Мой наставник — Учиха Обито

      Берег озера — Отцовский образ — Равенство в смерти — Хаку — В старом парке — Вкус мороженного — Странный ребёнок — Беседа Хаку и Наруто — Признание — На берегу лагуны — Замена кровли — Вопрос Тазуны — Высочайший из даров — Ошибка Рикудо — Об истинном могуществе — Жертва во имя счастья — Вопрос Обито — Рассказ Тазуны       В унылом и чахлом свете мерно плывущего по небу солнца тени неторопливо вытягивались и спасали от распаляющего кругом зноя. Тусклый шар дневного светила давно превратился в сияющую светом сферу, и заливавшим золотым пламенем весь небосвод и землю под ним. Медленно в воздух вздымались завитки пара, исходящего от высыхающих лужиц и ручейков, оставшихся после ночного ливня.       Узкие улочки города, залитые ласковым светом майского солнца и зыбким зноем, иссушающим лужицы, оставшиеся после ночного ливня, вновь сменились пасторальным пейзажем городской окраины. Над крышами домов стелилась ровная и незыблемая гладь небосвода, рассечённого солнечным светом и облаками, собравшимися у края горизонта. Тихий ветер приятно холодил кожу лица, шевелил расплетённые волосы, лоснящиеся в свете дня. Одинокий силуэт посреди пустой и безжизненной дороги, а по краям — высокие заросли девственного бурьяна, из которого неслись монотонные трели стрекочущих цикад. Клубы пыли вздымались под лёгкими шагами девочки, а беспристрастные глаза, выцветшие, словно из них выкачали всю жизнь, неустанно буравили дорогу тяжёлым и отрешённым взглядом. Деревья вдалеке тёмно-зелёной петлёй стягивались на краях этого огромного поля, и всё в однообразии сливалось в гипнотический пейзаж — распаляющийся солнечный зной, тихий ветер, замершая кругом природа и этот монотонный, вездесущий стрекот цикад.       Она остановилась у небольшой развилки и указателя. Надпись на старой и посеревшей доске уже давно стёрлась, и, пытаясь хоть чем-то занять себя, Эми посмотрела в противоположную сторону. Сквозь высокий бурьян, вздымавшийся высокими стенами по краям тропы, виднелась серебрящаяся в свете дневного солнца кромка воды — небольшой речушки или ручья, судя по всему. Она прошла несколько метров — пыль от её шагов улетучивалась вверх — и остановилась посреди дороги, оставив указатель позади. Задумчивый взгляд устремился к земле, и чувство тоски внезапно овладело ею. Никогда прежде ей не доводилось бывать далеко от родного Водоворота, но всё в однообразии своём в этой стране ей напоминало о доме утраченном и разрушенном задолго до её рождения. В отдалении она всё ощущала чакру множества живых существ, но вместе с тем медленно к её душе вновь подступал этот холод, идущий из пустоты. Пустоты отсутствия самой жизни кругом, ощущения полного одиночества и брошенности, словно бы она стояла на вершине горы, раздираемой беспощадными ветрами, и не было никого рядом, кто мог бы поддержать её. Словно вновь она стояла на вершине того холма и с неё взирала на серые развалины родной деревни, укрытые в призрачно-белом саване осеннего тумана.       И ни одного следа присутствия разумной жизни, ни толики ощущения чужой чакры. Воспалённый взгляд неподвижно смотрел в землю, и чувствовала она это омерзительное ощущение отсутствия жизни. «Люди… Здесь же всегда были люди… А сейчас — никто. Совсем никто. Но никого. Пусто. И холодно. Ненавижу… Ненавижу это чувство… Почему я здесь? Почему? Почему, Эми? Здесь жарко. Пахнет пылью. Я одна на этой дороге. Я должна быть с Наруто. Не здесь… Не здесь… Он не понимает. Их нельзя щадить. Они не исправятся. У них глаза стеклянные. Психи. Нельзя щадить. Это глупо, очень глупо. Я ему докажу. Обязательно докажу. Только… Только чтобы их не было. Совсем. Чтобы они исчезли, как люди исчезли с этой дороги. Тогда будет тихо. Тогда будет можно дышать. И всё».       В абсолютном безмолвии, стойком и нерушимом, как сам небосвод над головой, она прошагала добрую сотню метров по пыльной тропинке, укрытой в зарослях бурьяна, и вышла к берегу небольшого озерца, вытянутого с севера на юг, словно кишка. Вдоль илистого берега тянулись заросли осоки и высокого тростника с камышом. От серебрящейся воды веяло приятной прохладой. На противоположной стороне чернели заросли тальника, ещё не успевшего расцвести. Спереди слышалось кваканье лягушек, а позади песнопения цикад, укрывшихся в зарослях полевой травы. Раскалённый песок забивался в открытую обувь, но Эми не удостоила столь несущественную мелочь своим вниманием. Она подошла к самому краю воды и, не снимая сандалий, по щиколотку зашла в воду. Ил и песок под ногами взметнулись чёрными клубами взвеси в тонкой толще прибрежной воды, затем неторопливо устилая дно. Она села на корточки, и расплетённые волосы тонкими кончиками коснулись прогретой воды. В рябящей глади озёрной воды она видела собственное отражение — на лице, спокойном и хладнокровном, уже были видны первые признаки утомления. Под глазами расплывались едва заметные мешки от недосыпа, кожа ощущалась сухой и слегка шершавой.       Эми набрала в ладони воды и принялась оттирать костяшки кулаков от успевшей уже застыть крови того мужчины из переулка. Запёкшаяся кровь тонкими корочками отламывалась от кожи, падала в воду, превращалась в розоватые завихрения, прежде чем раствориться окончательно. В очищенные ладони она набрала воды и плеснула её на лицо. Ветер приятно обдувал охлаждённое лицо, хотелось распластаться в миге простого блаженства, но мысль эта растворилась в потоке сознания столь же стремительно, как кровь, которую Эми смыла со своих рук.       