Мой наставник — Учиха Обито

      Эми возвращается — Снова посреди грязных улиц — Мясницкая лавка — Музыкальный магазин — Переулок — Тело мёртвой проститутки — Двое мужчин — Их насмешки — Гнев внутри — Эми убивает насильников — Избавление от трупов — Бегство с места убийства — Наруто приходит обратно — Пейзаж побережья — Признание о ссоре — Рассказ об Учиха Мадаре — Выводы каждого — Хаку снова выходит на осмотр — Особняк — История, предшествующая трагедиям — Алчность одного, страдания сотен — Драка во дворе — Головорезы уходят — Хаку проникает в особняк — Пьянка в разгаре — Ещё одна драка — Вараджи снимает скальп — Скальпированный человек — Гато — Хаку следует за будущей жертвой — Подслушанный разговор       Возвращаясь вновь в реальность, Эми смахнула с лица упавшую на него прядь волос и медленно подняла свой тяжёлый взгляд на стелившуюся дорогу — бурьян, стягивавшийся по краям дороги, тихо шумел в песне лёгкого дневного ветра, дававшего хоть какое-то спасение от вездесущего и беспощадного зноя солнца поздней весны. Мелкие клубы пыли вздымались вверх от неторопливых и лёгких шагов, ветер приятно холодил кожу лица, по которому ещё недавно катились слёзы.       Взору её вновь представал однообразный пейзаж пасторали, постепенно сменяющийся ветхой городской застройкой. Глаза, погружённые в раздумья, буравили дорожную пыль и засохшую грязь. Тальник вдалеке едва раскачивался от дуновений ветра; слух утопал в беспрерывных трелях бесчисленных цикад, притаившихся в траве. И всё создавало атмосферу некоего гипноза, странного подобия транса, в который погрузился её разум после недолгого пребывания на берегу того озера и разговором с человеком, что подарил ей жизнь. Она шла вперёд, понурив голову, и расплетённые волосы неторопливо колыхались на ветру за её спиной; руки были засунуты в карманы хаори, хакама едва трепыхались от дуновений ветра.       Эми на мгновение подняла взгляд вперёд — хлипкие дома крестьян и землепашцев сменялись стройными и узкими улочками, обставленными каменными домами. Впереди ощущалось множество источников чакры — живые люди. И на пути ей встречались всё те же лица — не люди вовсе, а словно блёклые тени на стенах. В зыбком свете постепенно умирающего дня она шагала по улицам города — удалившись в свои мысли и не обращая никакого внимания на тех, кто шёл рядом с ней. Она шла по оживлённой улице, что стройной линией тянулась вдоль берега — лодки неторопливо покачивались на волнах. С моря нёсся свежий бриз, даровавший столь желанную прохладу в такую жару. А с другой стороны — бордели и питейные заведения. Проститутки, стоящие под козырьками зданий, спасаясь от зноя, окликают прохожих и зазывают к себе.       Здесь ощущались уже ставшие привычными запахи смолы, масла, рыбы и распиленного дерева. Но звуки реального мира казались приглушёнными, словно между её сознанием и окружающей действительностью сама по себе выросла незримая завеса. Лицо её оставалось спокойным и холодным, но внутри она ощущала вновь вспыхнувшую борьбу. Ощущала ураган негативных эмоций и чувств, бушевавших, как лесной пожар в ветреную погоду. Было ли правильно сейчас придерживаться того, чему учил их Обито? Неужели такие ублюдки тоже достойны жить и ходить среди обычных людей?       Эми остановилась среди улицы, сжала кулаки с такой силой, что кожа на кулаках растянулась до белизны. Она почувствовала лёгкий толчок — мимо прошёл какой-то человек. Он на мгновение посмотрел в сторону застывшей среди улицы девчонки, но затем отвернулся назад и пошёл по своим делам. Красные волосы тёмной завесой легли на лицо, когда набежал резкий порыв ветра, а кулаки сжались лишь сильнее. Кровь в висках стучала, и она ощутила вновь, как это чувство, как это чудовище вновь рвёт и мечет, подобно необъезженному скакуну, — то, что пытался доказать ей Наруто, — в корне неверно. Ведь если эти люди обесценивают столько жизней, есть ли ценность в их жизни? Если для них жизни других — это пустой звук, может, и их жизни тоже пустой и бессмысленный звук? В мрачной и отрешённой задумчивости она продолжила идти вперёд, разглядывая однообразную и разбитую брусчатку под ногами. Каждое действие имеет последствие — Эми хорошо усвоила этот урок благодаря наставлениям Обито-сэнсэя, — и кто дал право этим головорезам считать иначе? Кто сказал, что созданный ими отголосок однажды не вернётся к ним?       Отвлекаясь от этих мыслей, она шла вперёд, засунув руки в карманы хаори, и озиралась по сторонам, затем свернула в сторону одной улочки. Деревянные вывески с полустёртыми надписями медленно, монотонно качались на ветру, и взгляд цеплялся за них — вот местная травница — или аптека по-современному. Следом за ней — магазин выпечки, но закрытый, как могла посудить Эми, — двери были заперты на тяжёлый амбарный замок, а окна закрыты плотным брезентом. Ещё дальше — мясная лавка. Она остановилась у прилавка — на пропитанных влагой и кровью было разложено мясо — свиное, говяжье и курица. Рядом стояли отрубленные и очищенные свиные и коровьи головы, а чуть дальше — у широкого проёма в помещение, на больших крюках висели с десяток выпотрошенных свиных туш.       Она смотрела на них, как приворожённая. В её глазах появился странный блеск, веки едва заметно сузились, и какое-то странное чувство возникло в груди. Мясо едва заметно блестело в лучах солнца, мелкие капельки окровавленной воды стекали по рёбрам и плоти. Какое-то смутное ощущение удовлетворения и умиротворённости от созерцания этой картины; было что-то в этих выпотрошенных и ещё кровоточащих тушах, что вызывало странный отголосок в душе девочки.       — Желаете приобрести мясо? — отрывистый голос заставил Эми чуть вздрогнуть от неожиданности — к ней обращался мужчина лет сорока в плотном фартуке, вымазанном в крови. На лысой голове мостился белый колпак, казавшийся несуразно маленьким в сравнении с округлым и плоским лицом, а в правой руке он сжимал мясницкий нож. — Лучшие сорта говядины, свинины и курицы только в этом магазине! И цены приемлемы, и поставщик из Страны Водоворотов — здесь-то уже нормальных ферм не осталось. Выбирайте, что угодно вашей душе, юная леди!       — И-извините, я просто… — она растерянно улыбнулась, но даже улыбка выхода какой-то неказистой и сдавленной. — Не обращайте внимания.       Эми сконфуженно улыбнулась мяснику, поклонилась в знак извинения и спешно зашагала дальше. Владелец лавочки ещё несколько секунд смотрел ей вслед, затем пожал плечами и принялся за свою работу. Эми же теперь оказалась на широкой улице, пролегавшей по берегу реки, впадавшей в море. Толпы людей шли ей навстречу. Чувства растерянности и бесконечного одиночества вновь овладели ею — она глубже укуталась в хаори и, потупив глаза в брусчатку, пошла дальше. Благодатная тень накрывала большую часть улицы; у стены дома тянулись небольшие лавочки и магазинчики, но ничто уже не вызывало интереса в душе девочки. Она едва не задела плечом проходящего мимо взрослого, затем остановилась, когда до слуха донёсся знакомый звук, и подняла взгляд вперёд. У торгового павильона прямо в стене на прилавках были разложены музыкальные инструменты — сякухати, на небольших крючках, под тканевым навесом, висели бива, а под ними лежали несколько кото. Нечто странное мелькнуло в её взгляде, и какое-то необычное, ностальгическое чувство вспыхнуло в душе. Она так внимательно изучала инструменты, что не сразу заметила мальчика под навесом. В руках он держал пару сямисэнов. По обе стороны от него стояли два ящика: в одном были сямисэны, в другом — кокю. Внешне они почти не отличались от сямисэнов.       Это был мальчишка её возраста — в тонкой полотняной рубахе, поношенных хакама и дзори. Русые волосы топорщились во все стороны, а в серых глазах отражались блики — внешне он даже чем-то отдалённо напоминал ей Наруто. На лице мальчишки царила озадаченность, но, увидев Эми, он мигом прогнал её с лица и направился к застывшей девочке.       — Что-то приглянулось? — спросил он заинтересованным тоном.       — О… нет, не совсем, я просто… шла мимо, и тут увидела магазин… — робко ответила Эми. Она отвлеклась от своих раздумий, завела руки за спину и вновь осмотрелась по сторонам. — Просто когда-то я играла на сямисэне для своего младшего брата, — от взгляда мальчика не укрылась эта ностальгическая и несколько болезненная улыбка на лице девочки.       — Круто… А у меня есть младшая сестра. Надеюсь, однажды я заработаю много денег и уйду с ней из этой страны… И ещё научусь играть на сямисэне, — он неловко засмеялся, и Эми ответила ему лёгкой, но искренней усмешкой. Она замолчала и несколько насторожилась — сенсорские чувства твердили ей о том, что у этого мальчика довольно высокий для генина запас чакры, но, судя по всему, он не являлся шиноби. Возможно, ребёнок, рождённый с чакрой, но не научившийся пользоваться ею. — Слушай, а можешь что-нибудь сыграть?       — Ну, я уже лет шесть ничего не играла, — застенчиво улыбнулась Эми. — Но что-то попытаюсь сыграть…       Мальчик ничего не ответил ей — он взял с полки один плектр, по форме напоминавший треугольник с обрезанными углами, и протянул его Эми. Она кивнула в качестве благодарности, затем взяла в руки лежавший рядом сямисэн и, вдохнув поглубже, начала плавными движениями наигрывать мелодию, пришедшую ей в голову. Это была уже полузабытая колыбельная из старой книжки. По ней она училась играть на сямисэне и иногда играла её своему брату. Пальцам было несколько непривычно, но они до сих пор помнили всё. Она играла так с минуту, затем отложила плектр и сямисэн в сторону.       — Ого… круто, — сказал этот мальчишка. — Это так чувственно! Надеюсь, я тоже однажды смогу играть также.       — У тебя обязательно всё получится, — Эми улыбнулась ему. — Кстати, а этот магазин принадлежит тебе?       — Нет, я здесь работаю за подённую плату. Хозяин приказал мне пока что распределить новые инструменты по своим местам. Сямисэны — к сямисэнам, а кокю — к кокю. Он отошёл по делам, но, блин, я вообще не понимаю, в чём между ними разница! Они же абсолютно одинаковые!       — Кокю по размерам немного меньше сямисэна. А ещё видишь? У него есть небольшой шпиль на корпусе, — Эми взяла в руки один такой инструмент и указала на отличия. — На сямисэне играют плектром или пальцами, а на кокю — смычком из конского волоса. А ещё у сямисэна есть такой… вибрирующий звук третьей струны. Он называется «савари». А у кокю его нет. Они похожи только потому, что кто-то однажды решил сыграть на сямисэне смычком, — Эми и сама не заметила, с каким интересом она рассказала это незнакомому мальчишке.       — С такими знаниями работать здесь должна ты, а не я, — нервно усмехнулся мальчишка. — Ну ладно, спасибо тебе за урок истории и совет, а то, наверное, я до прихода хозяина так и возился бы с этой кучей инструментов!       — Тебе ещё нужно будет выучить нотный стан, — вдруг сказала Эми, как будто вспомнив что-то важное.       — О, точно! Спасибо за ещё одну подсказку, — с улыбкой ответил мальчишка. — А это… сложно? Выучивать ноты?       — Ну-у-у, — Эми задумчиво почесала затылок и отвела взгляд, — это не так сложно, если есть хороший учитель… или книга, в которой написано понятным языком.       — А у тебя были учителя?       — Нет, я училась играть сама, — кротко ответила девочка. — Отец был бы против такого, но по вечерам я тайком читала книги и, когда его не было рядом, практиковалась в игре. Так что у тебя обязательно всё получился, просто тренируйся почаще и обязательно читай книги. Уверена, ты будешь крутым игроком на сямисэне.       — Спасибо за такие пожелания. Но, извини, мне сейчас надо работать! Давай поговорим ещё потом как-нибудь!       — Я… я бы не против, но… возможно, мы скоро уйдём из этой страны с моим братом и учителем, — смущённо произнесла она. — Но если будет время — я обязательно зайду. А пока что до скорой встречи.       — Увидимся ещё!       Попрощавшись с незнакомым сверстником, Эми пошла дальше — солнце в небе распалялось только сильнее, и время плавно подходило к полудню.       Она завернула в один из переулков, залитых приятной и прохладной тенью. Вдоль старых и обшарпанных стен, с которых обвалилась последняя штукатурка, тянулись вереницы наполненных мусорных баков, старых вёдер, лежащих у основания стен старых досок, битого стекла и прочего строительного мусора, выброшенного на солнцепёк. Задумчиво смотря себе под ноги, Эми шла вперёд, но резко застыла на месте, когда отточенный годами тренировок слух донёс до неё копошения за соседним углом одного из зданий. Рядом ощущались три источника чакры — два сильных, но третий был совсем слабым, затухающим, словно свеча под порывами ветра. Цепляющимся за жизнь, которая вот-вот выскользнет из рук навсегда. Это было сродни тому, что она ощутила в тот момент, когда они с братом и сэнсэем вошли в деревню, где встретили чудом продержавшегося достаточно долго мужчину, который и рассказал им о том, кто повинен во всём. Даже одна смерть способна вызвать эхо.       Эми прильнула спиной к старой кирпичной стене и, стараясь не издавать ни звука, словно призрак, она двинулась вперёд. Аккуратно и безмолвно выглянула из-за угла — в конце небольшого закоулка стояли двое мужчин средних лет. Один — стриженный коротко, а у второго — длинные чёрные волосы, ниспадавшие до лопаток. Они стояли к ней спиной, она не могла видеть их лиц, и о чём-то переговаривались вполголоса. Эми вперила взгляд в их фигуры, прежде чем цепкий взор не уткнулся в нечто — под самой стеной дома, на куче мусора, лежало тело молодой девушки лет двадцати. Её торс, руки, ноги и лицо покрывали многочисленные кровоподтёки. Она лежала неподвижно на вздувшихся полиэтиленовых мешках, выцветающие глаза буравили чистое и безмятежное небо над головой. Одежда была разорвана и вымазана в крови с пылью. А мужчины, стоявшие перед ней, просто стояли и смотрели, непринуждённо говорили о чём-то своём, и лишь сейчас Эми заметила в руке одного из них окровавленный кинжал. Это странное и в то же время пугающее зрелище заставило её оцепенеть на месте, но ступор спал, едва лишь она ощутила, как последние крохи жизни покинули тело несчастной девушки. Голова обмякла, руки беспомощно и мягким шорохом упали на мусорные пакеты. Смерть забрала очередную безвременно убитую жизнь. И она ничего не смогла сделать с этим.       Что-то странное закралось в её разум, вселенная вокруг будто в одночасье остановилась. Она шагнула вперёд, вышла из-за угла, и вновь ощутила, как тело остановилось само по себе, словно оно больше не слушалось её. Широко раскрытые глаза буравили труп девушки. С посиневших губ тонкими струйками стекала тёмная кровь, молочные железы были удалены и лежали тут же — в растекавшейся луже крови. Возможно, что она была шлюхой, но разве теперь это имело хоть какое-то значение? Она смотрела и смотрела, и ничто не могло оторвать её взгляда от созерцания бессмысленного насилия. Неужели всё зашло так далеко, что посреди бела дня люди убивают друг друга с такой жестокостью, граничащей с проявлением истинного безумия, ибо только безумец, настоящий безумец способен на такое зверство.       — Ты погляди! — прозвучал голос одного из мужчин — того, что сжимал в руке кинжал. Но голос его казался приглушённым и отдалённым. Она неподвижно стояла на своём месте, затаив дыхание. Гомон голосов — из прошлого и настоящего — заполонил собой весь слух. А перед глазами рваными обрывками представали картины разорённых деревень.       Мёртвая корова с перерезанным горлом, лежащая у входа в деревню. Израненные до неузнаваемости человеческие останки — уже подвергшиеся разложению. Трупный смрад. Полчища опарышей. Зной. Ощущение смерти. Ощущение отсутствия даже самой крохотной жизни. Ощущение холода. Ощущение пустоты. Приземистое дерево, на обрубленных ветвях которого раскачивались тела убитых детей. Мёртвые тела жителей усеивают улицы, они лежат там, где их застала смерть. Они лежат, бессмысленно взирая на пустое небо и солнце, ставшее свидетелем их гибели. Они лежат, безмолвно оплакивая гибель прежней чистоты и невинности детской души, закланной на алтаре бессмысленной жестокости. Мужчины перед ней говорили ещё о чём-то, начали спорить, но Эми пропустила их слова мимо ушей. Уже ничто в этом мире не имело для нее какого-либо значения.       — Шла бы ты отсюда по-хорошему, тебе тут глазеть не на что… — И вновь голос мужчины с кинжалом вырвал её из пелены раздумий, несущихся стремительно, словно горная река, срывающаяся в могучий водопад. Её взгляд дрогнул, она подняла глаза на него — не было в них и капли сочувствия ни к девушке, убитой им, ни к самой Эми, ставшей невольной свидетельницей злодеяния. — Ты что, глухая? — проскрежетал он, но Эми вновь не ответила ему.       — Хах! Не видишь, что ли? — второй толкнул локтем своего подельника и мерзко улыбнулся. — Она просто не понимает, что к чему! — Мужчина шагнул вперёд, уверенно расправив плечи; мерзкая ухмылка не сходила с его лица. — Эта девка была шлюхой, и притом плохо справилась со своими обязанностями… Так что мы просто избавили мир от очередного бесполезного мусора.       — Избавили мир… от мусора? — дрожащим от переполнявшей её злобы голосом повторила Эми. Голова повисла, и волосы закрыли её лицо — холодное и безжизненное, и лишь в глазах, тёмных и выцветших, обретших глубину оттенка, ставших словно два омута, вспыхнули огни чистой ненависти. Тело охватывала дрожь, рождаемая самой яростью, исходящей из глубин души. Пальцы сжались в кулаки, ногти едва ли не до крови впились в кожу на ладонях. Кровь забилась в висках, и чудовище внутри вновь начало извиваться, как змея в засаде, готовящаяся к броску. — Избавили мир от мусора?.. — Она дала волю своим чувствам, и тяжёлая, удушливая КИ высвободилась наружу, опутав тела мужчин. Те застыли в исступлении, не смея даже пошевелиться, ибо эта КИ давила словно могильная плита. — Это от вас надо избавить мир.       И тишина. Белое пятно среди куч мусора. Муха ползёт по глазу. Жужжит. Звук ветра как сквозь толщу воды. Она не слышала своего дыхания или сердцебиения, только гул в ушах, ровный, как метроном.       Ток чакры резко разогнался, и Эми уже сама не руководила своим телом. Она сорвалась со своего места совершенно бесшумно, как подобает это настоящим шиноби. Её тело превратилось в размытый силуэт, расплетённые волосы, словно хвост кометы, устремились следом за ней. Она подскочила к первому мужчине, который опомнился лишь сейчас. Он оттянул руку с кинжалом на себя, но Эми ухватила её за кисть, вывернула одним остервенелым движением её в противоположную сторону — лицо мужчины исказилось от боли, пальцы разжались, и окровавленный кинжал полетел вниз. Эми ловко подхватила его второй, свободной рукой, и почувствовала — как этот гнев, как эта ненависть, ярость, застилающая глаза кровавой пеленой, всклокотали в ней, словно настоящее цунами, созданное всеми негативными переживаниями. Кровь горяча, как раскалённая магма, в висках стучит сердце. Звуки мира растворились в тишине. Она развернула кинжал в руке. Зажала обратным хватом. Рука изогнулась в резком, как молния, замахе. Затем — удар. Лезвие пробивает плоть. Кровь тёмным фонтаном хлещет из раны. Обагряет руки. Приятно.       