Мой наставник — Учиха Обито

      Берега озера — Снова в городе — Хэнге — Диалог торговок — Мясник — Мечущиеся состояния — Одобрение толпы и тайная гордость — Место свершения — Возвращение к дому Тазуны — Мысль о спарринге — На кухне — Размышления — Сон наступает — Хаку возвращается обратно — Гозу и Мейзу — Рассказ Юки — Слухи о Мяснике — Забуза об аффектах — Картина над кроватью и решение Хаку — Ичиро — Одарённый чакрой — В поисках работы — Хитоми — Место убийства — Толпа головорезов — Люди на площади — Обращение Гато — Казнь       Эми не помнила точно, сколько она просидела на берегу этого озера — к тому времени небо окончательно заволокли пепельно-серые тучи, и начал подниматься ветер. Крючковатые и прямые ветки тальника шумели за спиной, ветер раскачивал из стороны в сторону бахрому осоки и молодого камыша, что в изобилии укрывали всю береговую линию. По серому и прозрачному зеркалу студёной воды пошли мелкие волны, и Эми поняла — скоро начнётся очередной дождь. Медленно спустилась к кромке воды и погрузила руки в неё, смыв с них засохшую кровь убитых насильников. Глубже запахнув своё хаори и распустив волосы, она поднялась обратно, и в последний раз бросив задумчивый и отягощённый мыслями взгляд на растревоженное ветром озеро, Эми зашагала по утоптанной тропинке, застланной опавшими листьями и сухими ветками. Минуты бесцельного блуждания растягивались в унылом вое ветра, тальниковая роща постепенно начала расступаться перед ней — она вышла к большой дороге. На одной стороне, за спиной Эми, небольшая рощица, а напротив — вспаханное поле и одинокое дерево.       В своём помутнённом и болезненном состоянии рассудка она точно и не помнила, с какой стороны прибежала сюда, пока страх полностью не отпустил её. Но, доверившись своим ощущениям в окружающем фоне чакры, она поняла, что по правую руку от неё дорога уходит дальше — в сельские и практически безлюдные угодья, а слева, если судить по тому количеству источников чакры, которые смогла почувствовать она, находился город. На мгновение она остановилась, почувствовав, как на голову пали капли — вот и первые предвестники скорого дождя; нужно было спешить. После такого отвратительного во всех аспектах дня не хватало ещё вымокнуть до ниточки.       Хлипкие жилища бедных крестьян постепенно сменялись каменными домами и узкими улочками. Эми застыла в тени одного из зданий — весть о том, что кто-то зверски расправился с двумя подчинёнными Гато, мстя им за убитую проститутку, наверняка уже распространилась по городу. Её видели по меньшей мере четверо свидетелей — трое взрослых мужчин и мальчик, чей крик и привлёк первых. Нужно было как можно быстрее добраться до дома Тазуны и не попасться всем на глаза. Она зашла в небольшую нишу в стене, осмотрелась по сторонам, затем сконцентрировалась — в опасной для неё близости не было источников чакры. И она сложила печать тигра — клубы белого дыма скрыли её тело с характерным звуком. Дуновение ветра сдуло белую завесу, и теперь Эми в оконном стекле близлежащего дома могла рассмотреть свой новый образ.       С отражения на неё взирала девочка лет двенадцати со светло-русыми волосами и прекрасными болотно-зелёными глазами. Вместо лёгкого хаори цвета тёмной лазури, чёрного кимоно и белых хакама, перевязанных поясом, — длинная красная юката с широким оби идентичного цвета и чёрные дзори, оставшиеся неизменными. Она больше походила на молодую леди из аристократического рода, собравшуюся на какой-то важный праздник, чем на обычную дворовую девчонку, каких было немало в этом городе. Эми невольно скривилась от осознания собственного промаха — сегодня она давала Наруто нравоучения за то, что он выбрал слишком броскую одежду в магазине, а сейчас сама едва не поступила схожим образом. Вновь сконцентрировав чакру и воспользовавшись техникой Превращения, Эми присмотрелась к своему образу — теперь кимоно выглядело более изношенным, а на оби проглядывались мелкие дыры и потёртости, как будто пояс использовали уже несколько лет без должного ухода. Это было то, что ей нужно, и она вышла из переулка. Идя по набережной, заполненной людьми, она то и дело останавливалась и осматривала свой внешний вид — чужая внешность, порождённая разумом, была чем-то необычным, но мерой необходимой, если она желает не выделяться и сразу навлечь на себя ненужное внимание после той шумихи, которая обязательно поднимется из-за убийства насильников.       