Она вышла из воды и уселась на горячий песок, скрестив ноги перед собой. Положила руки на щиколотки, а взгляд — задумчивый и мрачный — сам по себе устремился к противоположному берегу озера, словно в зарослях чернеющего тальника она пыталась разглядеть ответы на вопросы, интересовавшие её. Замершая кругом природа и монотонный стрекот насекомых в траве заполоняли собой слух, словно проникали в каждую клеточку тела и пронизывали разум. Удушливая тоска медленно затягивала свою петлю на её шее, и Эми казалось, что ещё немного — и у неё не останется сил вообще ни на что. Хотелось просто убежать из этого места, оказаться так далеко, как только это возможно, и забыть все кошмары, которые она увидела здесь вместе с братом и сэнсэем. Горячая капля слезы раскалённым железом рассекла кожу и медленно скатилась вниз — от переживаний и растерянности. Тыльной стороной ладони она провела по щекам и смахнула катящиеся слёзы, будто не желая показывать слабость даже самой себе. Ветер ласково трепал её волосы, раскалённый воздух полнился безмолвием, и детский разум пытался осмыслить всё, что произошло за эти несколько дней.       Она встрепенулась, когда позади услышала тихие шаги и обернулась на них. К ней шёл высокий человек — мужчина, если судить по комплекции. Его волосы были заплетены в пучок на затылке. Одежда и развитая мускулатура выдавали в нём шиноби. Эми затаила дыхание и почувствовала, как сердце в груди замерло, а солнечное сплетение налилось свинцовой тяжестью — к ней шёл человек, которого она давно похоронила. Тот, кто был частью её прошлого — давно написанной и закрытой страницы. И частью далеко не самой лучшей.       — О-отец… — потрескавшиеся губы разомкнулись, и одно единственное слово сорвалось, словно дуновение ветра. Он же тем временем подошёл к ней вплотную, и тень от его силуэта накрыла Эми. Он смотрел на неё сверху вниз пронзительным и презрительным, леденящим взглядом, будто смотревшим в самые отдалённые глубины её души. Эми дрогнула и понурила голову — сколько себя она помнила, отец никогда даже не улыбался. Всегда был холоден и строг, и не проявлял ни малейшей жалости. Она до дрожи боялась его взгляда, и сейчас он снова был рядом с ней. Она чувствовала себя как тогда, в детстве — зажатой, стиснутой и совершенно беспомощной. А он стоял над ней, как будто хищник над раненой и беспомощной жертвой, и сверлил этим укоризненным взглядом.       — Насколько же слабой ты стала в итоге… — наконец произнёс он сухим тоном. Эми сглотнула ком в горле, но не осмелилась даже посмотреть наверх — в глаза тому, кто привёл её в этот мир. — Посмотри мне в глаза, соплячка… Но Эми вновь не стала поднимать глаза. Она дрожала, как осиновый лист, дыхание будто спёрло и задерживалось прямо в трахее. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Она помнила, что за малейшее неповиновение всегда следовало наказание, но она не могла. Просто не могла. — Посмотри. Мне. В глаза, — безэмоционально повторил он и грубо схватил девочку за подбородок. Эми стиснула зубы и закрыла глаза, из которых до сих пор шли слёзы, от боли. — До чего же позорно смотреть на то, во что ты превратилась, жалкое ничтожество.       И он грубо оттолкнул её от себя. Эми рухнула на спину, локтями упёрлась в раскалённый песок. А он снова возвышался над ней, и в его глазах не было ни капли жалости к ней — к собственному ребёнку. Эми всегда помнила его таким. Единственное, что действительно интересовало отца, — это лишь взрастить из неё настоящего шиноби. Она понурила голову, не желая показывать ему слёзы, застывшие в глазах. Бусинки слёз медленно скатывались по щекам, сердце стиснуло давящей, будто плита, тяжёлой болью. Она дрожала как осиновый лист, и кулаки её медленно сжались; крупицы песка неторопливо осыпались вниз сквозь щели меж пальцев. Чувствовала, как тело её бросает в дрожь и холод, несмотря на полуденный солнцепёк. Отец всегда питал отвращение к любым проявлениям слабости, и то ли от удушливой жары, то ли от снедавшего её озноба и болезненного состояния, она закрыла глаза, тогда же как разум её захлестнули воспоминания — вот и одна из бесчисленных тренировок. Её ставят в спарринг против мальчишки, который был примерно на год старше неё. Они бьются изо всех сил, выкладываются на полную, но одна лишь ошибка Эми — и точный удар повергает её на землю. Боль пронизывает тело и вышибает дыхание из лёгких. На глазах наворачиваются слёзы, и безмолвный, болезненный стон срывается с обветренных и разбитых губ. А затем отец подходит к ней — тень от его высокого силуэта накрывает лёгким холодом, и он смотрит на неё — пристально, стеклянными и бездушными глазами, как у какой-то человекоподобной куклы. Она отводит взгляд и понимает, что будет дальше.       Воздух рассекает резкий и противный свист, острая режущая боль пронизывает руки и спину. Эми бессильно стискивает зубы, чтобы не позволить себе закричать, ведь знает, что сделает только хуже. Она стоит на коленях, свесив голову вниз, и смиренно принимает удары. Отец ничего не говорит ей — только методично бьёт длинным и гибким прутом с обрезанными сучьями. И она понимает — слёзы для неё — непозволительная роскошь.       — Из всех, кто был рождён после уничтожения нашего дома, только в тебе проявился величайший дар нашему клану. В безжалостных уроках и тренировках ковалась твоя сила. И ты отринула то, что сделало бы тебя, возможно, величайшей куноичи нашего клана. — Он продолжал отчитывать её, и Эми не смела даже слова проронить в ответ. — Ты размякла, ослабела, забыла всё, чему тебя пытались научить. Тратишь свои силы на бессмысленное сострадание к совершенно незнакомым тебе людям. Акты милосердия и эмпатии не несут за собой ничего, кроме слабости. И ты доказываешь это на собственном примере. Ты разочаровываешь меня.       