Тёмная венозная кровь хлынула наружу, заливая полотняную рубаху и плечо под ней. Мужчина с шоковой растерянностью в глазах рухнул на колени, держась рукой за рану, из которой хлестала тёмная кровь, затем шмякнулся лицом в брусчатку. Его тело дрожало в предсмертных судорогах, кровь быстро вытекала из колотой раны, серебрилась, словно тёмный сироп в лучах солнца. Тело забилось в судорогах, сквозь пальцы хлестала кровь. Он перевернулся на спину, дрожащей рукой закрывая кровоточащую рану и едва поднимая голову. Второй рукой он потянулся в сторону девочки, губы задрожали, словно он что-то хотел сказать ей напоследок, но уже было слишком поздно. Один точный удар в ярёмную вену решил судьбу мужчины. Последняя судорога прошлась по леденеющим мышцам, скованным холодом смерти, и серые выцветшие глаза устремились в небо, бесцельно и с предсмертным непониманием рассматривая гладкую твердь небосвода. Эми стояла над ним — на руке вновь ощущалась тёплая кровь, монотонно стекавшая с пальцев рук и лезвия кинжала. Края растекавшейся лужи едва подошли к подошвам её дзори, и Эми отошла на шаг назад, затем повернулась — второй мужчина по-прежнему стоял перед ней. В его глазах отпечатался ужас. Тело задрожало, словно осиновый лист.       Он пересёкся взглядами с этой девчонкой, и тело его прошибло холодом — прежде не доводилось ему видеть такого взора. Словно на него взирала сама смерть — неотвратимая и беспощадная. Он попятился назад в тщетной попытке спасти свою жизнь, даже не смея просить пощады. Эми ринулась следом за ним — нельзя оставлять дело незавершённым. В один лёгкий прыжок она срезала расстояние до него, левой рукой ухватилась за плечо, подошвами сандалий упёршись в спину, отчего тело мужчины слегка наклонилось вперёд. И Эми нанесла удар, вымещая в него всю свою бескрайнюю злобу.       Послышался звук рвущейся плоти — кинжал вошёл практически по самую рукоять в точности под основанием черепа — всё, чтобы мгновенно оборвать жизнь этого ублюдка. Судорога разошлась по телу из-за повреждения ствола головного мозга, обагрённое лезвие рассекло язык на две части и сверкнуло в лучах солнца, высунувшись из открытого рта. Левый глаз мужчины задёргался в нервном напряжении, ручьи крови хлынули изо рта; зубы щёлкнули об окровавленное лезвие кинжала, рассёкшего язык, и бездыханное тело мужчины рухнуло на землю в четырёх метрах от подельника. Но она вдавливала рукоять дальше. Это нужно. Пока даже миниатюрная гарда не погрузилась в рану. И вдруг — безмолвие. Дрожащие пальцы разжались и выпустили окровавленную рукоять. Во рту сухость. Щёки горят. Мышцы сводит от перенапряжения. Липкое тепло на руках. Тело — на одном она сидит, второе лежит чуть поодаль. Оба мужчины. Два трупа. Нет. Три. Женское тело — лежит в куче мусора. Груди ампутированы. Почему она здесь? «Я сделала?» Она выпрямилась. Кровь стекала с рук — мерно, как вода, стекавшая с края крыши после дождя. «Это я… Я убила их? Всех?» Мысли резали изнутри, но звучали чуждо.       Эми подняла налившиеся тяжестью руки. Тёплая и липкая кровь покрывала ладони и пальцы. И какая-то лихорадочная дрожь поразила ей в одно мгновенье. Она хотела было прижать руку ко рту, как бы ужаснувшись содеянному, но машинально одёрнула себя второй рукой — из-за крови, которая была на них. И странная рассеянная задумчивость секундно овладевала ею — что же следовало делать дальше? Как могло всё прийти к такому? Почему эти люди вокруг мертвы? Всех убила она? В беспокойном состоянии она начала ходить назад-вперёд, стараясь не наступить в лужи растёкшейся крови. «Но кровь? Чья? Мужчин? Или той женщины? Моя?» Рукой она упёрлась в кирпичную кладку, потупила глаза в землю; даже пальцы ног были покрыты мелкими брызгами крови. Она пыталась вспомнить последние события дня, начиная с того момента, как разлучилась с Наруто в результате ссоры. «Мясницкая лавка и музыкальный магазин. Тот мальчик. У него чакра. Но он не шиноби. Сямисэн в руках. Как тот. Остался от мамы. Всё, что осталось — сямисэн. Я училась играть. Для тебя. Отец бы не одобрил. Всё же надо было остаться с Наруто. Его можно переубедить. Он — не как эти. Он брат, мы одна кровь. Он понять может. А Обито-сэнсэй? Поймёт ли он? Его рядом нет. Что он скажет? Теперь я здесь. Что делать?»       Переступая ручьи и лужи крови с телами мёртвых мужчин, она будто по наитию подошла к куче мусора, посреди которого лежало тело мёртвой проститутки. Эми потянулась к ней рукой и закрыла уже остекленевшие глаза, лишь сейчас чувствуя удовлетворённость — в этот раз никто не помешал ей избавить мир от двух действительно плохих людей. Она была судьёй, обвинителем, палачом, смертью — всем сразу. Она принесла справедливую кару двум насильникам. Спасла будущих жертв. Спасла жизни. В глазах блеснуло нездоровое наслаждение от осознания содеянного, однако ещё не всё было закончено. Теперь же оставалось самое главное.       — Нужно избавиться от тел… — констатировала Эми, вновь осмотрев два трупа убитых ею мужчин. Она прекрасно разбиралась в анатомии, и сейчас эти знания пригодились бы как никогда.       Узумаки оттащила тело первого мужчины, которого убила ударом в основание черепа, в небольшой закуток рядом с мусорной кучей и перевернула его тело на живот. Звуки окружения, казалось, затихли совсем, и уже ничто кругом не имело значения. Эми хотела лишь одного — даже после смерти искалечить этих уродов. Она подняла голову убитого, вцепившись рукой в волосы, и полоснула кинжалом по горлу. Поток горячей жидкости красным водопадом устремился в небольшой водосточный жёлоб, кончавшийся у открытого канализационного люка. Выждав несколько минут в нетерпеливой тишине, прислушиваясь к своим сенсорским ощущениям, Эми принялась за расчленение тела. Первой была отрезана голова.       — Мясницкий топор подошёл бы куда лучше для этой задачи, — цинично отметила она и остановилась, чтобы немного перевести дух. Узумаки выпрямилась и подошла к ближайшему мусорному мешку, открыла его и высыпала всё содержимое на брусчатку. В него она сложит части тела, оставалось совсем немного.       Она приложила лезвие кинжала перпендикулярно правой руке убитого мужчины и резко надавила на место, где находился плечевой сустав. Кровь брызнула во все стороны, но Эми не беспокоилась насчёт этого — так как сердце мужчины перестало биться, кровь в сосудах уже начала застаиваться. Как только она отчленила руку от тела строго по суставам — сразу положила её в мусорный мешок, где уже лежала отрезанная голова. Ей не потребовалось и пяти минут, как всё было готово — она положила последнюю часть тела в мусорный мешок и теперь подошла ко второму трупу, принадлежавшему мужику, которого она убила первым. Она повторила всё в точности, как и до этого: спустила кровь, отчленила голову от туловища, и только потом принялась за другие части мёртвого тела. Ручьи крови начали растекаться меж камней в брусчатке, лезвие раз за разом хищно вгрызалось в плоть, суставы и хрящи, отделяя части тела друг от друга под аккомпанемент звука рвущихся связок и кровоточащего мяса.       Чувства бескрайней злости и отвращения к этим насильникам выплёскивались в выверенных движениях. Лезвие раз за разом впивалось в плоть. Несколько капель крови угодили на лицо девочки, но она, чувствуя их тепло, не испытывала от этого омерзение. Ей хотелось этого — максимально лишить этих уродов человеческого облика; низвести их в куски мяса. Увлечённость столь мерзким для любого нормального человека процессом странно действовала на неё: небывалое умиротворение и удовлетворение от собственных действий наполнили сердце девочки. Мышцы её напитались приятной слабостью, как после долгого рабочего дня, а в груди словно проснулся фонтан энергии. Сердце стучало в висках; Эми вдруг подняла кинжал над головой, а затем вонзила его в глазницу мужчине просто забавы ради. Ей припомнилась куча костей у энгавы её жилища, но то, что испытывала она сейчас — было намного сильнее всего, что было до. Она приложила кинжал к животу расчленённого трупа и вспорола живот, сама до конца не осознавая, зачем ей это, если она уже разделала трупы. На мгновение Эми подумала, чтобы запустить туда свою руку и вытащить кишки из живота, но тут же отмахнулась от этой затеи — крови и так слишком много, а при таком действии риск испачкаться только выше. В какой-то неопределённости она осмотрелась по сторонам, поднялась на ноги и подошла к уже сложенным останкам первого мужчины.       Она вытащила его голову из мусорного мешка, положила на камни и как в отупении уставилась на неё. Несколько секунд она так смотрела на неё, затем села на корточки и начала клинком кинжала вырезать на лбу слово «Монстр». Закончив, она вдруг выколола один глаз и как в припадке начала водить лезвием по щекам, оставляя глубокие порезы. Убийство ей не доставило столько удовольствие, как посмертные издевательства над их телами. Эми разогнула колени и снова выпрямилась, чтобы тыльной стороной ладони смахнуть со лба проступившие капли пота. Положила изуродованную почти до неузнаваемости голову обратно в мешок и подошла ко второму телу, которое ещё не успела расчленить. «А если бы я оставила кому-то из них жизнь, но взяла бы и запытала? Прибила бы кунаями к земле и смотрела на то, как они истекают кровью и ёрзают… Да, это было бы хорошо… да… о чём я только думаю… о чём, о чём… столько крови, смерти…» — подумала она лихорадочно и огляделась по сторонам. Предстояло ещё много работы, и она снова села на корточки, чтобы продолжить начатое, но внезапно весь её решительный настрой словно водой смыло. Она так сильно зациклилась на расчленении двух трупов, что даже не почувствовала, как сзади подошёл человек. Она ощутила его присутствие только сейчас. Кинжал выпал из руки, и она обернулась назад. Прямо на неё смотрел растерянный мальчишка в одних обносках. На лице застыл шок, прежде ему не доводилось видеть столь ужасающего и отторгающего зрелища. И только сейчас Эми поняла, насколько огромную ошибку она допустила, поддавшись своим низменным и темнейшим желаниям.       — Слушай, ничего не говори, хорошо? — стараясь вернуть самообладание, она подняла окровавленные руки вверх и медленными шажками направилась к мальчишке, невольно наступая подошвами сандалий в лужу крови. Но стоило ей сделать ещё пару шагов, как ступор мальчишки пропал, и он резко завопил во всё горло. Эми подействовала на инстинктах — она подскочила к ребёнку и лишила его чувств одним точным ударом по шее. Девочка подхватила бессознательного ребёнка и судорожно начала озираться по сторонам. — Проклятье… проклятье… — Она была готова рвать и метать на саму себя, но сперва нужно было решить, как поступить с ребёнком, а затем избавиться от трупов. — Если б я взяла с собой хотя бы один несчастный свиток для запечатывания…       — Эй! Что здесь стряслось? — Взгляд Узумаки метнулся в сторону источника голоса — с конца переулка к ней приближалось трое мужчин. Эми поняла — они пришли на крик ребёнка.       Девочка застыла от растерянности, пока мужчины приближались к ней. Она чувствовала себя словно зверь, загнанный в угол.       — У неё руки в крови… — Один из мужчин заметил кровь на руках Эми, которая начала пропитывать одежду ребёнка. — Ты что, убила этого мальца?!       — Н-нет… Вовсе нет! — Она попятилась назад, держа ребёнка на руках. Глаза волнительно дрожали от страха, сердце с каждым ударом билось всё быстрее и быстрее. — С ним всё в порядке! Я… — Слова встали комом в горле, и она заметила, как на лицах мужчин расплылись гримасы ярости. Они побежали прямо к ней. Эми бросила бесчувственного мальчика на землю и разогнала чакру по системе циркуляции.       Всё это было ошибкой. Осознание пришло слишком поздно. Эми исчезла из поля зрения свидетелей, как мираж, растворившись в вихре подхваченной с земли пыли. Ветер бил навстречу, волосы красным хвостом тянулись за ней. Узумаки перепрыгивала с одной крыши на другую, не обращая внимания на людей, идущих снизу. Сердце бешено стучало в груди. Всё, чего ей хотелось сейчас — оказаться как можно дальше от того злосчастного переулка. В глазах мелькали каменные постройки, ветхие и приземистые домишки, зелёные верхушки цветущих деревьев и смазанные силуэты идущих мимо людей. Остановилась она лишь когда снова почувствовала под ногами землю и осмотрелась кругом — теперь она стояла на берегу широкого озера, чьи берега поросли тальником и осокой. Справа стояла небольшая скамейка, сколоченная из трёх брёвен — одного большого и двух поменьше, а дальше, в метре от неё, начинался обрывистый откос, заканчивавшийся у кромки воды.       От навалившегося бессилия она уселась на скамейку. Бледное лицо замерло в фрустрации, опустошённый взгляд устремился к неподвижной глади. Губы дрожали, кожа под глазами была раздражена от слёз. Усталые и измождённые глаза смотрели на ровную озёрную гладь, отражавшую хмурое небо, заполненное тучами. От серой воды веяло прохладой и едва уловимым запахом тины. Но эта умиротворённая картина не вызывала у Эми ничего, кроме странного омерзения. Она бессильно повесила голову, отчего расплетённые волосы едва своими кончиками касались бревна. Пальцами ног она чувствовала приятную прохладу от песка, забивавшегося в открытые сандалии, но уже ничто из ощущений мира вокруг не имело значения. Как она могла потерять контроль в самый ответственный момент? Просто пойти на поводу у своих чувств из-за тела мёртвой проститутки?       Но ведь это было единственно верное решение — они были насильниками и убийцами, и заслуживали куда более мучительной и медленной смерти, в отличие от той, которую «подарила» им Эми. Она прекрасно понимала, что такие уроды, как те, которых убила она, никогда бы не изменились. И что им ценность жизни какой-то шлюхи или совершенно случайного человека? Ничего. Они лишены эмпатии и сочувствия. Они никогда не изменятся. Их нельзя перевоспитать или заставить осознать ошибочность их виденья мира. Они никогда не остановятся, чтобы получать от жизни всё, даже если это «всё» — жизнь другого невинного человека. Эми теперь прекрасно видела истину в своих рассуждениях — таких останавливает только смерть.       Нет. Всё было не так однозначно, — и Эми скривилась от осознания того, что ей нравилось это делать. Ей нравилось калечить этих мерзавцев даже после смерти. Сам процесс разделки тела, как звериной туши, пришёлся ей по душе. Ей нравилось думать, что таким образом она наказывает их больше, даже после смерти. Что она отнимает у них всё человеческое и только так даёт возможность смыть свои злодеяния кровью. И вот к чему это в итоге привело — её едва не схватили случайные свидетели.       — Что же я натворила?..

*******

      Повеяло лёгкой прохладой — мягкий бриз коснулся его кожи и растрепал непослушные блондинистые волосы. Высокие и могучие деревья непроходимой стеной смыкались по краям дороги и спасали его от нещадных лучей полуденного зноя. С моря нёсся свежий ветер, даровавший благоприятную прохладу в этот жаркий день. В воздухе стоял аромат цветущих растений, слышалась спокойная песнь дневного ветра, ласково трепавшего кроны деревьев. Из высокой травы доносилось пение цикад. И не было ни одного облака на этом безмятежном и гладком, словно фарфор, синем небосводе высоко над головой. И всё же окружающую его идиллию оттеняли чувства растерянности, непонимания и мрачная задумчивость, пришедшая в разум сразу, стоило лишь покинуть тот старый лесопарк, в котором он пересёкся с тем незнакомцем. Быть может, тот самый парень в парке был прав — сестра рано или поздно осознает ошибочность своих взглядов и поймёт правоту Наруто, но что ему делать сейчас?       Он шёл вперёд, засунув руки в карманы штанов и глядя под ноги. Завитки пыли поднимались от его шагов и растворялись в знойном воздухе. Стараясь отвлечься от своих мыслей, Наруто озирался по сторонам, словно надеясь, что взгляд сам по себе зацепится за что-нибудь стоящее, но кругом стелилась лишь благодатная тишина небольшой рощи, деревья, кустарники и низкая трава. Храня стоическое молчание и вновь уйдя в свои мысли, он и сам не заметил, как вновь пришёл к дому Тазуны. В глаза ударил яркий свет высоко висевшего в небе солнца. Вода в бухте искрилась в его лучах, на мангровых деревьях сидели редкие белые чайки, срывавшиеся в реющий полёт, чтобы выловить рыбу у поверхности воды. Лето приближалось.       Обито отвлёкся от своей работы, когда издали заслышал тихие шаги, принадлежащие ребёнку. Он обернулся в их сторону и увидел Наруто, медленно приближающегося к дому. Мальчик шёл вперёд, с задумчивостью глядя себе под ноги и засунув руки в карманы штанов, и взгляд его не выражал никакого интереса или восторга окружающей обстановкой. На торсе теснилась чёрная кофта с длинным рукавом, застёгнутая на молнию. На ногах — широкие хакама светло-голубого цвета, и завершали всё дзори из чёрной кожи. А он по-прежнему шёл вперёд, не отрывая взгляда от земли, словно выпав из реальности. И лишь когда тень от козырька накрыла его от слепящих лучей солнца, он нерасторопно поднял измождённый и вдумчивый взгляд к верху. Небо оставалось всё тем же — чистым от облаков, незыблемым, как сама земная твердь. Он протяжно выдохнул, отвернулся назад и уселся на краю старой энгавы, опоясывавшей строение, вперив скучающий взгляд в окружавшие дом редкие кусты и высокие деревья за ними. Позади расположились закрытые сёдзи, ведущие в кухонное помещение.       — Наруто? Что-то случилось? — мальчик устало обернулся через плечо и поднял тяжёлый взгляд вверх — сэнсэй стоял на крыше, сжимая в руках молоток и несколько гвоздей. Рядом стояла лестница, прислонённая к краю ската, за энгавой валялись старые доски и куски устаревшей, прохудившейся кровли. Узумаки несколько секунд смотрел на всё это, затем отвернулся обратно, не в силах дать ответ. — Что произошло? И где Эми? Почему она не с тобой?       Он не стал отвечать сэнсэю сразу, сохраняя полное безмолвие. Взгляд его стал ещё более мрачным и задумчивым, а в разуме вновь восставала сцена недавней ссоры с ней. Неужели они оба, несмотря на крепкую кровную связь между ними, в действительности совершенно ничего не знали друг о друге и взглядах на ключевые вещи? Он не мог винить Эми в этом — сестра была всегда слишком замкнутой в себе, но какими же в действительности тогда были её чувства? Что скрывалось в глубинах её души? Теперь ему казалось, что он практически ничего не знает о ней, будто она вовсе не его сестра, а совершенно незнакомый человек.       — Мы с ней… немного повздорили, сэнсэй… — Он с неохотой произнёс признание и отвернулся обратно, не в силах смотреть в лицо сэнсэю. Его вины не было в том, что сестра считает иначе, но всё же… Он — её старший брат и должен был показать ей истину. Голова устало повисла, и волосы легли на лоб, едва касаясь бровей своими кончиками.       — Повздорили? — повторил Обито. — Ссора — это последнее, чего я могу ожидать от вас. Вы ведь практически не расстаётесь друг с другом и всё делаете вместе.       