своими подчинёнными через переулок, совершив очередную публичную казнь. Затем быстрое и едва уловимое взглядом движение — будто перед ними проскользнула тень, столь стремительная, что каждый из них не успел в тот момент понять что-либо, прежде чем в шею впечатался удар, лишивший их сознания. Он не знал этого места, но теперь, кажется, начал понимать, почему он здесь. Не могли ли это быть мстители — люди, пожелавшие восстать против Гато и отомстить ему за всё, что он причинил этой стране? За каждого из казнённых?       Всполох крохотного огня впереди заставил его на мгновение зажмурить глаза. Что-то чиркнуло во тьме, и по комнате разлился слабый оранжевый свет. Слышался треск свечи и звук собственного сердцебиения в висках. Мужчина поднял глаза на человека, который зажёг свечу. Перед ним стояла худощавого телосложения фигура, облачённая в бирюзовый прорезиненный плащ. На руках — широкие перчатки из резины, на которых отсвечивались оранжевые блики. Вместо лица — белая маска с красной спиралью. Подобные маски носят АНБУ, и мужчина понял — перед ним стоит шиноби.       — Ты кто ещё такой? — стараясь не терять самообладания, сказал он.       — Никто, — отозвалась ему фигура, и по голосу он понял, что перед ним стоит ещё совсем молодой человек. Лет пятнадцать-шестнадцать, но уже шиноби. Человек в маске подошёл ближе и поставил свечу на пол, и теперь распорядитель мог получше рассмотреть его маску. Две чёрные, пустые прорези смотрели на него, и мужчина чувствовал ту бескрайнюю злобу, которая таилась под маской.       — Ах, вот оно что… — В глаза сразу бросился символ Киригакуре, вырезанный на лбу маски. — Неужто они нашли деньги на то, чтобы нанять ниндзя одной из Великих стран?       — Сейчас это не так важно, — безапелляционным тоном изрекла фигура и встала на одно колено перед подвешенным мужчиной. Шиноби в маске достал свёрток из-за пазухи и положил его перед собой на холодный кафельный пол. Отстегнул небольшой ремешок и развернул свёрток — теперь распорядитель мог видеть сверкавшие в темноте остротой своих лезвий хирургические ножи, скальпели, пилы и ножницы с держателями зажимов. Хаку про себя лишь усмехнулся — для сегодняшнего ему понадобится только один инструмент из этого разнообразия. Он остановил свой выбор на небольшой пиле с рукоятью. Её было вполне достаточно, чтобы отрезать кусок плоти или распилить кость. Он крепче стиснул деревянную рукоять в ладони и выпрямился во весь рост.       Хаку многое доводилось слышать во время обучения у Забузы о том, как ведут допросы силовым методом, если не срабатывает гендзюцу. И как потом избавляются от тел. И сегодня ему предстоит осуществить то, о чём он лишь слышал, но чего ещё ни разу не видел. Волнение в нём нарастало, но Хаку держал себя в руках — нельзя дать понять этому человеку, что он ещё юнец и не способен выбивать информацию проявлением крайней жестокости. Но с другой стороны, этот человек был приближен к Гато, наверняка знал многое о делах магната и располагал ценной информацией. Но что было важнее всего для Хаку — этот человек должен будет первым заплатить за все ужасы, которые происходят здесь. Его судьба была предрешена в тот самый миг — там, на площади. Теперь же оставалось лишь привести его к своему концу. Хаку десять долгих секунд смотрел на него в полной тишине, затем грубым и резким движением сорвал с него кимоно так, что теперь мужчина был голым по пояс.       — Ты… что творишь, мразь?! — Глаза дрогнули от злости. Он дёрнулся всем телом и зашипел, когда неизвестный грубым движением разорвал кимоно, оставив его обнажённым по пояс. — Ты хоть знаешь, с кем ты связался?! Живо отпусти меня, не то я обещаю, ты познаешь худшую из смертей на собственной шкуре!       — Уйдёшь ли ты целым или нет — зависит лишь от тебя. — Его голос оставался всё таким же лишённым эмоций и всякого чувства, словно их выжгли огнём, оставив лишь равнодушие. — Твои подручные не стали отвечать на поставленные вопросы. И посмотри, к чему это привело их. — Хаку кивнул в сторону, и мужчина, замолчавший, словно у него в горле встал ком, судорожно перевёл взгляд вправо. На соседнем крюке вниз головой висело тело одного из громил, прислуживавших ему. Его тело было оголено по пояс. Красными плетьми вилась кровь, стекавшая вниз, и мужчина заметил, что его шея была перерезана. Под мёртвым телом стояла наполненная до краёв детская ванночка. Мерный стук капель стекающей крови заставил его содрогнуться в ужасе и омерзении, и от бессилия он перевёл взгляд в противоположную сторону. Его второй подчинённый тоже висел вверх ногами с разодранной блузой и перерезанным горлом.       Хаку не позволил себе ухмыльнуться, но теперь понимал, что, скорее всего, мужчина заглотил наживку. От этих двух в действительности не было прока, но вот их смерть, вид их мёртвых тел, подвешенных вверх ногами, словно коровьи туши для разделки, могли произвести нужное впечатление и быстрее развязать язык распорядителю. Хаку услышал, как задрожали его челюсти, а затем из горла вырвался крик, прервавшийся почти сразу — Хаку грубо заткнул ему рот своей рукой, стиснув челюсть с такой силой, что надави он ещё чуть-чуть, то наверняка сломал бы её.       — Кричать бесполезно. — Голос его звучал холодно, словно песня стали. В нём не было ни малейшего сожаления, ни милосердия. Чистое равнодушие и отрешённость от всякого чувства. Всё так, как и учил его Забуза. — Это здание было когда-то мясокомбинатом. — Он отпустил его челюсть с грубым рывком, мужчина зажмурился от боли на мгновение. — Мы сейчас находимся в убойном цехе. Здание построено с улучшенной звукоизоляцией, чтобы снаружи не было слышно, как забивают скот…       — Ты… ублюдок ёб*ный! Думал, можно меня напугать этим?! — Хаку тихо цокнул про себя — он недооценил мужчину.       — Значит, у меня нет иного выбора. — Хаку подошёл к нему вплотную, осматривая с головы до ног. Лёгкий мандраж бил по телу, он не хотел мучить этого человека, но по-иному информацию нельзя получить. И он знал, что Забуза проверяет его. Оценивает то, как он усвоил все уроки. Хаку зажал в левой руке небольшой кусок кожи на левой руке мужчины и поднёс к нему пилу. Момент, и ему казалось, будто всё замерло в одночасье. Хаку глубоко выдохнул, набираясь сил, и поднёс зубчатое лезвие к руке допрашиваемого. Зубья хищно впились в плоть мужчины. Горячая кровь брызнула из раны, Хаку почувствовал это странное, отталкивающее тепло на пальцах рук даже сквозь резиновые перчатки, но останавливаться лишь на этом нельзя — нужно продолжать начатое. Мужчина взвыл от боли, пила всё глубже и глубже проникала под кусок плоти над бицепсом.       Кровавые зубья медленно остановились над кожей, облитой свежей кровью. В руке Хаку сжимал кусок плоти. Он поднял его вверх, чтобы мужчина мог лучше рассмотреть срезанное мясо. Кровь растекалась по ладони, тусклые блики плясали в ней, но её вид не вызывал в Хаку совершенно ничего. Он ощущал внутри пустоту, и, пожалуй, сейчас она была желанна как никогда прежде. Мужчина перед ним дрожал от боли, губы скривились в болезненной гримасе. Он чувствовал, как горячая кровь неторопливо стекает из свежей раны. Струится ручейками по оголённому торсу, пропитывает ткань кимоно и течёт вниз — к области паха и бёдер.       — Отвечай на вопрос: кем ты работаешь у Гато?       — Да пошёл ты… говнюк! — Превозмогая боль, мужчина взглянул на Хаку и плюнул прямо в маску. Юки никак не отреагировал на это, словно подобное действие ничего не значило для него. Говорить нужды не было, и Хаку вновь поднёс окровавленное лезвие пилы к руке мужчины — на сей раз к предплечью, поставив пилу перпендикулярно руке, чтобы не вскрыть вены и не вызвать преждевременную смерть. Медленно он срезал второй кусок плоти, затем бросил его на пол. Тот с отвратительным звуком шмякнулся в лужу крови и… мочи. Хаку не был удивлён подобному — в стрессовой ситуации человеческий организм не всегда может контролировать естественные процессы, связанные с мочевыделительной системой.       Он обошёл его по кругу, словно подбирая место, которое будет резать следующим, затем остановился:       — Этот древний способ пытки и казни называется на одном из старых диалектов «лин-чи». Дословно это можно перевести как «смерть от тысячи порезов». — Хаку отошёл от него на метр и смерил холодным, апатичным взглядом, словно оценивая результат своих действий. — А теперь взгляни на это. — Юки снял окровавленную перчатку и запустил руку в карман плаща. Спустя секунду он вытащил её, и в его ладони лежала малюсенькая плитка некой субстанции, отдалённо напоминавшей шоколад. — Ты знаешь, что это такое? — Однако ответом ему послужила тишина. Мужчина скривил губы в презрительной гримасе и не стал отвечать. — Это опиум — наркотик, известный ещё с незапамятных времён. Изначально его использовали как сильное болеутоляющее средство, однако он быстро вызывал наркотическую зависимость, поэтому от него пришлось отказаться в пользу более качественных препаратов. Эта дрянь, которую я держу в своей руке, — из недавно арестованной партии опиума, которую тайком пытались провезти на территорию Страны Воды. И, думаю, тебе не сложно догадаться, какой компании принадлежит судно, пытавшееся доставить эту мерзость в Киригакуре…       — Я не имею к этому никакого отношения!       — Ты — нет, — согласился с ним Хаку. — Но вот тот, кому ты служишь, связан напрямую с наркотрафиком, идущим в Страну Воды. — Хаку вновь подошёл к нему вплотную. Лезвие пилы, обагрённое кровью, зловеще сверкнуло в свете горящей свечи, то и дело выпускавшей в воздух крохотные искорки. — В старину палачи специально накачивали осуждённых опиумом, чтобы человек как можно дольше оставался в сознании. И к лин-чи это тоже имеет отношение. Однако опиум не понадобится… — Маска оказалась так близко к его лицу, что на мгновение мужчине показалось, будто он видит глаза своего мучителя. — Больно это, наверное, когда от тебя отрезают ломти мяса, как от булки хлеба. Хочешь молчать — молчи. Но я буду медленно резать тебя на куски, пока по крохе не выужу из тебя всю нужную мне информацию. Времени у нас ещё много. Как только освежую твои руки, срежу мясо с твоих рёбер, а затем ног, пока от тебя не останется окровавленный скелет. И ты будешь в сознании всё это время — я позабочусь об этом.       Он медленно обошёл его и зашёл за спину. Шаги гулким эхом отдавались в полумраке забойного цеха, преданного опустению. Хаку смахнул с пилы капли крови и поднёс острое лезвие к левой лопатке мужчины. Медленно, максимально абстрагируясь от диких криков мужчины, он срезал ещё один кусок плоти. Распорядитель тяжело дышал, ручьи сверкающей в свете тусклой свечи крови медленно стекали по спине, рукам и груди. Голова тряслась, глаза растерянно смотрели в пол. Боль окутала его разум. Затем Хаку поднёс пилу ко второй лопатке и точно так же срезал кусок плоти, оставив лишь кровавое пятно из мышц, сухожилий и распиленных связок. Ошмёток упал к его ногам, и несколько капель угодило на пальцы ног.       «Облачись в беспристрастность, как в броню, покрой своё сердце камнем и льдом, убей всякое чувство», — менторским тоном твердил голос Забузы в разуме. Хаку встал перед подвешенным мужчиной — плащ и перчатки были заляпаны кровью. Подошвы сандалий оставляли следы, кровь с равномерным и дробным стуком стекала с лезвия хирургической ножовки, и каждая капля эхом отдавалась внутри Хаку. Он поднёс конец пилы к подбородку мужчины и поднял его лицо, вновь пересекаясь с ним взглядами. Тот тяжело дышал, но, кажется, до сих пор оставался в ясности рассудка, чтобы дать Хаку нужный ему ответ.       — Говори: кем ты работаешь? Сколько всего у Гато головорезов? Когда сменяются караулы? Есть ли среди них всех хоть один шиноби?       — Много просишь… Уб-блюдок… — прохрипел мужчина, и его голова вновь беспомощно повисла, стоило Хаку опустить пилу вниз.       Хаку схватил ладонью внушительный кусок плоти на груди мужчины и приложил пилу к краю, повторяя одно и то же движение, как и во всякий раз до этого. Кровь снова стекла ему на руки, и очередной вопль вырвался из уст мужчины. Хаку неторопливо вёл лезвие вниз, пока почти вся левая часть груди медленно отделялась от тела, фонтанируя кровью. Мужчина сцепил зубы, по щекам потекли слёзы. Хаку сжимал в левой руке кусок отрезанного мяса, сочащийся кровью. Он поднёс его к лицу мужчины, и тот поднял взгляд на то, что когда-то было частью его тела.       — Назови всё, что тебе известно, — равнодушно промолвил Хаку. Но мужчина не спешил отвечать — его тяжёлое, хриплое дыхание вперемешку с тихим плачем нарушали шаткое безмолвие, установившееся в помещении. Свеча позади затрепыхала, выпустив в воздух сноп искр, растворившихся во мраке. — Назови, иначе это продолжаться будет до тех пор, пока я не освежую тебя, как коровью тушу.       Однако ответом ему вновь послужило молчание. Хаку поднёс зубья пилы, надавил на рукоять и начал медленно погружать лезвие в плоть мужчины. Очередной прилив режущей боли волнами разлился по телу, струйки горячей крови устремились вниз, и мужчина не выдержал — сил терпеть эту муку больше не оставалось.       — Р-распорядитель… — Его голова дрожала, он смотрел себе под ноги. Взгляд был затуманенным и отрешённым, боль помутила его разум. Дыхание было рваным, пальцы изрезанных до неузнаваемости рук едва дрожали от раскатывающейся по телу боли. — Я работаю распорядителем…       — Сколько всего наёмников служит Гато? — Хаку подошёл к нему ближе, однако мужчина не спешил отвечать — боль окончательно затуманила ему рассудок. Хаку грубо схватил его за волосы, сжав их с такой силой, что, казалось, пройдёт ещё мгновение, и костяшки вылетят из кулака. — Отвечай. И не смей закрывать глаза, иначе я отрежу тебе веки.       — Бо-льше сотни! Я не знаю точно! — прошипел распорядитель, и Хаку отпустил его волосы. В прерывистом дыхании слышался хрип, и он чувствовал холод за своей спиной. Пробирающий до костей, влекущий его к себе.       — Есть ли среди них хоть один шиноби? — Руки Хаку едва подрагивали от нетерпения — этот вопрос имел для него первостепенную важность. В разуме он уже имел примерный план того, как ему следует избавиться от Гато и всех его головорезов, но даже один ниндзя среди них мог внести неопределённые коррективы во весь замысел. — Говори. — Юки поднёс пилу к правой груди — мужчина, ощутив лезвие, обагрённое кровью, встрепенулся и поднял безумные глаза на юношу.       — Ни одного! Слышишь?! Ни одного… — Слова постепенно растянулись в рыдании. Он свесил голову набок, окровавленное и обезображенное порезами тело дрожало от травматического шока. Глаза смотрели на Хаку с неподдельным страхом и последней мольбой. — Пожалуйста, пощади-и-и, — взмолился он со слезами на глазах. — Прекрати эти мучения…       Хаку даже не удостоил его ответом — он засунул мужчине в рот кляп, затем грубо сбросил подвешенное тело на пол. Мужчина безвольно рухнул на кафель, залитый собственной кровью и мочой. Он начал дёргаться, слёзы пуще прежнего брызнули из глаз. Хаку грубо пнул мужчину по лицу, разбив тому нос, словно мысленно повторяя то, как прислужники этого человека вчера издевались над тем стариком. Но Юки вовсе не был садистом или психопатом — мучение этого мужчины не принесло ему ничего, кроме нужной информации. Теперь же следовало избавиться и от самого «информатора». Хаку точным ударом по шее лишил мужчину чувств, связал ноги крепкой верёвкой, а второй конец перебросил через подвесной путь, усеянный множеством больших мясницких крюков, предназначенных для коровьих туш. Стянув на себя верёвку, он поднял бесчувственное тело мужчины вверх ногами. Лужа крови под ним постепенно увеличивалась, и никогда прежде юноше не приходилось видеть столько крови в одном месте.       Не будь Хаку учеником Дьявола Скрытого Тумана — он бы мигом позволил желудку исторгнуть своё содержимое, но Юки стальной волей удерживал свой организм от рвотного рефлекса и омерзения. Сейчас совершенно не до этого. Хаку под началом Забузы изучил не только метод бесшумного убийства, но и основы работы ойнинов Киригакуре — охотников за шиноби-отступниками, в главную обязанность которых входит избавление от тела прямо на месте убийства. Пусть раньше ему не приходилось убивать пленников и избавляться от трупов, Хаку отчётливо знал, что ему нужно делать теперь, — он подставил под подвешенное тело заготовленное заранее ведро, стоявшее всё время в стороне. Вытер лезвие пилы об одежду мужчины, положил её к остальным инструментам и вытащил самый обычный кунай. Одной рукой Юки схватил волосы на голове мужчины, чтобы придержать её в одном положении, второй полоснул мужчину кунаем по горлу. Тёмная кровь красным водопадом хлынула в поржавевшее ведро, подставленное под его телом. Хаку выпрямился во весь рост и отошёл от умерщвлённого мужчины, взирая на место расправы, залитое огромной лужей крови, посреди которой лежали ошмётки отрезанной плоти. Больше это походило на содеянное психически больным человеком, получавшим нездоровое, садистское наслаждение от вида крови, обезображенных тел и предсмертных судорог жертв.       Но Хаку не был таким человеком. В карих глазах отражалось подвешенное вниз головой тело с перерезанным горлом, литр за литром вытекающая кровь и последние крохи жизни, уходящей в небытие. И вместе с жизнью этого человека угасала та прежняя невинность в глазах юноши. Лишь теперь он окончательно перестал быть прежним собой, и судьба и происхождение его слишком далеки от той стези, по которой он шёл сейчас. Пройден меридиан последнего свершения, завершена трансформация, и окончательно рождён убийца — тот, которого всё это время желал взрастить из него Забуза.       — Ты сделал всё правильно… — Но Хаку даже не обернулся на голос наставника, что безмолвной тенью всё время скрывался во тьме и наблюдал за своим воспитанником. Юки отчётливо понимал, что это — проверка, и он прошёл её. — Первое по-настоящему осмысленное убийство всегда выматывает психику. Сходи, развейся, сейчас тебе необходим отдых…       Хаку не ответил, неотрывно смотря на кровь, вытекающую из перерезанной шеи. Забуза исчез вновь, и теперь он был здесь совершенно один — среди трёх трупов и огромной лужи крови. Дрожащей рукой снял перчатку с правой ладони и тыльной стороной провёл по лбу, усеянному бисеринами пота. Во рту ощущался кислый привкус. Да, отдых ему действительно бы не помешал, но первым делом следовало избавиться от следов жестокой расправы…