Минуя небольшую площадь, обставленную торговыми палатками и лавками, стараясь успокоить нараставшее в груди волнение, Эми краем уха услышала диалог двух престарелых женщин:       — …слышала, — говорила одна полушёпотом, — сегодня кто-то в полдень убил двух прихвостней Гато за то, что те измывались над какой-то девчонкой-проституткой. Да не просто убил, а разделал тела как какой-то мясник и по пакетам разложил…       — Да ты что! — вторила ей вторая. — Ну неужто кто-то нашёл управу на этих мерзавцев?       — Тише ты! — шикнула первая на собеседницу. — Подумают ещё, что мы к этому отношение имеем. Гато, сама знаешь, не церемонится с теми, кто открыто ему перечить смеет.       — По крайней мере, — задумчивым шёпотом произнесла вторая, — как бы хотелось, чтобы этот Мясник добрался и до самого Гато. Я бы в ноги ему пала и расцеловала их…       Они говорили о чём-то ещё, но Эми уже не слышала дальнейшего разговора. Судорожно ступая по холодной брусчатке и ощущая, как с неба неторопливо накрапывают капли ещё совсем слабого дождика, в этом длинном исступлении она шла дальше по людным улицам. Она старалась внешне оставаться спокойной и собранной, не подавать виду, но чувство тревоги и волнения медленно овладевали ей. Молва о её действии уже распространилась по всему городу.       Нервная дрожь её перешла в лихорадочную; чувствовала, как по лбу стекают тяжёлые капли пота, а сердце стучит в груди, как будто быстрой дробью бьют в боевой барабан. С каким-то странным усилием начала она всматриваться в окружение — дома, деревья, узкие улочки, лавки торговцев, палатки и шатры, но взгляд ни за что не мог зацепиться, и она поминутно впадала в задумчивость. Когда же поднимала голову и осматривалась, уже и забывала, о чём думала мгновением ранее. В таком болезненном состоянии она продвигалась через толпу идущих мимо людей и то и дело едва не попадала под ноги взрослым, уж слишком сильно порой уходя в свои мысли и тревоги. Она остановилась на мгновение, затем посмотрела вправо от себя, ощутив множество источников чакры, сбившихся в одном узком переулке — том самом переулке, где всё и свершилось пару часов тому назад. Толпа зевак закрыла от глаз Эми то, что она там и оставила, и слух доносил редкие перешёптывания людей. Одни удивлялись, как много крови было пролито в одном месте, другие же — той жестокости, с которой неизвестный или неизвестная убийца отняла жизни этих головорезов, а затем ещё расчленила их тела и разложила по мусорным пакетам. Неопределённое чувство это вызвало — Эми ощутила некую гордость от того, что она сотворила с этими насильниками, и всё же тень крохотного сомнения вновь настигла её. Четверым свидетелям удалось увидеть её прежде, чем она скрылась с места своего «деяния», как она мысленно стала называть этот акт справедливого в её представлении возмездия.       — Хоть кто-то решил действовать… — донёсся чей-то тихий, но полный восхищения голос, судя по всему, принадлежавший женщине. Эми прислонилась одной рукой к стене, и, затаив дыхание, она смотрела на толпу в переулке. — И так аккуратно ещё расчленили, говорят. Будто с этими ублюдками настоящий хирург или мясник поработал…       — Говорят, это был совсем ребёнок, — послышался другой голос — молодого мужчины на самом конце этого столпотворения. — Девчонка лет десяти-двенадцати, а зато укокошила этих уродов за убийство девушки.       — Эт не простая девчонка, а куноичи, — говорил третий голос. — Обычному ребёнку не по силам завалить двух здоровенных головорезов, а потом ещё и расчленить тела. А вот даже генин — запросто может убить обычного взрослого. Да опыта, видно, мало, раз поймали за разделкой трупов…       — Да пусть оно и так, — твердит уже женский, престарелый голос. — Кем бы ни был Мясник, я буду молиться всем богам и духам, чтобы в следующий раз он разделывал уже труп Гато…       — Вы хоть понимаете, кого вы хвалите? — внезапно раздался ещё один голос, принадлежавший пожилому мужчине в касе и простых обносках. — Гато не оставит это так просто! Он перероет весь город вверх дном, чтобы найти Мясника!       — Плевать! — резко ответил ему какой-то здоровяк. — Мы слишком долго тряслись в страхе перед ним! И Гато, и его прихлебатели — смертные, такие же, как мы. И за всё мы с ними обойдёмся так же, как Мясник обошёлся с этими ублюдками.       