Но Наруто не ответил ему, а память вновь перенесла его в этот переулок — они стоят над телом избитого до неузнаваемости мужчины, кровь мерно стекает с рук Эми тяжёлыми каплями. А в глазах её — первобытный холод и блеск чистой жестокости, какой он прежде не видел. Словно перед ним стояла вовсе не Эми, а кто-то… другая. Грудь вновь наполнилась тяжестью, слёзы желали подступить к глазам, но он сдерживал себя — не стоит показывать их. Он должен быть сильным. Не только ради себя, но ради сестры.       — Скажи, я рассказывал тебе прежде об Учиха Мадаре? — Обито неспешно спустился по лестнице и сел рядом с Наруто, свесив ноги вниз. Он сложил руки в замок и положил на них подбородок, устремив взгляд вперёд — к раскачивающимся вдалеке кронам деревьев и кустам, тянущим ветки к небесам. Вопрос его, заданный спокойным и ровным тоном, заставил Наруто отрешиться от своих раздумий. Он непонимающе взглянул на своего наставника, сперва даже не заметив стоявшего на крыше Тазуну, ставшего невольным свидетелем их разговора.       — Вы как-то упоминали его в разговоре с одним… рыжим типом, даттэбайо, — слегка сконфуженным тоном выдавил из себя Наруто. Обито невольно ухмыльнулся, понимая, кого имел в виду Наруто под «рыжим типом». — Ещё он вроде как был основателем Конохи вместе с Первым Хокаге, но больше я ничего не знаю, сэнсэй…       — Что ж, очевидно, это мой промах. Стоило рассказать эту историю раньше, — дружелюбно улыбнулся Обито, глядя в глаза ученику. Он слегка наклонил тело вперёд, сгорбив спину и локтями упёршись в колени. Взгляд его стал несколько задумчивым, и краем глаза он заметил, как с безмолвным интересом в глазах смотрит на него Наруто. — Когда-то давно, в самом конце эпохи Сэнгоку, лидером клана Учиха был Мадара. Человек, обладавший невиданной силой, из всех живущих тогда ниндзя он был единственным, кто мог на равных сражаться с самим Сенджу Хаширамой…       — Вау… Он действительно был таким сильным, ттэбайо? — невольно сорвался шёпот с уст мальца. Обито лишь ухмыльнулся, но в разуме вспыхнуло обрывистое воспоминание — тогда Мадара уже мало чем походил на себя прошлого. Дряхлая, сгорбленная фигура, длинные седые волосы и осунувшееся лицо с впалыми и утомлёнными глазами. Он больше походил на живой труп, нежели на человека, и жизнь в нём поддерживалась лишь благодаря энергии, получаемой из пустой оболочки древнего чудовища. Но когда-то этот дряхлый старик сумел обуздать мощь Девятихвостого. Бился наравне с Хаширамой Сенджу и был первым человеком, познавшим все тайны мангекё-шарингана. Человеком, который дал Конохе её имя, а затем возжелал уничтожить своё детище.       — Не то слово. Мадару боялись и уважали за его силу и храбрость… — Обито улыбнулся, потрепав мальчика по голове, а затем продолжил: — Но начать стоит издалека, чтобы суть была понятна. Задолго до того, как была создана Коноха, шли бесконечные сражения за ресурсы и территории. И если кто-то нанимал шиноби клана Сенджу, противник всегда нанимал шиноби клана Учиха, ибо эти кланы были самыми сильными в ту пору. Учиха и Сенджу веками истребляли друг друга в бесконечных битвах. Но кто бы мог подумать, что одна случайная встреча на берегу небольшого ручья изменит историю этих древних кланов, в чьих жилах, казалось, уже давно течёт ненависть к вражескому клану… У тогдашнего лидера клана Учиха было шестеро сыновей, и Мадара был самым старшим из них. В точности как у лидера Сенджу — Буцумы, тоже были сыновья. Но в ту пору даже шестилетний ребёнок мог участвовать в битвах. Детская смертность не была чем-то… странным и выходящим за рамки дозволенного… — Тон его стал заметно более тихим и вкрадчивым. Обито прекрасно теперь понимал чувства, которые руководили умами основателей Конохи, ибо и он был ребёнком, когда узрел истинное лицо войны. — В этих беспрестанных сражениях погибли братья Мадары и Хаширамы, пока в живых не остались лишь Учиха Изуна и Сенджу Тобирама, ставший потом Вторым Хокаге.       — Это… это дикость! Нельзя посылать детей на войну, ттэбайо! — бойко прокомментировал Наруто, сжав кулаки до белизны костяшек. Какой родитель в здравом уме отправит шестилетнего ребёнка на битву со взрослыми шиноби? Детский разум не желал принимать жестокую истину, но после сцен в тех деревнях он будто подсознательно понимал, что человеческое сердце способно на гораздо более страшные деяния.       — Потому и была создана Коноха… — мягко произнёс Обито-сэнсэй. — Но до этого ещё стоит дойти, пока же мы остановимся на моменте, когда будущим основателям было столько же лет, сколько и тебе сейчас… — Наруто невольно улыбнулся и зажмурил глаза, будто сравнивая себя с теми, кто был до него. Великими шиноби прошлого, которыми он некогда восторгался и которых желал превзойти. — Всем нам порой хочется побыть наедине со своими мыслями, собраться силами, чтобы идти дальше… В тот день Мадара желал побыть наедине с собой, чтобы успокоить свою душу после смерти одного из братьев. И вот тогда он и познакомился с Хаширамой… Они не назвали друг другу свои фамилии, но этот момент знаменовал собой начало коренного перелома в истории мира шиноби. Они тренировались вместе, обучались и строили планы на будущее, и взгляды их тогда сошлись в одном — создать место, в котором детям больше не надо будет погибать. Место, в котором не будет этого бессмысленного и беспощадного кровопролития…       — И местом этим стала Коноха… — Наруто завершил мысль за наставника.       Обито утвердительно кивнул головой и решил продолжить рассказ:       — Именно. Однако, всё было не столь однозначно. Настал и тот день, когда лидеры кланов Сенджу и Учиха прознали о том, что их первенцы уходят на тайные встречи. И тогда-то между Хаширамой и Мадарой произошёл первый раскол, — сказал Обито. — Шли годы, и со временем Мадара с Хаширамой стали лидерами своих кланов, а вместе с тем выросла и их мощь. Оба они клялись в том, что всеми силами, что были доступны им, они не позволят погибнуть своим последним выжившим братьям… — Обито замолчал на мгновение и повернулся к Наруто. Мальчик сидел на месте ровно, болтая ножками, и выжидающе смотрел на него. Взгляд его спокойный, сосредоточенный и заинтересованный, казалось, ещё чуть-чуть — и прожжёт в Обито дыру. — В одном из бесчисленных столкновений всё же случилось то, чего Мадара боялся больше всего — Тобираме Сенджу удалось смертельно ранить Учиха Изуну при помощи изобретённой им техники — Полёта Бога Грома. Им удалось уйти тогда, но Изуна умер на руках Мадары, перед смертью завещав ему свои глаза… Мадара пересадил их себе и обрёл мощное додзюцу — Вечный мангекё-шаринган. Используя новую силу своих глаз, он вознамерился отомстить клану Сенджу за смерть Изуны. За смерти всех своих братьев, но потерпел поражение в жесточайшей битве с Хаширамой. Тобирама предлагал добить Мадару и, наконец, разобраться с кланом Учиха раз и навсегда, но Хаширама наотрез отказался от этой идеи. И Сенджу, и Учиха вкусили бессмысленную жестокость, идущую ещё с тех пор, когда мир не был цивилизованным, и царили старые порядки, полные лишь жестокости и бесчестия. Хаширама как никто понимал, что нужно положить конец этому безумию. Что люди слишком вымотаны бесконечной, изнурительной и бессмысленной битвой, тянущейся целые столетия… Ради этого он был готов отдать свою жизнь в обмен на жизнь Мадары, но Мадара не позволил ему совершить самоубийство… Истинное понимание строится на чувствах, и боль — не исключение. Хаширама и Мадара знали боль друг друга, знали душевные терзания, что следуют с потерей близких людей. Выросшие на войне, возненавидевшие её всем сердцем, они возжелали создать место, где больше не будет напрасных и бессмысленных смертей. Место, что объединит заклятых врагов крепкой связью… Так и была создана Коноха, Наруто — деревня, из которой мы с тобой родом…       Наруто не ответил ему, да и было ли ему что отвечать? С той самой поры минуло шесть лет, Коноха наверняка изменилась, построила новые дома, стала больше, но ничто уже не смоет отпечаток, оставленный её жителями. И всё же… К ним Наруто теперь испытывал несколько смешанные чувства, он понимал их переживания, понимал, что его существование было напоминанием о нанесённой ране, потому что и он в ту ночь потерял самых близких людей. Какая Коноха сейчас — он не знал, но, быть может, стоит ещё вернуться туда в будущем? Посмотреть, каким стал его родной дом спустя шесть лет безвестности? Готовит ли старик Теучи свой рамэн? И будут ли за ним гоняться, как и прежде, за то, что он разрисует очередной забор?       — …но даже союз, скреплённый превосходным пониманием и общим интересом, не долговечен, когда речь заходит о собственных амбициях и твёрдой убеждённости в непогрешимости своих взглядов… — меж тем продолжал вести рассказ Обито. Наруто мрачно ухмыльнулся — неужели даже лучшие друзья могут разругаться так сильно из-за разногласий во взглядах? — Издавна в клане Учиха хранилась скрижаль, согласно легендам, оставленная самим Мудрецом Шести Путей. Прочитать её и понять истинный смысл начертанного мог лишь тот, кто обладал силой Учиха — шаринганом. Я не знаю в действительности, что было начертано на этих камнях, но это… изменило Мадару. Он стал грезить идеей создать мир, построенный посредством могущественной иллюзии. Он пытался доказать Хашираме правоту своих взглядов, но Шодай не стал поддерживать его. Мадара попытался обрести поддержку у собственного клана, ради которого он жил и сражался, но никто из Учиха не последовал за ним… Мадара остался совершенно один, и он принял единственное решение, казавшееся ему верным — он покинул Коноху…       — Пфе! Ну вот зачем же сразу было так обижаться и уходить из деревни, ради которой было потрачено столько усилий?! — Наруто от негодования сжал кулаки и с недовольной миной на лице сложил руки под грудью, нахмурив брови. — Всё шло к этому с того момента, когда он встретил Шодая на берегу той речки, ттэбайо! Неужели смерти братьев и увиденное на войне его ничему не научили? Нужно было просто поговорить наедине и попытаться доходчиво объяснить всё Первому!       — Ты мыслишь в верном направлении, Наруто, но копни ты чуть глубже — и тебе бы открылась истина… — размеренным голосом произнёс мужчина и вновь потрепал мальчишку по топорщащимся во все стороны волосам. — Да, безусловно, решение покинуть деревню и оставить свой клан было ошибочным, но в тот момент Мадара чувствовал себя одиноким… Лучший друг не понимал его замысла, собственный клан не поддержал его стремление отколоться от Конохи. Он покинул Коноху и отправился на поиски одного из осколков той великой силы, с помощью которой можно было сотворить величайшее гендзюцу на свете — Вечное Цукуёми. Некогда на свете существовал монстр с десятью хвостами. Взмахами своих хвостов он сокрушал горы, и рёв его испарял океаны и порождал невиданные бури. Но тогда в битву с ним вступил один человек, и звали того человека Рикудо Сеннином. Используя всю мощь, что была доступна ему, он сумел победить зверя, заточив его в собственном теле. И всё же… Рикудо оставался человеком, несмотря на своё могущество. С годами его тело чахло, и он чувствовал, как смерть дышит за его спиной… Но до того, как пришёл его час, он успел разделить силу монстра на девять частей. Он был столь могущественным и столь мудрым, что открыл, как использовать чакру, чтобы создавать… жизнь…       — Мудрец Шести Путей действительно был настолько… крутым, даттэбайо? — заворожённо промолвил Наруто, невольно приоткрыв рот.       — Да. Он обрёл могущество, какое и не снилось ни одному шиноби после него. Рикудо желал сплотить человечество посредством силы, которой изначально владели лишь он. Так и зародилось Ниншуу, с течением веков превратившееся в ниндзюцу, во все догматы, управляющие миром шиноби… — Лицо Обито оставалось спокойным, но что-то странное Наруто уловил в его голосе. Обито несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. На его лице расплылась слабая улыбка. — Впрочем, слишком я отдаляюсь от темы. Ниншуу и все идеи, взросшие на нём, сейчас не интересны нам так, как жизнь, сотворённая Рикудо Сеннином. Ведь из чакры зверя с десятью хвостами он создал девять существ, каждое из которых обладает частью этой силы…       — Биджу… — внезапно осенило Наруто. Рука невольно сжалась на животе — там, где стояла печать, сдерживавшая Девятихвостого лиса. — Рикудо был тем, кто создал… Девятихвостого, ттэбайо? — не верилось мальчику.       — Именно, Наруто. Но не только Девятихвостого. Девять зверей, созданные самой удивительной техникой, какую только знал мир. Девять частей некогда единого существа, воплощавшего собой весь губительный потенциал, сокрытый в чакре… — Вкрадчивый тон Обито заставил Наруто невольно содрогнуться и ощутить, как по коже бегут табуны мурашек. Обито вновь подставил руки под свой подбородок, вперив задумчивый взгляд на искрящуюся в лучах солнца воду. На мангровые заросли и чаек, взмывающих в воздух. — И Мадара прознал об этом. В своих поисках он сумел отыскать самого сильного из Хвостатых — Демона-лиса. Он подчинил его своей воле, а затем двинулся обратно на Коноху, чтобы стереть её с лица земли и уничтожить единственного человека, который мог помешать его планам. Но, как ты знаешь теперь из истории, в той битве Мадаре не было суждено одержать победу. В месте на границе Стран Огня и Рисовых Полей они сошлись в последней битве, в месте, что ныне зовётся Долиной Завершения… В тяжелейшем сражении, изменившем даже ландшафт той местности, Хашираме удалось окончательно одолеть Мадару. Но в этот раз Шодай действовал решительно и радикально: он убил Мадару…       Обито замолчал и в задумчивости вновь повернулся к своему ученику, сидевшему рядом. Его взгляд сверлил землю, и казалось, будто он выпал из реальности, пытаясь осмыслить весь смысл истории, которую поведал ему Обито. Учиха отвернулся обратно, едва нахмурившись — нет, тогда Мадаре удалось обмануть смерть. Он сумел убедить весь мир в том, что его больше нет. Сумел провести Сенджу и Учиха, и долгие десятилетия в тайне он постигал самые тёмные секреты ниндзюцу, чтобы однажды найти того, кто смог бы продолжить его идеи. И Обито теперь понимал — позволь он тогда себе сломаться, — он бы и стал тем, кто продолжил пагубное дело Мадары. Сколько же невинных жизней он мог тогда оборвать? И неужели бы ему пришлось стать тем, кто начал бы охоту за джинчурики, один из которых стал его учеником? Какой бы вред это принесло Наруто или его сестре? Одна лишь эта мысль вызывала рокот негодования и чистого презрения. Путь, который выбрал Мадара, и который стремился привить ему, — это неизменный путь к саморазрушению. Слишком хорошо теперь Обито понимал это. Быть может, Мадара и видел единственное решение избавить мир от войн и насилия, заточив всех людей в гендзюцу, но Обито видел иное решение. Решение, не требующее кровопролития и смертей невинных людей.       — Поучительная во многих отношениях история, должен заметить. — Тазуна спустился по лестнице и встал позади Обито с его учеником. Он слушал эту историю всё время, не смея проронить и слова, дожидаясь её конца. — Наглядный пример того, как слепая приверженность идеалу и амбициям способна привести человека к полному саморазрушению. Шодай Хокаге сделал правильно — он не только спас их с Мадарой творение, но и помог самому Мадаре обрести покой.       «Хотелось бы, чтобы так оно и было, Тазуна-сан… — пронёсся беззвучный ответ в разуме Обито. — Но Мадаре тогда удалось обмануть смерть. И кто знает, что он мог сотворить, пытаясь претворить свой план в жизнь?..»       — Я могу понять, почему он стал таким! Потерять всех братьев и, в конце концов, разойтись во взглядах с лучшим другом… Это сломало бы кого угодно на его месте, ттэбайо! — Наруто поднялся на ноги, сложив руки под грудью, на лице застыло непонимание. — Но всё же… Ему нужно было поговорить с Первым по душам! Найти лучшее решение! Да, друзья иногда ссорятся, но истинной дружбе это не помеха! И что могло так изменить Мадару?..       — Истина в том, что война и какой бы то ни было конфликт уродует разум и сущность. Мадара был глубоко травмированным человеком. Смерти его соклановцев, его братьев, всё, что он узрел в бесконечных сражениях и войнах, вскормивших его, породили в нём пустоту; рану столь глубокую, что, стремясь избавиться от ощущения этой пустоты, он был готов даже пойти против лучшего друга и уничтожить то, к чему они пришли через бесчисленные лишения. Столько лет прошло со времён Мадары, но отголосок его деяний звучит до сих пор… — Обито замолчал и заметил, как Наруто сглотнул ком в горле. Мальчик понял, что сэнсэй имел в виду. Косвенно именно «благодаря» Мадаре он и стал вместилищем Девятихвостого. — И пусть это послужит тебе уроком, Наруто: не позволяй негативу ослеплять себя. Будь осторожен в своих стремлениях, ибо порой протянутая ладонь может превратиться в сжатый кулак и породить боль вместо избавления от мук. Помни: жизни связаны незримыми узами, и стремление воздействовать на эти узы худшим образом способно сокрушить их, породить самые страшные раны…

*******

      Непоколебимый небосвод медленно затягивали грозовые тучи, гонимые северными ветрами. Над кромкой отдалённого леса проглядывались очертания одинокого полумесяца. Последние ласковые лучи солнца искрились мягким оранжевым светом в волнах небольших затонов, лагун и литоралей, усеивавших побережье моря, прежде чем тучи не скрыли их. Ветер неспешно колыхал рогоз, траву и камыши, обильно произраставшие по берегам небольших пресных проток и миниатюрных озёр, постепенно увеличивая свой напор. Хаку понял — скоро пойдёт дождь. Над старыми крышами в небо рвались прямые столбцы серого дыма, в свежем и пыльном воздухе после знойного дня, наконец, воцарилась благодатная прохлада. И казалось, над крышами города стягивалась некая печать таинственного и отчуждённого безмолвия. Вновь минуя улицы, заполненные пьяницами, проститутками, бедняками и прочим сбродом, Хаку свернул на торговую площадь, и встретила его всё та же картина — на эшафоте раскачивалось тело подростка, повешенного сегодня утром. Мальчишка ещё был жив, голова его была опущена, и спутанные грязные волосы дрожали на слабом ветру. Под подвешенным телом разлилась лужа тёмной крови, края которой уже успели запечься в чёрную и зловонную корку. Прохожие шли мимо, роняли ленивые и апатичные взгляды на казнённого подростка, отворачивались и шли дальше. Несколько долгих секунд он вглядывался в измученное лицо умирающего ребёнка, затем отвернулся и зашагал прочь — нет смысла в сентиментальности в такой момент. Этому ребёнку уже ничем не помочь — скоро смерть заберёт его жизнь и избавит от этих мук, пока же следовало заняться более важными и насущными делами. Проходя через пустые переулки, залитые оранжевым маревом заката, слыша лишь дробный стук подошв сандалий о старую и растрескавшуюся брусчатку, Хаку вновь вышел к внушительному трёхэтажному зданию, обнесённому высоким металлическим забором.       