Она действительно была не единственным ребёнком у тех Узумаки, что остались жить на развалинах Узушио, словно стражи этого места, желавшие сохранить то немногое, что осталось им. Были и другие — ребята старше неё и младше. И каждого из них готовили к профессии шиноби. Каждого обучали шпионажу, сенсорике, рукопашному бою и ниндзюцу. Они растили своих детей как продолжателей ремесла убийц и наёмников, словно отводили им роль тех, кто однажды отомстит остальному миру за уничтожение Узушио. Их готовили быть настоящими шиноби — беспощадными к врагам, не знающими, что такое сострадание и милосердие. И среди них всех именно её выделяли особенно — из-за аномально огромных запасов чакры и невероятной жизненной силы. Но если остальных тренировали другие взрослые, то её — только отец, и никто больше. «Сердце сдерживает разум», — твердили им всем тогда, и эти три слова крепко отпечатались в неокрепшем сознании пятилетней девочки. Взгляды взрослых были холодными и пропитанными равнодушием, но лишь теперь Эми понимала, какое чувство в действительности руководило ими — ненависть. Жгучая, разрушительная и затаённая в глубинах сердца в ожидании часа расплаты. Они жили ненавистью, как и те, кто пришёл за зверем, но что в итоге сталось со всеми ними? Эми отмахнулась от этой мысли. Прошлое осталось позади, и не стоило оборачиваться на него вновь, но оно не желало оставлять Эми и вновь явилось к ней.       — У тебя был потенциал, каким не обладал никто с тех пор, как ушла Кушина, но что теперь? Ты пала настолько глубоко, что сама до конца не можешь осознать этого. Ты могла стать величайшим моим творением, но теперь ты как никогда близка к тому, чтобы стать моим величайшим провалом. Ты позоришь меня.       — Я… не забыла, чему ты учил меня, отец… — дрожащим голосом промолвила она, не смея поднимать глаз.       — Действительно? — равнодушно повторил он, и от этой интонации Эми стало ещё страшнее. — Помнишь ли ты первый урок, который я преподал тебе?       — Д-да, отец, — смиренно ответила девочка, всё также не поднимая головы. — Всякая жизнь проходит через цикл: возникновение, расцвет и уничтожение. Всё, что имеет начало, имеет конец. И всё, что было рождено, однажды сгинет. Таков непреложный закон мироздания.       — Искалеченная состраданием, скованная слепой покорностью тому, кого теперь ты называешь своим наставником. Он пестует миф о сострадании как о той единственной вещи, которая должна вести человека. Служить во благо всей жизни, как будто бы она — это божество. Жизнь сгинет — рано или поздно. Материя исчезнет. Шиноби — лишь инструменты в руках единственной силы, которая управляет мирозданием, — смерти. Не персонализированной, а завершения каждой жизни, всего, что есть в существовании. Потому что смерть — это конечный итог всего материального и нематериального. Однажды всё сгинет — человек, земля, небосвод и звёзды на нём. В этом заключено единственное равенство абсолютно каждого человека. Пытаться спасти других от неминуемого — бессмысленная трата сил. Какой смысл сковывать себя раболепской моралью? Опускаться до безвозмездного сочувствия к самым слабым и ничтожным существам? — Каждое его слово было пропитано холодом и едва прикрытым презрением к тем, кто не мог постоять за себя. — Человека не наставить на истинный путь, пока сострадание, морализм, эмпатия, сочувствие, милосердие будут направлять сердце. Могущество приходит не от формирования связей с другими и взаимного усиления, но от создания силы внутри себя. И если вокруг умирают люди — почему же тебе должно быть до этого дело? Ты — всего лишь инструмент в руках смерти.       Она сжала кулаки и поднялась на дрожащие ноги. Его больше нет с ней, и он не смеет указывать ей, что правильно, а что — нет. Какая-то странная уверенность наполнила её душу, и Эми посмотрела прямо ему в глаза. Теперь уже без страха и неуверенности.       — Я не хочу быть такой, отец, — тихо прошептала она и вновь стёрла слёзы с лица. — Вы… Вы все так пытались угнаться за этой несбыточной мечтой о мести за разрушенную деревню, что, мне кажется теперь, забыли о любви к своим детям. Тебя хоть что-нибудь интересовало, кроме того, чтобы пытаться стереть все чувства и эмоции, чтобы взрастить из меня «идеального шиноби»? Ты хотя бы раз искренне радовался за мои успехи? Не как мой наставник, а как мой отец? — Эми и сама не заметила, как вместе со слезами из глаз вырвался поток откровений. — Почему я должна отворачиваться? Почему я должна закрывать глаза на то, что происходит вокруг? Когда куча безумцев, лишённых сострадания, которое ты считаешь величайшей слабостью, вырезает целые поселения просто для того, чтобы утолить свои потребности? — Злобно и со слезами на глазах прошептала она. — Этому ты хотел научить меня? Быть такой же… повёрнутой на убийствах маньячкой? Убивать людей только потому, что я инструмент в чьих-то там руках? Ставить ни во что чужие жизни… в том числе и собственную? Или жизнь своей дочери? — Но он не отвечал ей, и Эми посмотрела на отца. Мужчина стоял на месте, сложив руки на груди, но взгляд его нисколько не изменился — в нём всё также читалось презрение, и Эми это окончательно разозлило. — Нет, тебе просто наплевать. Тебя не интересовало ничего, кроме собственных желаний. — Тяжесть сдавила грудь, и к глазам снова подступили слёзы. — Ты относился к Тоширо как к последнему куску мусора, только потому что он родился с неполноценной системой циркуляции и не смог бы стать шиноби при всём желании… Разве он виноват в том, что природа обошлась так с ним? А меня ты ценил больше только из-за этой поганой «Благословлённой крови»… — Неморгающим взглядом Эми смотрела в эти бездушные глаза, и теперь, казалось, вовсе не ощущала страха перед ним. Веки едва заметно сузились, и колкое признание сорвалось с уст. — Теперь я понимаю, почему мама так рано покинула нас. Её убили не роды Тоширо. Она просто не могла жить с тобой дальше, потому что ты не способен любить и привязываться. Ты даже после её смерти не хранил ей верность, — с ненавистью выпалила Эми. — Ты свёл её в могилу. Ты любил только себя, потому что на большее не был способен…       И чувство бесконечного отвращения овладело ею.       Ей хотелось предать его забвению, как наихудшую и самую отвратительную часть своего прошлого, но чувства презрения, ненависти и отвращения к нему не нашли выхода за шесть лет, и только сейчас она желала быть откровенной.       — Ненавижу тебя… — от переполнявшей её злости прошептала Узумаки. — Ненавижу…       Хлёсткая пощёчина разрушила краткий миг тишины. Эми рухнула на бок, одной рукой уткнувшись в песок, а вторую приложив к щеке. Левая сторона лица пылала от боли, слёзы вновь начали скапливаться в уголках глаз. Она посмотрела ему в лицо — взгляд, наполненный презрением, казалось, прожжёт сейчас в ней дыру. Её душа наполнялась смятением — она и сама толком не поняла, как все эти не озвученные чувства по отношению к отцу внезапно нашли выход. Она отвела взор в сторону, пытаясь собраться мыслями, но разбушевавшиеся в сердце чувства не позволяли ей сконцентрироваться и вернуть себе спокойствие. Кулаки сжались и задрожали, Эми почувствовала, как внутри вспыхнуло неопределённое до конца чувство. Она хотела сейчас же подняться на ноги, попытаться дать ему отпор, пусть это и было наваждение. Представляла, что она могла бы сотворить с ним в отместку за свои побои, за его отношение к младшему брату. Пусть он и остался далеко в прошлом, но воспоминания о нём были свежи в её памяти.       — Ты такая же мягкотелая и бесхребетная, как и твоя мать, — медленно процедил мужчина. — Ты и сама не понимаешь, что говоришь. Ты стала слишком слабой, милосердной и сочувствующей… — Он подошёл к ней и закрыл своим телом светящее прямо в глаза солнце. — Ты должна благодарить меня за силу, которую я дал тебе посредством своего обучения. Реализовать весь потенциал, заложенный в крови ребёнка, — вот в чём истинный повод для моей гордости. И если ради этого придётся пойти на самые суровые и отчаянные меры — то так тому и быть. Мне всё равно, сколько боли ты пережила — это дало тебе силу и возможности, но ты не воспользовалась ими. Сила куётся вовсе не в любви, а через боль, терзания и лишения. Успех приходит не от взаимопомощи, а от чёткого понимания своей цели и умения идти к ней несмотря ни на какие преграды. Люди делятся на тех, кто определяет путь для остальных, и тех, кто ему следует. В тебе был потенциал. Ты могла бы повести за собой слабых и ничтожных, распоряжаться их судьбами. Мы слишком расслабились и стали миролюбивы, «ценить жизни», и это в итоге вылилось в угрозу вымирания нашего клана. Я пытался вложить в тебя всё, что помогло бы тебе стать той, кто отомстила бы за наш клан и нашу деревню. Ты должна вспомнить, кто ты на самом деле. Ты должна вспомнить каждый урок. Ты должна вспомнить каждое правило и действовать так, как учили тебя. Докажи, что всё было не напрасно. Докажи, что в тебе ещё остался смысл твоего настоящего существования. Покажи истину отпрыску Кушины, как подобает шиноби. Не смей подводить меня, соплячка…       Голос его постепенно стих, и Эми ощутила, как поднялся небольшой ветерок, подхвативший её волосы. Она неторопливо поднялась на дрожащие ноги, под ступнями ощущая лишь раскалённый песок. Отца уже не было — фигура его стремительно растворилась в дрожащем от зноя воздухе, и она осталась совершенно одна на берегу этого озера. Она ощущала себя совершенно потерянной, разбитой и оставленной. Была ли это галлюцинация, вызванная долгим пребыванием на солнце, или же разум так «забавлялся» с ней — Эми и сама не могла окончательно понять. Да и не было теперь в этом уже никакого смысла. Она лишь оглянулась по сторонам — отряхнула хакама и хаори от песка и побрела прочь от этого места, так и не найдя покоя, который был необходим её душе и разуму как никогда прежде…

*******

      Он сидел в полном одиночестве посреди старого лесопарка. Мягкая и благодатная тень от высокого дерева накрывала часть полузаросшей тропы, петлявшей между высокими стволами дуба. В свежем воздухе стоял запах благоухающих растений и прелых листьев в мокрых ложбинах, оставшихся после дождя. И ни единого облака на безмятежном небе, ни звука в этой мёртвой, гнетущей тишине, что словно пелена окутывала его разум. В глубинах души он ощущал, что поступил правильно, избавив мир от таких ублюдков. Он не испытывал удовольствия от их страданий, от самого процесса причинения им травм. От будоражащего ощущения тёплой крови на своих руках, какое испытывает всякий садист или больной на голову человек, находящий удовольствие и высочайшее удовлетворение в причинении вреда другим людям. Лихорадка снедала его; Хаку чувствовал лёгкий и слабый озноб, сковавший его тело. Жар отзывался притуплённой болью в голове; порой на него накатывало желание сейчас же предаться снам, но мысль эта исчезала всякий раз столь же быстро, сколь и появлялась. Поминутно он вглядывался в окружение, но взгляд не мог выцепить чего-то примечательного в этой однообразной зелени, а спутанное сознание шептало порой странные, смешанные мысли. Он тихо вздохнул и поднял взгляд к безмятежным небесам. «Как тихо и спокойно, — думал Хаку, — так спокойно, умиротворённо и свежо, не то, что когда мы с Забузой-саном шли через эти деревни; не то, что когда мне пришлось бежать; совсем не так, как я расчленял тела прихвостней Гато на части. Сколько же крови… Всё вовсе не так, как ползут облака по этому прекрасному небу. Всё это — сплошная мерзость. Всё, кроме этого неба».       Стараясь абстрагироваться от снедавшего его чувства омерзения, он вновь вернулся в реальность и обронил воспалённый взгляд на небольшую упаковку с мороженым в своих руках. Взял в правую руку небольшую деревянную ложечку, погрузил её в синевато-белую массу и лишь затем поднёс к губам. Этот холод мгновенно смыл всё иррациональное омерзение от осознания содеянного убийства. Но в тот миг казалось, будто всё окружающее стало совершенно несущественным. Словно он один был в этом мире, остальные же стали жертвами в его глазах. Людьми, недостойными жизни и милосердия. Забуза когда-то сказал ему, что в момент осознанного убийства притупляются все чувства до единого — от обоняния до вкуса. И всеми фибрами своей души он ощущал — что-то изменилось в нём. Окончательно и бесповоротно. Он и сам не мог понять точно, что это за ощущение, возникшее в его душе, но одного лишь этого вкуса мороженого хватило, чтобы сбросить с себя тяжесть мрачных размышлений.       