Тревога на мгновение сменилась воодушевлением и подъёмом энергии. В один миг Эми казалось, что одним лишь мановением руки она может стереть могучие горные хребты в пыль и заставить океаны выйти из берегов. Эти люди хоть и не знали её, но от них она получила то, чего не получила от Наруто и не смогла бы получить от Обито — одобрение и некую гордость её действием. Не в силах сдержать любопытство, она вклинилась в толпу и стала протискиваться между столпившихся взрослых. Кто-то то и дело вставал на носочки, чтобы лучше рассмотреть место двойного убийства, иные же отворачивались и стремились покинуть толпу из-за внезапно возникшего рвотного рефлекса. Не обращая внимания ни на них, ни других взрослых, Эми вышла вперёд и теперь могла с потаённой гордостью созерцать сотворённое ею кровавое великолепие.       У кирпичной стены лежала куча мусорных мешков, где ещё недавно находилось тело убитой шлюхи. Рядом россыпи уже засохших капель крови. Она посмотрела в сторону — у закутка сбоку от мусорной кучи, где находился открытый канализационный люк, растеклась огромная лужа крови. Мешков с расчленёнными останками уже не было — по-видимому, кто-то уже успел забрать их. Две лужи поменьше находились в непосредственной близости от толпы — там, куда упали убитые ею насильники. Это зрелище вызвало новый прилив удовольствия и энергии. На миг ей даже хотелось принять свой настоящий облик и признаться этим людям, что она и была той, кто убила этих отморозков. Но всё же не стала — было прекрасное понимание, под какую угрозу она может поставить жизни сэнсэя, Наруто, Тазуны и его семьи. Но вскоре даже это внимание и хвала к персоне загадочного Мясника осточертели Эми, и она неспешно покинула переулок; в последний раз бросив взгляд на столпившихся зевак, она зашагала дальше, и снова странное чувство нависшей тревоги начало медленно овладевать ею. Иной раз она останавливалась посреди оживлённой улицы, в замешательстве осматривалась по сторонам, а затем продолжала путь.       Когда же она миновала знойные улицы и глазам её вновь представали городские окраины, усталые и опустошённые глаза девочки не могли нарадоваться даже такой обыденной вещи, как самые обычные растения — не было здесь ни духоты, ни орущих пьяниц с проститутками, ни городского шума и ползущих по улицам сплетен. До чего же это странно и слегка удивительно, что она уже едва ли не обзавелась своим прозвищем за то, что убила двух насильников. И единственное, за что она могла корить себя, так это за нерасторопность. Нужно было быстрее разделать тела или вовсе не трогать их, а сбросить целиком в канализационный люк — они ведь всё равно были уже мертвы и не смогли бы выбраться.       С другой же — даже после смерти они должны были страдать ещё. Она хотела максимально изувечить их, обесценить всю их жизнь, низвести в ничто, разделав их тела, как коровьи туши. Максимально обесчеловечить. И как бы ни было это омерзительно и стыдно признавать, но процесс расчленения трупов принёс ей куда более сильное удовлетворение, чем просто совершение убийств. Жаль только, что от самого первого ей не дал избавиться Наруто.       В памяти отдельными фрагментами неслись воспоминания о сегодняшних событиях: покупка одежды в неприметном магазине, долгая прогулка среди хозяйских угодий, а затем картина, смывшая всю крохотную надежду на то, что этот день не будет таким же мрачным, как остальные, — водосточная канава, а в ней труп каннибала, убившего свою падчерицу и сожительниц. Всё дошло до того, что люди больше теперь напоминают зверей, и всё же это не могло не найти отклика в душе Эми. Она была абсолютно согласна с тем, что этого монстра забили камнями и оставили труп гнить на открытом воздухе, потому что даже погребённым он не заслуживает быть после всего зла и боли, которые он принёс. И только Наруто не желал понимать этого — он считал, что уж лучше было оставить людоеду жизнь и отправить гнить его в тюрьму, среди подобных ему. Нет, — Эми твёрдо знала, что таким нет прощения ни перед людьми, ни перед высшей силой. Они заслуживают только самой мучительной и позорной смерти. Как они сводят к нулю ценность чужих жизней, так и их жизнь не имеет никакой ценности. Как жаль, что Наруто не понимает этого. Эми сжала кулаки и с какой-то решимостью поглядела вдаль — придёт время, и она докажет ему свою правоту. И, кажется, задумка уже зрела в её разуме — они как раз давно не проводили между собой тренировочных спаррингов, ведь в последнее время было совсем не до тренировок.       Спарринг всегда был не просто проверкой своих сил во время тренировок, как твердил ей когда-то отец. Спарринг двух шиноби — это способ выражения их истинных чувств, обычно скрытых за маской хладнокровия и сосредоточенности на ремесле. Когда два равных по силе шиноби сходятся в бою, они могут предугадывать намерения друг друга и вести беседу на языке своих техник и умений.       