Ворота особняка были распахнуты, в караульной по-прежнему горел свет. Распахнутые окна и сёдзи чернели неизвестностью, но сквозь тихую песнь неспешного ветра Хаку вновь расслышал громкую музыку, нецензурную брань и пьяные оры. Улица перед ним была пуста, он застыл в центре неё, словно истукан, и взгляд сам по себе устремился к распахнутым дверям особняка, украшенным резным орнаментом. Хаку испытывал странные чувства, глядя на это здание — с одной стороны, это был ничем особо примечательный особняк, некогда принадлежавший правящей семье этой страны, теперь же этот дом, бывший резиденцией правителей, стал рассадником мерзости. Из того, что удалось выяснить Хаку за небольшой промежуток времени нахождения в этой стране, он узнал, что больше года назад умер даймё, правивший этой страной, и тогда в борьбе за власть сошлись двое его сыновей. Старший прослыл тупицей и пьяницей, каких поискать, но на его стороне были многие видные придворные служащие, в то время как за младшего ратовал простой народ. Всё шло к вооружённому восстанию, — не нужно быть политиком, чтобы понять это, — отметил тогда Хаку. Стремясь найти средства поддержки и как можно только обезопасить себя и своих людей, младший сын почившего правителя обратился за помощью к видному бизнесмену — Гато. Тот владел рядом транспортных компаний и считался одним из богатейших людей мира. Взамен на оказанные услуги Гато запросил право бестаможенного провоза грузов на своих кораблях, и младшему, дабы не потерять могущественного и потенциального союзника, пришлось согласиться с этим.       Вскоре старший сын умершего даймё, который и должен был наследовать власть над этой страной, был найден вместе со своей женой и детьми мёртвыми в собственном особняке. Мужчину подвесили вниз головой на стропилах, выкололи глаза и выпотрошили, когда он ещё был жив. Над его дочерью и сыном надругались, затем перерезали горло и выбросили из окна. А жене, которая была тогда на седьмом месяце беременности, вырезали матку вместе с нерождённым младенцем. Когда же младший сын узнал об этом, он попытался привлечь Гато к ответственности, но было уже слишком поздно — его схватили, бросили в подвал особняка, в котором он провёл всё детство, и в котором смерть застала его отца и старшего брата. Его вывели потом на главную площадь города — там, где стоит теперь эшафот. Раздели догола, бросили на брусчатку и привязали руки и ноги к лошадям, которые разорвали его тело и разнесли потроха по камням на глазах толпы. Так и закончилась история древнего дома, веками управлявшего этими землями.       Хаку позволил себе скривиться от омерзения — до чего алчность и жажда власти могут довести человека, что он не побоится убить даже своего ближнего, и даже когда пришло осознание содеянного, уже ничего нельзя было исправить. Теперь за амбиции и алчность одного должны расплачиваться все. Он отвлёкся от погружения в историю, рассказанную местными, когда рёв пьяной толпы внутри здания резко усилился. Он посмотрел вперёд — из темнеющего впереди широкого и высокого проёма вылетело тело высокого, выбритого мужика. Он рухнул лицом на камни, затем поднялся на дрожащие и ободранные локти — кровь с носа тёмными прожилками вилась по губам и подбородку, соприкасаясь с посеревшей брусчаткой под ногами. Он поднялся на ноги и обернулся назад — к нему направлялся другой мужчина, в одной руке сжимавший горлышко разбитой бутылки. Оба — пьяные в умат, еле стоящие на ногах, но каждого распирает беспричинной злобой и желанием убить. Толпа окружила их кольцом и ревёт несвязные бранные слова, пытаясь лишь сильнее распалить их злобу. Тот, которого вышвырнули на улицу первым, резко обернулся и впечатал сокрушительный правый хук в челюсть своего противника. Мужчина с разбитой бутылкой в руке упал на спину, а первый тут же уселся ему на груди и принялся нещадно бить в морду. Капли крови взлетели из разбитого носа, но поваленный не собирался так просто сдаваться — он крепче сжал бутылочное горлышко в потной ладони и всадил его точно над коленом второго. Струйка ярко-красной жидкости вырвалась из раны и тяжёлыми каплями осыпалась на землю. Хаку даже издали понял — задета артерия.       Они теперь лежали в пыли, метались, как сцепившиеся собаки, нещадно дубасили друг друга. Брызги крови и выбитые зубы летели во все стороны вместе с клочками грязной и дурно пахнущей одежды. Головорез с розочкой вновь повалил своего противника на спину, а тот, подгоняемый непреодолимым гневом и опьянением, протянул руки к лицу первого и впился большими пальцами в глазницы недруга. Горячая кровь хлынула на пальцы, и он почувствовал, как те прошли глубоко в глазницы, едва касаясь костей черепа. Головорез взревел, как раненный дьявол, и в кровавом безумии вонзил розочку в глаз противнику. Глаза застилала кровавая пелена, сквозь которую ощущались чужие пальцы, проникнувшие в глазницы. Он уже ничего не видел, но инстинктивно повёл розочку в левую сторону. Раздался вопль, растворившийся в гомоне пьяных и орущих головорезов. И теперь оба лежали на земле — окровавленные, ослеплённые в прямом и переносном смысле бесцельной жестокостью.       Движения их с каждым мигом становились всё более медленными и тяжёлыми, и вскоре оба неподвижно лежали на земле — в клубах оседающей пыли, среди луж и капель крови и валявшихся, будто рассыпанный жемчуг, выбитых зубов и осколков стекла. Остальные головорезы, насытившиеся зрелищем и смертью, вошли обратно в особняк, так и оставив на улице два мёртвых тела. Из караульного строения вышли двое мужчин. Оба взялись за мёртвые тела и потащили их куда-то, оставляя на брусчатке кровавый след. Несколько долгих мгновений Хаку смотрел им вслед, ждал, пока те исчезнут за углом, и когда те скрылись, он пропустил чакру через тело. Ему не стоило никаких усилий преодолеть это расстояние, и теперь он стоял в дверях особняка. Коридоры были поглощены полумраком, в некоторых комнатах на татами лежали пьяные наёмники и головорезы с пристроившимися рядом проститутками. Стараясь не привлекать внимания, он шёл дальше — мимо пробежала молоденькая девушка, невзначай толкнувшая его. Она была полностью обнажена, кожу усеивали побои и небольшие гематомы с синяками. На глазах навернулись слёзы, она прижимала к себе разорванную ткань, бывшую когда-то её одеждой, чтобы хоть как-то скрыть свою наготу. В воздухе чувствовался запах спиртного и еды, и с каждым пройденным шагом рёв толпы орущих и пьяных наёмников только усилился.       Свернув за очередной угол в узком и плохо освещённом коридоре, Хаку оказался в дверях большого зала. Вдоль величавых стен мостились длинные дубовые столы и скамейки, за которыми сидели головорезы, рядом с некоторыми из них, ища ласки, прибивались шлюхи. Официанты — вернее, зашуганные молодые девушки, растерянно озирающиеся по сторонам в страхе, что на них набросятся и опорочат, суетливо бегают от стола к столу и подносят блюда с выпивкой. А в отдельной нише, осклабившись над инструментами, будто птицы-падальщики на ветвях дерева, сидят музыканты. Судя по всему, трапеза была в самом разгаре, и никто даже не соизволил обратить внимания на застывшего в проёме неизвестного юношу. Блюда подавали одно за другим — курица, говядина, рыба и фрукты, запечённый целиком поросёнок и бутылки с изысканными винами и сакэ. То и дело кто-то из головорезов вскакивал с места и, пытаясь перекричать толпу, бубнил пьяный тост. До чего же противно было смотреть на них, — рассудил Хаку, — пьяные и рыгающие, они больше напоминали свору диких животных, чем людей. Упивающиеся даже малейшим насилием и беспричинной жестокостью. И кто знает, если он устранит только Гато, может, исчезнет тот последний ограничитель, который хоть как-то удерживает их в узде? Впрочем, мыслям этим вскоре пришёл конец — в зале назревала новая драка. Это были двое изрядно подвыпивших мужчин. Первый — высокий, под два метра ростом. Голова его местами выбрита, пучки длинных каштановых волос собраны на темени и затылке. На левом виске — шрам от глубокого пореза, а на правом глазу чёрная повязка. Он был по пояс голый, и Хаку даже в полумраке мог отчётливо разглядеть татуировки, покрывавшие его тело. Его оппонентом был столь же крупный мужчина, как и тот, которого изначально заприметил Хаку. Голова гладко выбрита, лицо иссечено шрамами. Его губы перекосил гневный оскал, отчего на плоском лице заплясали слегка жутковатые тени. Сквозь гомон и крики орущих пьяниц Хаку не смог расслышать, о чём спорили эти двое, находившиеся в самом центре зала, но причина уже была неважна — драка началась. Лысый мужчина первым замахнулся и всадил удар точно в переносицу татуированному. Тот извернулся, и мельком Хаку заметил на правом бедре ножны с катаной. Возможно, этот головорез был приближённым Гато и некогда служил самураем. Кровь хлестнула тёмным потоком из носа самурая, но он достойно выдержал удар.       — Вараджи! Вараджи! — остальные головорезы, отвлечённые от трапезы, принялись скандировать имя самурая, выглядевшего фаворитом во вспыхнувшей драке.       Вараджи этот, словно окрылённый поддержкой товарищей, впечатал нижний боковой точно в печень своему противнику с такой силой, что тот мигом согнулся от боли. Второй удар влетел в челюсть лысого мужчины, мигом выпрямив его спину. Ноги подкосились, и он завалился назад — проститутки и головорезы волной отхлынули от падающего тела, освободив место на грязном полу. Вараджи наступил ему на грудь одной ногой, медленно уселся на неё и один за другим стал вколачивать мощные удары в лицо оппоненту. На лице самурая играла садистская улыбка от наслаждения, гомон голосов, скандировавших его имя, заполнял собой слух. Его противник попытался было приподнять голову, но сокрушительный удар в переносицу пресёк тщетную попытку. Он уже не мог сопротивляться — Вараджи видел и знал это, но только этого ему было мало. Он неторопливо поднялся на ноги, прошагал через затихшую на мгновение толпу и схватил со стола здоровый нож, а затем вернулся обратно. Головорезы продолжали выкрикивать его имя, гоготали и насмехались над побеждённым, пока он, лёжа в своей крови, смиренно ждал надвигающейся участи. Вараджи подошёл к нему, уселся на грудь и грубо поднял голову.       