Почувствовать вновь вкус жизни и наслаждаться ею.       В отрешённой и несколько меланхоличной задумчивости Хаку и не сразу заметил, как по тенистой аллее к нему приближался ребёнок. Его торопливые шаги разрушили благочестивое безмолвие над этим местом, и Хаку посмотрел в его сторону. Самый обычный ребёнок, мальчик лет двенадцати, судя по росту и телосложению. Он был облачён в чёрную кофту, застёгнутую на молнию, светло-голубые, почти что белые хакама и чёрные дзори. Блондинистые волосы топорщились во все стороны, яркие голубые глаза, словно небо в безоблачный день, излучали странную задумчивость и погружённость в свои мысли. Но первое, на что обратил внимание Хаку, — это странные симметричные полосы на щеках мальчика, отдалённо напоминавшие ему тонкие усики какого-нибудь зверя. Хаку присмотрелся внимательней и безошибочно узнал в нём мальчика, которого встретил день назад в компании девочки его возраста и взрослого мужчины в чёрном плаще, когда осматривал периметр особняка Гато. А мальчишка тем временем шёл вперёд и, казалось, будто вообще не заметил Хаку. Он остановился лишь у скамейки, но, даже не посмотрев в сторону Юки, бесцеремонно уселся рядом, и теперь Хаку мог более внимательно рассмотреть его внешность. Губы мальчика были искривлены каким-то чувством омерзения неведомо к чему, он сложил руки на груди, громко вздохнул и с кислой миной уставился в пустоту перед собой, совершенно не обращая внимания на Хаку.       — Прекрасный сегодня день… — спокойным голосом промолвил Хаку, разрушив стену тишины между ним и незнакомым мальчишкой. — Не находишь? Тот отвлёкся от своих размышлений, свесил руки вниз, положив их на колени, и повернулся к Юки. Внимательный и любопытный взгляд несколько секунд изучал Хаку.       — Да… Просто прелестный, чёрт возьми! Лучше не бывает, ттэбайо! — В громком и задорном голосе звучало еле скрытое раздражение и неприкрытый сарказм. Мальчик взмахнул руками и отвернулся в противоположную сторону, нахмурившись и сложив руки под грудью.       — Эй, эй, право, не стоит же так кричать… — Хаку мягко улыбнулся, и мальчик, привлечённый его доброжелательной интонацией, повернулся обратно. — У всех бывают тяжёлые дни, но в момент, когда на сердце тяжесть, лучше всего найти понимающего собеседника. Я вижу, тебя что-то гложет. Поделись своими чувствами, если это тебя не затруднит…       — С чего бы вам, сестрица, вдруг помогать мне, даттэбайо! Мы ведь совершенно незнакомые друг другу люди! — Наруто смерил незнакомую «девицу», едва ли старше него года на два, скептичным взглядом. Ему хотелось сейчас побыть наедине с самим собой, но, как назло, в этот день в парке оказалась незнакомая девушка, начавшая внезапно донимать его вопросами.       — Но разве это мешает мне просто поговорить с тобой? — непринуждённо ответил Хаку, покручивая в руках ложку с остатками мороженого. — Мне просто не с кем поговорить. Но что-то мне подсказывает, что ты весьма интересный собеседник. Думаю, и тебе нужно выговориться. У меня многое накипело на душе за это время, как и у тебя, полагаю… — Вмиг его голос пропитался странным холодком. Он взглянул в глаза Наруто, и сквозь пелену напускной скептичности, раздражения и детской наивности он видел нечто тёмное и пугающее. — Со взрослыми я не вижу смысла особо о чём-то говорить, со сверстником язык найти всегда легче. Меня порой удивляет, насколько даже взрослые могут быть равнодушными не только друг к другу, но даже к детям. А как считаешь ты?       — Пофигизм — это, конечно, ни фига не круто, особенно когда окружающие заставляют тебя чувствовать себя одиноким, но я вообще здесь не поэтому, ттэбайо. А всё из-за того, что я не могу поладить со своей младшей сестрицей, — слова вырвались из уст сами по себе, он обвёл пространство глазами будто от безвыходности, — я поругался с ней, и притом очень сильно. Мне кажется, она меня теперь вообще видеть не хочет. Конечно, мы и раньше иногда не ладили, но в этот раз… — Наруто стиснул зубы и замолчал, то ли от бессилия, то ли от нежелания продолжать диалог с «незнакомкой». — Ай! Да чего я тут распинаюсь перед вами! Это бессмысленно!       — Совсем нет… — поспешил заверить его Хаку и вновь мило улыбнулся. — Конечно, я не смогу до конца понять твои чувства, потому что я был единственным ребёнком в семье, но, думаю, разногласия между братьями и сёстрами не редкое явление. Может, вы и повздорили, но вы брат и сестра, и вы обязательно придёте к примирению… — Он замолчал и уставился на юнца. Тот отвернулся от Хаку и вновь смотрел на разбитую временем брусчатку, задумавшись над его словами.       — Дело вовсе не в этом, ттэбайо! Мы повздорили не по какой-то фигне, а по… — Наруто осёкся, едва не проговорившись этой незнакомке о том, что они с сестрой шиноби. — В общем, по очень и очень серьёзному поводу, да. Теперь весь день просто испорчен, а сколько ни пытайся убедить её в обратном — не поможет. Мы оба с ней просто упёртые бараны, не отступающие от своих идей, даттэбайо. И как её переубедить, если я даже не знаю толком, какой была её жизнь, потому что дал себе обещание о том, что не буду затрагивать её прошлое, пока она сама не позволит этого…       — Хм… — Хаку отвёл взгляд и задумался над словами мальца. Мальчик казался абсолютно ничем не примечательным, исключая новую одежду и странные полосы на щеках, но Хаку чувствовал нечто странное рядом с ним. Словно рядом с ним сидел не простой ребёнок, а такой же человек, как и сам Хаку. — Может, вы и не ладите из-за разногласий, но если ты действительно прав, время это только докажет. Нужно познавать что-то новое, смотреть под другим углом и взглядом, чтобы стать умным и мудрым человеком. Уверен, твоя сестра поймёт это. Сейчас или со временем — не важно, но вы придёте к компромиссу…       — Круто сказано, сестрица! Говорите так же заумно, почти как мой сэнсэй! — бойко прострочил Наруто. Хаку понимающе улыбнулся и пожал плечами, затем выбросил пустую упаковку от мороженого в урну и поднялся.       — Я думаю, если ты действительно прав, ты сумеешь доказать свою правоту сестре… — произнёс он понимающим тоном и зашагал прочь. — И, к слову, — он остановился посреди аллеи и повернулся к Наруто, сидевшему на скамейке, — я, вообще-то, парень. — Однако ответом ему послужила лишь неловкая тишина, и он пошёл дальше, оставив юнца наедине со своими мыслями.       «Какого хрена, ттэбайо?! — Наруто вскочил со скамейки, точно его ошпарили. Его рот чуть приоткрылся, веко правого глаза задёргалось в нервном напряжении. — Да ведь он почти такой же красивый, как Эми! Но он парень… Такой высокий, стройный… но он парень. Кажется, уже полдень… но он парень, — Узумаки несколько секунд смотрел ему вслед, затем отвёл взгляд и повесил голову. — Мда… И ведь случается же такое, но он парень…»

*******

      Обито смахнул со лба бисерины пота — солнце поднималось всё выше и выше с каждым часом, находясь практически в самом зените. В устойчивом зное, заполнившем собой свежий морской воздух побережья, очертания росших вдалеке деревьев и стоявших домов расплывались, словно по воздуху шла мелкая рябь. На небе не было ни единого облака, морской бриз приятно обдувал испещрённое шрамами лицо и трепал взмокшие от пота волосы. На мгновение он позволил себе расслабиться в этом миге чистого удовольствия, но затем вновь вернулся к реальности — работа не ждала, и с ней следовало разобраться прямо сейчас. Он стоял на крыше дома, сняв привычный своему образу плащ из-за жары на улице и оставив его висеть на козырьке дома.       Дом хоть и был всего два этажа в высоту, но с крыши открывался прекрасный вид на близлежащую местность — деревья с густыми кронами стягивались к краю моря и небольшим прибрежным скалам, стянувшихся вдоль небольшой бухты, залитой живительным светом солнца, и среди ровной и спокойной глади которой возвышались заросли мангровых деревьев. Слышался стрекот цикад и реющих над морской гладью чаек. В такие мгновения казалось, что мир вокруг идеален и нет в нём той мрачности, что способна извращать человеческие сердца до неузнаваемости… И всё же было нечто, оттеняющее это чувство безмятежности и расслабленности. В знойном воздухе этой страны, залитой разнеженным светом весеннего солнца, ощущалось отдалённое эхо произошедших трагедий, напоминавшее о себе опустошёнными взглядами местных жителей и вездесущей апатией, царивших в умах. «Воистину, — подумал он, — страх ранит глубже любого кинжала».       — …примемся за работу. Чем скорее закончим, тем будет лучше, — голос Тазуны вырвал его из раздумий. Мостостроитель стоял перед ним, только поднявшись на крышу по лестнице. В одной руке он держал два молотка, в другой — короб с гвоздями. — Работа на пару часов, не больше. К тому времени и ваши ученики успеют вернуться…       Обито не стал отвечать — нужды в этом просто не было. Он принял инструменты из рук Тазуны, и вскоре дробный стук молотков рассёк воздух. Кровля дома давно прохудилась, и стоило её поменять, но в череде постоянных забот и трудностей, свалившихся на них в одночасье после смерти Кайзы, дело до этого дошло лишь сейчас. В молчании они совершали свою работу — снимали старую кровлю, давно прохудившуюся и обветшавшую, на её место ставили новую. Для Обито это дело было привычным, словно у него был опыт в плотничестве, и не прогадал. Оставив стезю шиноби, Обито многому пришлось научиться, чтобы обустроить свою жизнь вдали от всего мира. Он с кропотливостью настоящего мастера забивал гвозди ровными и отточенными ударами, снимал части старой кровли аккуратно и со знанием дела.       — Я правильно понимаю, что вы и ваши ученики — странствующие шиноби? — Тазуна на мгновение отвлёкся от своего дела и проницательно взглянул в сторону Обито. Инженер поставил молоток рядом с собой, отложил в сторону короб с гвоздями, видимо, решив уделить несколько минут отдыху и диалогу с Обито, чтобы получше узнать своего собеседника. — И, кроме того, вы, кажется, действительно имели опыт работы плотником?       — Имел ли? Хороший вопрос, — он отложил молоток в сторону, смахнул со лба капли пота и спокойно сел на скате крыши. Ясный взгляд устремился к прекрасным морским далям и раскинувшейся внизу живописной лагуне. С той самой поры утекло немало воды — он изменился духовно, сумел выбраться из окружающего его мрака, найти себе пристанище и, что важнее всего, как он считал, обрести двух учеников. — Знаете, после всего, что происходило со мной — когда привычная мне реальность рушилась на моих глазах, а сердце было в шаге от того, чтобы угаснуть, я будто проснулся от долгого сна. Я будто прозрел и наконец смог увидеть истину, в которой нуждался больше всего… — Он замолчал, как будто погружаясь в раздумья над своими словами, и память вновь раскидывала перед взором картины минувшего прошлого. — Как все мы жестоки друг к другу, как забываем о своей человеческой стороне, когда доходит дело до насилия и разрухи. Я бесцельно скитался по выжженной огнём войны земле, видел разорённые деревни. Невинных людей, убитых с такой жестокостью, что говорят, «со звериной». Но только нельзя называть это зверством или звериной жестокостью, потому что несправедливо это по отношению ко всякому зверю: зверь никогда не может быть так жесток, так получать наслаждение от разрухи, чужого горя и насилия, как это делает человек. Тигр просто грызёт, потому что только это и может, таков инстинкт, заложенный в его крови. Не придёт ему в голову заживо вырезать младенца из материнской