Ещё раз обдумав всё как следует, Эми тронулась с места, обронив взгляд на ускользающее за дождевыми тучами солнце и дорогу позади. Чувство тревоги не покидало её, порой ей мерещилось, что за ней неотступно следуют и следят, но врождённая сенсорика твердила об обратном — никто за ней не следовал. Шаги беззвучным эхом тонули в вое ветра и шелесте взошедшей травы, на пыльной дороге отпечатывались крапинки влаги. От города было достаточно далеко, рядом не ощущались источники чужой чакры, и Эми наконец позволила себе снять превращение. Заросли тальника по краям тропинки постепенно расступились, и вот она уже стояла на песчаном берегу знакомой лагуны. Впереди, в метрах сорока, стоял высокий двухэтажный дом. В глаза сразу бросилось внешнее изменение — по-видимому, за время её отсутствия Тазуна, вероятно, вместе с Обито-сэнсэем, успели заменить старую и прохудившуюся кровлю на новую.       Хмуро взглянув в дали волнующегося моря, она набралась решимости и по старому, но надёжному деревянному помосту направилась к дому. Доски тихо скрипели под её шагами, ветер дул навстречу и развевал за спиной сухие шелковистые волосы. Неспешно поднялась на крыльцо и ради приличия постучала в дверь — судя по ощущениям, все находились дома, включая и Наруто. Сейчас она думала, что лучше ни с кем из знакомых и близких ей лучше не пересекаться, но иного выбора у неё не было.       Она тихонько отворила крепкую дверь и зашла вовнутрь. Сняла дзори и лишь затем прошла на кухню. За большим дубовым столом сидели Тазуна с его дочерью и Обито-сэнсэй вместе с Наруто. Стол был заставлен разного рода угощениями, которые Цунами приготовила своим спасителям. Эми эта картина показалась несколько странной и в то же время вызвала в ней какое-то чувство омерзения, словно их трапеза и отвлечённый вид во время приёма пищи были только маской. А снедавшее её чувство тревоги никак не желало оставлять разум. Лихорадка ознобом била по телу, и она почувствовала усталость — ей хотелось сейчас же принять тёплую ванну и предаться сну. Сегодняшний день вымотал её физические и моральные силы.       — О, Эми-чан! — Цунами поприветствовала вошедшую с улицы девочку ласковой улыбкой. — Присаживайся! Тут и для тебя есть! Заодно согреешься, а то, наверное, на улице уже холодать начало.       Наруто тут же отодвинул стул, стоявший рядом с ним, и махнул рукой.       — С-спасибо, Цунами-сан… — Девочка завела руки за спину, дрожь, не прекращаясь ни на мгновение, била её по телу, но она старалась не подавать виду, — но я не хочу есть. Мне что-то… нехорошо, — она коснулась лба рукой и ощутила сильный жар на коже, одновременно же с ним ощущая озноб, расползавшийся по всему остальному телу. — Наверное, на солнце перегрелась. Так что я бы сейчас хотела вздремнуть пару часиков. И… приятного всем аппетита, — не говоря больше ни слова, под пристальные взгляды остальных она поднялась на второй этаж и направилась к ванной комнате. Прошла по коридору мимо комнаты Инари и остановилась у нужной ей двери.       Защёлкнула за собой замок, включила воду в душе. Она сняла хаори и небрежно бросила его на пол, взгляд мельком зацепился за кромку стекла. Она подошла к зеркалу над раковиной умывальника, босыми ногами ощущая холодный кафель. Пальцами вжимаясь в края раковины, Эми взглянула в зеркало — лицо сухое, кожа бледная, под глазами затемнения от недосыпа. Несколько долгих секунд она как заворожённая всматривалась в эти усталые и потемневшие почти до черноты глаза, затем протяжно выдохнула, будто отпуская все свои чувства, и отстранилась от раковины. Приняла водные процедуры, переоделась в свою пижаму и лишь затем вышла из комнаты.       Она скинула ворох своей одежды у изголовья футона, откинула лежавшее на нём одеяло в сторону и легла. Снаружи было слышно, как ещё недавно слабенький дождик перерос в мощный ливень. Озноб не переставал бить по телу, словно вторя бесконечной дроби дождя, нещадно лупившего кровлю. Во рту ощущалась сухость, а уставшие веки желали сомкнуться во сне, но эта тревожность и усталость не позволяли ей предаться столь желанному сну. Кажется, настолько она забылась, что даже сперва не услышала, как начался ливень. Она то и дело ворочалась с бока на бок, чувствуя странный дискомфорт, но сон всё не приходил, зато вновь крепла эта тревога.       «Да что же это со мной?» — Она перевернулась на левый бок, одну руку положив на одеяло, а вторую на подбородок. Взгляд — тревожный и будто чем-то напуганный — устремился к стене. За окном сверкнула вспышка молнии, и спустя секунду ужасающе сильный гром расколол небеса. Эми невольно вздрогнула. «Да что же это? Чего я должна бояться-то?» — мгновениями она чувствовала, как на сознание находит лёгкое помутнение со страхом быть раскрытой, а затем лёгкая и приятная слабость в теле; умиротворение от осознания своего поступка, и затем снова тревожность. — С чего же я должна тревожиться и бояться? Эти люди ведь… понимают всё, в отличие от Обито-сэнсэя и Наруто. Хотя бы у местных есть понимание в том, что должно быть единственной расплатой за смерть… — Очередной раскат грома заставил её вздрогнуть в кратком миге исступления, и девочка повернулась на другой бок, выбросив руки перед собой. Обветренные губы чуть разомкнулись, неподвижный взгляд буравил дверь. — Да ведь все они согласны, что я не людей убила, а двух чудовищ. А ведь кто знает — может, эти двое убили немало народу во встретившихся нам деревнях. Может, и на том дереве тех ребят они повесили, а не кто-то другой? Да ведь им жизнь человека отнять — всё равно что вошь раздавить. Прав, конечно, сэнсэй, что без сочувствия и милосердия человеческая душа гибнет, как дерево без воды. Тогда же зачем щадить жизни этих головорезов, если они глубоко мертвы в своей душе? Только потому, что они имеют человеческое обличие?»       Рукой она провела по лбу — кожа покрылась испариной, лёгкая боль пронзила висок, и жар снедал её. Веки слипались на мгновение, и уставший взгляд бесцельно смотрел в одну точку перед собой. Мерный стук капель дождя заполнял слух, ровное дыхание раздавалось в тишине полупустой комнаты. Она чувствовала чакру находившихся в доме людей, но как никогда ощущала себя одинокой и оставленной. Несмотря на тёплое одеяло, она ощущала озноб и слабую головную боль, и взгляд как-то странно выцвел, словно она выпала из реальности.       — Да ведь я же… не с людьми расправилась, а с паразитами. Это всё равно что вошь раздавить. Какой прок существовать этим монстрам? Кто будет их оплакивать? Я же столько жизней спасла там, в переулке, отняв всего две… — вдумчиво прошептала Эми. Внутренне она ощущала одобрение собственной мыслью, ибо человек, не ценящий жизни других, и сам не достоин того, чтобы его жизнь ценили. — Да, верно. Тот, кто не ценит чужую жизнь, сам не достоин жизни. Убей двух, но спаси сотни невинных… Разве не в этом весь смысл? А может, убийство — это порой единственная мера? А может, не все люди могут измениться? Может, кто-то упивается смертями и насилием, и что же тогда? Прощать их, что ли? Пытаться полюбить? Да они ж никогда не исправятся. А оставишь их жить — они стольких погубят, и только потому, что тебе не хватило сил отнять жизнь у того, кто больше всех заслуживал быть убитым… Что же там говорил Наруто? Что убийствами я запускаю «долбанутую карусель насилия»? Что я ставлю себя на один уровень с теми, кого я убила? Я не отнимала жизни невинных людей, одним лишь этим я уже стою выше этих уродов. Как жаль, что даже сэнсэй не желает понимать это, несмотря на всю его мудрость и силу… — Она вновь перевернулась на другой бок, и необычайное ощущение тяжести вдруг наполнило всё нутро девочки. Озноб только сильнее ударил; она одёрнула руки в стороны от себя, как в помутнении почувствовав на ладонях и пальцах липкое тепло чужой крови. Мысли заметались в разуме. «Наруто был прав… нет, не прав, не прав, таких только смерть… Ты не ради них, а ради себя… Неправда. Я наказывала. Они убили её. Тот хотел убить Инари. Их только. Смерть. Убивать. Не лги себе. Ты помнишь? Поймала лягушку, кунаем прибила к дереву. Наблюдала, как мучается. Тебе было приятно. Ей больно. А тебе приятно. Я не хотела. Не хотела. Я никогда так не сделаю. Ты убила людей. Двух сразу. И третьего чуть не убила. Меня учили только этому. Отец. Шесть лет. Комната, двое грабителей. Убила. Тебе так легко стало, так приятно, приятно, да, ты забрала жизни взамен убитых. Это справедливость. У тебя есть сила, чтобы делать справедливость. Не ври. Ты убийца. Вот и всё. Ты давно думала над этим. Тебе хотелось убивать. Тебя тянет к этому. Убийствам, насилию, расчленёнке. Это жажда. Нет, я управляю ею. Направлю теперь туда, куда надо. Только виновные будут убиты. Невинных я никогда не трону. Никогда. Никогда. Сэнсэй не одобрит. И плевать. Зачем видеть человеческое там, где его нет?»       Эми оборвала свои мысли и неспешно перевернулась на спину. Теперь она лежала тихо и неподвижно, обратившись внутрь себя, чтобы успокоить сердце и отогнать все тревоги, внезапно овладевшие её помыслами. Монотонный стук дождевых капель за окном и отдаляющийся гром медленно заполнил собой слух, и Эми почувствовала, как внутри разливается долгожданное спокойствие. Она сомкнула веки, ощущая на них свинцовую тяжесть, и разум наконец провалился в глубокий, тяжёлый сон…