Холодное лезвие блеснуло в полумраке, и его кончик медленно вошёл в кожу верхней части лба. Капли крови тяжёлыми струями покатились со лба, заливая глаза, нос, губы и всё лицо. А толпа продолжала кричать и прославлять имя Вараджи, пока тот с увлечением отделял волосяной покров с кожей от черепа, и наконец, когда отрезать оставалось всего каких-то два сантиметра, Вараджи грубо схватил края отделённой и окровавленной кожи и силой потянул на себя. Послышался звук рвущейся кожи. Вараджи поднял над головой снятый скальп, с которого сочилась кровь, и, потрясая им, словно трофеем, выигранным в тяжелейшей битве, победоносно улыбнулся, пока толпа лишь пуще прежнего принялась выкрикивать его имя.       Скальпированный тем временем поднялся на ноги и словно в бреду побрёл куда глаза глядят. С гладкого купола черепа скатывалась кровь, ноги заплетались, и, казалось, пройдёт ещё мгновение, и этот тип рухнет на пол. Хаку отшагнул в сторону, когда мужчина со скальпированной головой прошёл мимо него, но затем обернулся на Юки, застыв в проходе. Он протянул руку к нему, в бреду приняв за прекрасную девушку, но одного хлёсткого и незаметного удара хватило, чтобы отправить верзилу спать. Никто не заметил этого движения, что было лишь на руку ему, и он вернул взгляд к наёмникам. Но беснующаяся толпа головорезов не интересовала его — стараясь приметить хоть что-то, Хаку наконец обратил взгляд к главному столу, находившемуся напротив входа в зал. За столом этим сидел лишь один человек, облачённый в строгий чёрный смокинг. Одеяние слишком нетипичное даже для представителей богатого сословия, предпочитавших традиционную одежду. Его высокие тёмно-русые волосы отсвечивались тусклым оранжевым в свете светильников на стенах, а задумчивый взгляд, пропитанный неким презрением к наёмникам, не отрываясь смотрел на фигуру Вараджи, возвышавшуюся над заполненным залом. Хаку безошибочно узнал в этом взрослом и отдельно сидевшем ото всех мужчине главную цель своей миссии.       — Гато… — имя невольно сорвалось с уст юнца; кулаки сжались, но он сдержал себя — всё ещё впереди, не стоит поступать так необдуманно в подобной ситуации.       Хаку с противоположного конца зала видел, как к магнату подошёл молодой мужчина, облачённый в синюю куртку и тёмные хакама. На его поясе болтались ножны с катаной, а на голове мостилась неказистая бандана. Судя по всему, он тоже был самураем. Он подошёл к Гато, что-то шепнул ему на ухо, и оба тут же покинули зал. Хаку понял — дело очень важное, и ему следовало узнать, что же именно произошло. Бесшумно обходя пьяниц, лавируя между напуганными официантками и кокетливыми шлюхами, он тихо выбрался в тот же коридор, в котором скрылись Гато с его подчинённым. Их следы постепенно удалялись, и Хаку, навострив все свои рефлексы до максимума, тихо продвигался за ними. Они спустились в подземный этаж, где были оборудованы не только склады на нужды жильцов особняка, но и тюремные камеры с пыточными. Двое скрылись за поворотом. Хаку максимально сосредоточился на ощущениях и, стараясь не издавать ни звука, прогоняя мысленно все наставления Забузы из самых первых уроков, он пошёл в их сторону. Из распахнутой двери в тёмный коридор проливался мертвенно-жёлтый свет. Хаку беззвучно подошёл к ней, напитал тело чакрой и скрылся в противоположной части коридора — во тьме, где его обнаружили бы лишь при желании. Он прильнул спиной к стене и стал вслушиваться в то, о чём говорили Гато с его подчинённым.       — …и что ты можешь сказать по всему этому поводу? — из комнаты во тьму взметнулся разгорячённый голос Гато. — Сначала мой распорядитель не приходит после очередной казни, а теперь какая-то мразь убивает двух моих людей посреди бела дня, а другого избивает до потери сознания?! Вы совсем расхлябились в этих пьянках и грабежах! Не можете уже за себя постоять!       «Кто-то успел убить парочку головорезов?» — Хаку шагнул чуть ближе и мельком, через щель между дверью и стеной, он увидел два массивных стола, на которых лежали тела мёртвых мужчин, а между столами находились Гато и неизвестный самурай.       — В том-то и дело, — начал говорить самурай, и Хаку что-то подсказывало, что эта информация будет важна, — эти травмы говорят о том, что убийца обладает прекрасными познаниями в человеческой анатомии. Вот, сам взгляни, — Хаку вгляделся и увидел большой чёрный мешок. Самурай тем временем развернул его, и Хаку мог увидел расчленённые части мужского тела. Даже мимолётного взгляда ему хватило, чтобы понять — убийца действительно хорошо знает анатомию. Отчленение происходило строго по суставам. — Вероятно, причиной смерти стал удар в основание черепа — туда, где находится ствол головного мозга. — Он вытащил из мешка голову, чтобы Гато смог рассмотреть её. Хаку снова пригляделся — под затылком действительно была видна колотая рана. — А теперь этот, — он подошёл ко второму трупу и перевернул его на живот. Под спутанными и окровавленными волосами Гато сумел разглядеть такую же колотую рану, оставленную ударом кинжала с широким лезвием. — Удар пришёлся в ярёмную вену, повреждение которой вызывает острую кровопотерю. Однако что-то помешало нашему убийце закончить начатое с ним. Он так и не успел до конца разделать труп. Вероятнее всего, из-за свидетелей… После всего у меня стойкое ощущение, что здесь поработал какой-то мясник… — задумчиво произнёс самурай. Гато с недоверием взглянул на него. — С такой-то точностью не каждый хирург сможет отрезать, но… вот это вот явно говорит о том, что у нашего убийцы с головой не всё в порядке, — самурай демонстративно поднял отрезанную голову одного из убитых и показал её лицо Гато. — Глаза выколоты, множество порезов на щеках, а на лбу вырезано слово «Монстр». У другого тела схожие повреждения глаз и лица. Уж не знаю, каким психом надо быть, чтоб такое сотворить с телами…       Гато с сомнением взглянул на своего собеседника; подобное признание вызвало у него удивление.       — Вы-то уж ничем не лучше; вам лишь бы убивать, грабить да насиловать. Вот к чему это и привело, раз на вас уже посреди бела дня нападают и так измываются над вашими трупами.       — Нам сейчас нужно найти эту больную на голову мразь; городские уже прознали об этом убийстве. Неровен час, что они могут… «вдохновиться» этим и, рано или поздно, объединятся. Надо сперва бы понять, с кем мы имеем дело.       «Он самурай, не удивительно, что он обладает такими познаниями в анатомии, но тот, кто убил тех ублюдков… — Хаку неслышно цокнул и покачал головой. — Неужели действует ещё один шиноби, чья цель также добраться до Гато? Но к какой деревни он… она, или, возможно, они принадлежат? Возможен ли вариант объединения ради общей цели?»       — Это мог быть только шиноби. Только они могут обладать такими знаниями и быстро скрываться от нежелательных свидетелей, — догадался Гато. — Проклятье, проклятье! И вот этого нам точно не хватало.       — Самый обычный генин запросто может укокошить взрослого человека, что говорить про джонинов… У нас серьёзные проблемы…       — И ведь всё началось после того, как вы, ублюдки, решили разорять деревни просто ради удовольствия и своих потребностей… — проскрежетал Гато. Хаку сжал кулаки — этот ублюдок обо всём знал. Знал о всех ужасах, но ничего с этим не сделал. — За пять месяцев семь деревень. Я закрывал глаза на ваши действия, и посмотрите, к чему это всё привело! За нами уже ведётся охота! Проще самому нанять шиноби для охраны, чем поручать это дело кучке наёмного сброда вроде вас!       — По крайней мере, мы знаем, кого искать… — размеренным тоном сказал самурай. Хаку насторожился. — Выживший сказал, что это были двое детей — пацан и девчонка лет двенадцати. Скорее всего, чужестранцы. Оба одеты в хакама и дзори. Раз уж это шиноби, то маловероятно, что это двое взрослых под Хэнге. Скорее, неопытные генины. Уж слишком выделяются в толпе, хотя сперва даже не заподозришь, что эти мелкие ублюдки являются профессиональными убийцами…       — Тогда ты знаешь, что нужно делать. — Хаку услышал, как Гато развернулся и зашагал обратно. Он застыл в проёме на мгновение, повернулся назад — к самураю и телам убитых головорезов. — Попытайтесь найти их. Не сумеете — так покарайте первых попавшихся. Пусть все в этой стране знают, с кем нельзя шутить…       «Так вот оно что… — Хаку стёр со лба проступившие капли пота, неподвижный взгляд буравил пол под ногами. В разуме сам по себе всплыл образ мальчишки, которого он встретил этим днём в парке. Этот ребёнок по всем аспектам подходил под описание самурая. И как он сразу не догадался, что этот малец — тоже шиноби? — Значит, ты и есть загадочный убийца… Или, вернее, ты со своей сестрой?»       Хаку отбросил все ненужные мысли в сторону, когда самурай тоже покинул комнату и луч тусклого света перестал бить во тьму коридора. Он притаился во мраке, как хищник, чувствовал и слышал, как отдаляются шаги. Но сейчас этого делать не стоило — прежде всего необходимо сообщить обо всём Забузе, скоординироваться с ним, принять решение и, быть может, рассмотреть вариант временного союза?..