утробы. Или насиловать невинную девушку, а потом отнять у неё самое важное, обесценив годы чьей-то жизни, разрушив чьё-то счастье, отняв чью-то мать, дочь или сестру… Ныне мне противен сам тот факт, что, имея в своих руках величайшую силу, люди используют этот дар во зло. Не счесть разорённых сёл и отнятых жизней. Не счесть слёз, пролитых над погибшими в бессмысленной бойне, рождённой человеческим разумом. Всякая битва ведь затевается человеком, и вот в этот момент меняется всё. Чакра, некогда дарованная Мудрецом Шести Путей нашему роду как высочайший дар, как нечто, способное сплотить жизнь всего людского рода воедино, уничтожает священные узы человеческой жизни…       Тазуна чувствовал — Обито был полностью откровенен в своих словах. Обито же отвернулся на мгновение, собираясь с мыслями. В памяти его навсегда отложились образы пустующих деревень. Ничто не могло вызвать такого отвращение, как эта картина — место, что должно быть наполнено жизнью и эмоциями, стоит и пустует, преданное во власть природы. Природы и смерти. Потому и созидание для него чем-то сакральным. Если сперва это была лишь необходимость — научиться ремеслу плотника, чтобы создать себе кров над головой, то со временем к нему пришло осознание всей той значимости сделанного выбора. Если бы только была возможность воздвигнуть дом для каждого нуждающегося — Обито бы непременно так и сделал.       — Не допустил ли тогда Рикудо ошибку, даровав людям столь великую, но опасную силу? — Тазуне казалась интересной подобная мысль: как всесильное существо, практически уподобившееся Богу и заложившее основы будущего мира шиноби, не смогло раскусить всю подноготную человеческого сердца. — Силе ведь не нужны моральные ограничители и абстрактные учения о ценности жизни. Когда есть сила, способная истребить всякого неугодного тебе — не следует ли ей воспользоваться в этом случае?       — Суть ведь в том, что мнимому могуществу не нужен моральный компас и принципы. Только могущество — самоцель. Только власть. Над жизнью и смертью. Но потому-то это могущество — мнимое, ложное, — задумчиво ответил Учиха, вглядываясь в синеву безоблачного неба. — Потому что истинное могущество заключается не в способности подчинить себе жизнь и смерть силой, а в том, чтобы отринуть силу, которая не принадлежит тебе. Уж лучше умереть слабым, хрупким человеком, сохранившим чистоту своей души, чем чудовищем, утопившим в крови не одну сотню невинных жизней…       — В ваших словах будто звучит безнадёга, — флегматично отозвался Тазуна. Он сложил руки на груди, погружаясь в пелену раздумий. С тех пор как в Страну Волн пришёл Гато, жизнь изменилась кардинально. Люди утратили последнюю надежду, когда был взорван мост. И Тазуна чувствовал вину за это — он мог пошатнуть позиции Гато. Он даровал другим надежду, которую затем бессовестнейшим образом втоптали в грязь. — Не значит ли это, что с нами всё потеряно? Есть ли смысл во всём, что будет дальше? — мрачно усмехнулся он после минутной заминки.       — Надежда всегда оставалась сильнейшим оружием против страха. Не потому ли человечество ещё существует, потому что существует и надежда в его сердце? — как будто обращаясь к Тазуне, сказал Обито. Но вопрос этот был скорее самому себе, чем собеседнику. — Быть может, через десятки, сотни, а то и тысячи лет придёт то время, когда даже лань возляжет рядом со львом. Когда человек осознает всю мерзость убийств, насилия и горя. Неисчислимого горя, которое он принёс самому себе.       — А если для этого необходима жертва? — внезапно сказал Тазуна и взглядами пересёкся с Обито. — Величие империй строится на пролитой крови. Что, если человечество истребит всех, кто несёт разлад и ненависть, оставив лишь по-настоящему хороших людей?       — Смотря что вы подразумеваете под «хорошими людьми», — прагматично промолвил Учиха и затем снова отвернулся, созерцая лагуну, залитую настолько ослепительным солнечным светом, что приходилось жмуриться. — Но представьте, Тазуна-сан, вы — один из этих хороших людей, и вам дана роль быть тем, кто воздвигнет мост, что приведёт человечество от глубочайшей тьмы жестокости и саморазрушения к свету единения и настоящего равенства и любви. Только есть в этом одно «но»: чтобы построить мост, должно принести в жертву ребёнка — невинное, чистое дитя. Замучить его, пролить кровь и отнять жизнь самым жесточайшим способом, какой только может придумать человеческий разум. Согласились бы вы стать архитектором лучшего будущего на таких условиях? Всего одна жизнь — но счастье для всех без исключения?       — Н-нет… — хмуро отозвался мостостроитель. С высоты прожитых лет он прекрасно понимал весь смысл, что был заложен в словах Обито. Сама мысль о том, чтобы осчастливить всех, принеся в жертву невиннейшее создание, была ему в высшей степени омерзительной. На крови нельзя построить истинное счастье, сколь притягательным бы оно ни было. — Я бы ни за что не согласился с этим. Уж лучше мне быть самым несчастным человеком, чем убийцей…       Не сразу Обито стал отвечать — он вперил взгляд в искрящиеся воды морской лагуны и зелёной кромки живописного лесочка, стягивавшегося к берегу. Словно бы его безмолвие было призвано дать Тазуне больше времени на раздумья над своими следующими словами. Словно бы в тихом шёпоте ласкового прибрежного ветра угадывались грядущие мысли и образы. Обито видел истинный лик человеческой жестокости, видел истинную природу того, насколько мрачными и людоедскими могут быть человеческие помыслы. Как бессмысленная ненависть калечит судьбы и создаёт сирот. Видел, ибо через это пришлось пройти его двум самым дорогим живущим на свете людям — его ученикам. Но надежда всегда была — он ещё может дать им правильный урок, отвернуть их взор от пустоты саморазрушения. Несмотря на всё, что пришлось им увидеть в этой стране, несмотря на всё, с чем пришлось столкнуться, — они значили для него куда больше, чем просто двое детей, которых он решил научить ниндзюцу. Нет. Продолжатели его идей. Воплощение истинности его мировоззрения, символ надежды на лучшие перемены.       — И всё счастье мира не стоит и одной, самой крохотной капли слезы невинного ребёнка… — словно находясь в неком трансе, промолвил Обито. Тазуна сразу повернулся к нему. — И все деньги, все богатства никогда не сумеют возместить ценность человеческой жизни… В любом случае, я отвернулся от догматов шиноби, обесценивающих саму суть и красоту жизни…       — Как верно подмечено, и как жаль, что осознают это лишь единицы… — Тазуна не мог не согласиться с его выводами. — И особенно в наше-то время…       — Тазуна-сан, не могли бы вы рассказать, как всё пришло к такому исходу? — внезапно поинтересовался Обито. — Исходя из местоположения страны, здесь сходятся многие торговые маршруты. Но как Гато удалось прибрать здесь власть к своим рукам? Неужели Даймё не решился дать ему отпор? Или же не сумел?       — Даймё? — повторил мостостроитель с некой злобной иронией в голосе. — Нет у нас Даймё, Обито-сан. Больше года прошло с тех пор, как умер последний законный правитель этой страны и двое его сыновей. Вот только если наш последний Даймё был человеком добросердечным, то сыновьям, видать, не передались эти качества. Слушайте же, Обито-сан, до чего могут довести человека неуёмные амбиции… Старший сын хоть и был пьяницей и дурнем, каких поискать надо, но тем не менее имел семью и должен был вскоре наследовать титул своего отца. А его младший брат, тихий и отстранённый по натуре, не желал мириться с тем обстоятельством, что престол унаследует человек, совершенно не годящийся для руководства страной. Да только на стороне старшего были многие видные придворные служащие, а на стороне младшего — народ. Тогда, кажется, всё уже начинало идти к закономерному итогу — к революции. И вот тогда-то всё и началось. Младший сын обратился к видному бизнесмену и «акуле» транспортного бизнеса — Гато, за помощью. Он — владелец ряда компаний и один из богатейших людей мира. Немудрено, что обратиться он решил именно к нему. А насколько мне теперь известно, взамен за оказанную помощь Гато попросил возможность без таможни провозить свои товары и проводить свои суда через нашу страну дальше — на восток, к Стране Воды и Киригакуре. Только…       Тазуна замолчал, пытаясь сконцентрироваться, но слова всё не желали покидать уста. Это была трагедия, которая коснулась их всех. Говорить об этом не хотелось, но, собравшись с силами, он продолжил рассказ:       — Только вот младший не учёл, что Гато напрямую связан с криминальным миром. Преступные группировки и синдикаты разного масштаба пользуются услугами его компаний, чтобы незаконно перевозить контрабанду и наркотики. Я слышал, что не так давно в Киригакуре арестовали крупную партию опиума, которую доставляли из порта нашей страны. А у мафии свои методы решения проблем… Гато действительно «помог» избавиться от конкурента в лице старшего брата. Его люди ворвались в особняк наследника посреди ночи. Они перебили всю стражу, затем настигли старшего сына с его семьёй… — Тазуна вновь замолчал. Он чувствовал странную тяжесть в груди от осознания того, какие вещи придётся ему рассказать. — Они подвесили его под стропилами вниз головой, выкололи глаза, а затем выпотрошили, когда он ещё был жив. Над его детьми — мальчиком и девочкой — они надругались, а потом выкинули из окна. А что с женой сотворили, нелюди… Бедной женщине вырезали плод, когда она была на последних месяцах беременности… — В уголках глаз застыли слёзы. У него ведь и самого есть дочь и маленький внук. Даже думать не хотелось о том, какая страшная судьба могла постичь их, если бы не появление Обито с его учениками. — Когда младший узнал об этом, он со своими сторонниками попытался заставить Гато понести ответственность за содеянное. Да только его людей точно также перебили, а самого его посадили в темницу. Он, кажется, провёл там несколько дней, прежде чем Гато наконец решил, что с ним делать. Его вывели на главную площадь нашего города, раздели, привязали руки и ноги к лошадям, которых затем начали подхлёстывать прихвостни Гато, и те разорвали тело младшего на несколько частей. Но даже этого было мало. Гато приказал развесить части тел на площади как назидание всем, кто решит идти против него, и объявил себя новым правителем. Всякий, кто пытался восстать против него, умирал мучительно… — Он стиснул зубы, удерживая себя от желания расплакаться, но взгляд выдавал его истинные чувства. Он вновь видел перед собой образ покойного Кайзы. — Моего зятя они долгое время избивали, а затем, когда все пришли к месту казни, они отрезали ему руки и ноги. И Инари видел это. Господи, я бы всё отдал, лишь бы мой бедный внук никогда не видел этого ужаса… Других же убивали по-разному. Кого-то палачи Гато подвешивали за ребро. Кому-то они отрубали руки и ноги, а ещё живого человека привязывали к высокому шесту, чтобы каждый мог видеть его участь. Другим же вспарывали животы, а затем сжигали внутренности. Бывало и такое, что несчастных осуждённых подвешивали вниз головой и начинали распиливать тело, начиная с промежности…       Обито позволил себе скривиться от омерзения и осознания того, насколько чудовищные муки пришлось перенести этим несчастным казнённым. Пила в последнем случае могла дойти до диафрагмы, когда человек ещё оставался в сознании за счёт своего положения — из-за обильного притока крови к голове в подвешенном состоянии. Будь он обычным и неподготовленным человеком, от одной лишь подобной мысли и представления он бы испытал рвотный рефлекс.       — Впрочем, давайте закончим эту тему, — Тазуна вновь вырвал его из раздумий. — Нам лучше закончить работу побыстрее. К тому же скоро должны вернуться ваши ученики, а заодно Цунами закончит готовить обед на всех…