*******

      К тому времени, как он вышел на улицу, солнце уже почти полностью скрылось за мглистым горизонтом отдалённых сопок, опушенных вековой растительностью. Багрово-розовые клинья заката пронзали тёмные небеса, и у самого края чернеющего горизонта на тёмном бархате твёрдого небосвода зажигались первые звёзды. Ветер гнал по лужам, оставшимся после дневного дождя, опавшие листья. В воздухе царила приятная прохлада и чувствовался запах ионизированного кислорода. И, несмотря на подступающий холод и опустившиеся сумерки, улицы города по-прежнему наводняла жизнь.       Он шёл знакомым маршрутом, минуя торговые площадки и узкие переулочки, и часто слух доносил речи и тихие перешёптывания местных о некоем Мяснике — загадочном шиноби, убившем двух прислужников Гато этим днём. Одни твердили, что это была девчонка двенадцати лет, расправившаяся с ними за то, что те изнасиловали и убили какую-то проститутку, другие же твердили, что это был взрослый шиноби, нанятый для уничтожения Гато с его головорезами, и решивший начать выполнение своей миссии с убийства двух насильников. Но что же это было — планомерное убийство двух истязателей или же временный порыв, подобный взрыву? Хаку и сам не мог понять до конца, но, быть может, убийство было совершено в состоянии ярости? Он помнил смутно, как им овладели гнев и страх, когда отец с ножом, вымазанным в крови матери, приближался к нему, чтобы оборвать и его жизнь. Помнил стекленеющие глаза матери и окровавленные уста, в предсмертном страхе шепчущие имя сына. Помнил, как быстро стучало сердце, и как будто что-то в нём пробудилось в тот миг, а дальше лишь туман. Когда помутнение прошло, он был окружён мёртвыми телами, лужами остывающей крови и льдом. Мог ли убийца испытать нечто схожее?       Свернул на знакомую улицу, обходя стороной бордели и питейные заведения. В неподвижных лужах отражался мутный жёлтый свет, лившийся из окон первого этажа двухэтажного строения. У входной двери, испуская слюни и напевая себе под нос какую-то похабную песню, лежал пьяный мужчина в грязной и дурно пахнущей одежде. Хаку обошёл его, открыл дверь и незаметно прошмыгнул в зал, как всегда набитый пьяницами. Осторожно ступая мимо столиков, забитых посетителями, ему несколько раз пришлось уворачиваться от летящих мимо стеклянных бутылок и рук мужчин, принявших его за девушку. Поднялся на второй этаж и прошёл до нужной двери. С тихим скрипом отворил её и прошёл в снятый Забузой номер. Момочи сидел на своей кровати, сложив руки в замок и локтями уперевшись в колени. Маски на лице не было; лезвие верного Кубикирибочо тускло мерцало в свете одинокой лампы под потолком. Но наставник был не один — напротив него, на кровати самого Хаку, сидели двое юношей. Юки в первую секунду напрягся и уже было приготовился к нападению, но нужды в этом не было — они были облачены в форму чунинов Деревни Тумана, на лбах теснились протекторы Киригакуре, и лица их были похожи как две капли воды. Внешность казалась Хаку знакомой, но он точно не мог вспомнить этих двух.       — Присаживайся, — бесстрастным голосом сказал Забуза вошедшему юноше. Хаку подошёл к нему и сел рядом. — Мизукаге решила выслать нам подмогу. Познакомься, это — Гозу и Мейзу, чунины Тумана. Во время исполнения задания они будут выступать в качестве твоих непосредственных подчинённых. — Братья коротко кивнули в знак приветствия Хаку.       — Наслышан, — хмыкнул Юки и вновь осмотрел двух юношей примерно своего возраста с головы до ног. Должно быть, ему уже приходилось видеть их в Кири во время одного из визитов, поэтому и внешность двух братьев осталась в его памяти. Об их умениях он ничего не знал, но, вероятно, эти двое довольно сильны для своего возраста, раз Мизукаге решила послать их в качестве поддержки. Или, быть может, для того, чтобы ещё молодые и «зелёные» шиноби перенимали знания таких опытных шиноби, как Забуза.       — Как и мы о вас, Хаку-сан, — ответил тот, что был справа, — Гозу. — Кажется, сейчас вы единственный шиноби в Стране Воды, владеющий Хьётоном. Для меня было бы честью увидеть вашу силу в действии. — В голосе звучала скорее не лесть, а скрытое уважение и интерес к последнему живому потомку клана Юки.       — Перейдём к нашей основной задаче, — сухим тоном сказал Забуза, и трое юношей обратили свои взоры к нему. — Хаку, что тебе удалось узнать во время нахождения в особняке?       — Только то, что убитый распорядитель не соврал, — отчеканил он ровным голосом. Ему до сих пор было мерзко вспоминать все подробности совершённого им убийства — огромная лужа крови, лезвие хирургической пилы, проходящее через плоть, словно горячий нож сквозь сливочное масло, а затем убийство и избавление от трупов. До сих пор эта картина не давала ему покоя, как бы он ни старался абстрагироваться от неё. Но он — шиноби, — напомнил сам себе Хаку, сжав пальцы в кулаки, — и он не должен позволять чувствам брать над ним верх. — Я насчитал больше сотни головорезов, как он и говорил, если не считать прислугу — поваров, официанток, музыкантов и… проституток. Ворота на территорию особняка охраняют двое в привратной будке, внутри же охраны, как я понимаю, практически нет. Но, кажется, после сегодняшнего она точно появится по всему периметру особняка… — задумчиво произнёс Хаку, вспоминая все подробности разговора богача с тем самураем. Внезапная смерть двух головорезов могла внести определённые коррективы в их с Забузой планы по устранению цели.       — О чём это вы, Хаку-сан? — спросил уже другой брат — Мейзу.       — В особняке я подслушал разговор между Гато и приближённым к нему самураем, — Хаку чуть склонился вперёд, полностью сосредоточившись на своих воспоминаниях и диалоге в подземелье особняка. — Я последовал за Гато в подземный этаж здания. Что-то подсказывало мне, что разговор с этим самураем будет важным, и, полагаю, я не прогадал. Кто-то убил двух головорезов Гато посреди бела дня прям на улице, а ещё одного избил до полусмерти… — В комнате воцарилась странная тишина. Забуза сидел с нечитаемым выражением лица, Гозу и Мейзу внимательно вслушивались в слова Хаку. — Притом убийца обладает превосходными познаниями в человеческой анатомии. Первого он убил ударом кинжала в ярёмную вену, а второго — в мягкие ткани в основании черепа, где находится ствол головного мозга. Смерть мгновенная. Затем убийца принялся расчленять трупы, отделяя части тела строго по суставам. Всё это говорит о том, что убийцей был… вернее, была куноичи.       В памяти предстал не столь давний разговор с тем странным мальчишкой в старом парке. Он видел их ещё до этого — мальчика, его сестру и вероятного наставника, когда в первый раз шёл осматривать особняк и прилегающие к нему территории. Уже тогда ему казались странными эти трое незнакомцев — одеты несколько по-иному, и акцент немного отличался от здешних жителей.       — Когда я шёл сегодня обратно, местные не переставали говорить о Мяснике — шиноби, убившем двух извергов за то, что те изнасиловали и убили проститутку. И все как один твердят о том, что убийцей была двенадцатилетняя девочка с алыми волосами. И что самое странное — пару дней назад я видел ребёнка с абсолютно подходящей под описание внешностью. При этом самурай сказал Гато, что первого головореза избили до полусмерти, но он успел запомнить их — это были двое детей, мальчик и девочка двенадцати лет…       — Значит, генины из чужой деревни… — вдумчиво хмыкнул Забуза. Возможная перспектива того, что шиноби из другой деревни могут сделать всю работу за них, не особо устраивала его, но теперь даже вариант временного союза с другими шиноби был неприемлемым вариантом. И всё из-за действий Мясника. — Подобное убийство говорит о непрофессионализме и плохой психологической подготовке убийцы. Убийство было совершено в состоянии аффекта, что свойственно малоопытным генинам, не умеющим должным образом подавлять свои переживания. Действие носило взрывной характер, а когда аффект прошёл, ей пришлось в спешке избавляться от трупов. И если бы не случайные свидетели, думаю, она бы успела скрыть останки…       Теперь Хаку полностью удостоверился в своей мысли — убийцей действительно двигали чувства, нежели холодный и выверенный расчёт. Убийство было импульсивным, и Хаку понимал это состояние — на разум как будто находит пелена тумана, мешающая ясно мыслить, и возникает это непреодолимое желание. Убийство многое говорило о самой убийце, её познаниях и психологическом состоянии в момент совершения гомицида. Он понимал эти чувства, но будь он сам на месте Мясника, то первым делом выследил бы своих будущих жертв, заманил в безлюдное место и, полностью убедившись в любых препятствиях вроде нежелательных свидетелей, приступил бы к исполнению главного замысла. Впрочем, сейчас это уже не имело никакого смысла — последствия неосторожного убийства не должны были касаться их с Забузой главной задачи. Оставался лишь один вопрос — как вывести из строя всю охрану особняка и остальных головорезов, не поднимая лишнего шума.       — Отвлечёмся от Мясника и её действий, — после минутной тишины произнёс Хаку. Он сложил руки на груди, немного вытянул ноги перед собой, задумчивый взгляд карих глаз устремился к дощатому полу. — Нам необходимо будет устранить охрану и головорезов одновременно, не поднимая лишнего шума. Думаю, что для такого отлично бы подошли бы некоторые сильные яды естественного происхождения вроде батрахотоксина, кониина, палитоксина или ботулотоксина… Он задумался, но тут же осознал, что время действует против них и они не сумеют найти такое количество мышьяка, цианида или рицина в краткие сроки. Атмосфера в самом городе уже начала накаляться из-за последних действий, как из-за похищения и смерти распорядителя, совершённых Хаку, так и из-за убийств Мясника. Вопрос нужно было решать как можно быстрее. Хаку опасался, что разозлённые головорезы могут и вовсе устроить кровавую баню в масштабах всего города, чего он хотел избежать всеми возможными способами.       — Нет, нужно иное решение. Мы не сможем найти достаточное количество таких редких и сильнодействующих ядов в этой стране в краткие сроки… — Он повесил голову и погрузился в раздумья над решением задачи. Ответ мог крыться в любой мелочи, и Хаку от бессилия начал осматриваться по сторонам, пока его взгляд не упал на картину, висевшую над его кроватью.       На ней была изображена округлая и коротковатая рыба с большими, сильно выпуклыми глазами. Окрас был желтовато-чёрным, на боках, за грудными плавниками, располагались большие чёрные пигментные пятна, окружённые белыми колечками. Тело покрывали мелкие колючки. Хаку присмотрелся внимательней, и его осенила мысль — на этой невзрачной картине, на которую он даже сперва не обратил внимания, был изображён бурый скалозуб — рыба, относящаяся к семейству иглобрюхих. Она водится в больших количествах в местных водах. И именно из её мяса готовят дорогой деликатес — фугу, употребляемый богачами в пищу, чтобы пощекотать себе нервы.       — Я понял, — осенило Хаку. Он повнимательней присмотрелся к старой картине, и в голове уже рождалось примерное представление того, как следует поступить дальше. — Местные воды богаты представителями иглобрюхих рыб, во внутренних органах которых содержится смертельная концентрация тетродотоксина. Насколько я помню, это яд нейропаралитического действия. Симптомы острого отравления проявляются в первые десять-сорок минут после употребления в пищу. Если мы сможем, к примеру, незаметно смешать измельчённые внутренности иглобрюха с угощениями для пира — сумеем обезвредить одновременно как минимум полсотни головорезов…       — Превосходная идея, Хаку. — Забуза говорил привычно твёрдым и холодным, как сталь, голосом, но Хаку не мог не заметить затемнённую и скрытую гордость в глазах наставника за мысль своего ученика. — Осталось лишь исполнить задуманное…

*******

      Всякий раз, просыпаясь холодной и тёмной ночью в своём доме, он первым делом подходил к соседней кровати — проверить, всё ли в порядке с его сестрой. Ночи черны и непроглядны, как сама преисподняя. Каждый новый день чуточку мрачнее предыдущих. Словно ты только начал ощущать, как на голову и плечи спадает покров прожитых лет, а ты уже и без того устал от этого мира. Её крохотная ручка опускалась в такт со столь драгоценным для него дыханием. Отойдя от неё, он медленно, стараясь будто не издавать ни звука, подошёл к серому окну и взглянул на тёмную улицу — где-то на востоке уже рдели первые огни грядущего рассвета, окрашивая холодную синеву ночного неба в мягкие багряно-розовые тона. Несколько долгих секунд он смотрел, как на небе неторопливо разливается багровый рассвет, словно свежая кровь. И это казалось ему чем-то дурным — весь день вчера все взрослые только и судачили о том, как некто, прозванный Мясником, расправился с двумя головорезами Гато, а затем разрубил тела на части и растащил по мусорным пакетам. Подумать только, — усмехнулся про себя мальчик, — всего две жизни, а как их обсуждают.       При мысли о том, что на месте Мясника мог быть он, Ичиро чувствовал нечто неопределённое — сумел бы он в момент истины перешагнуть через себя и отнять жизнь у другого человека? Он покачал головой и неподвижным взором продолжал смотреть на наступление утра. Когда ему было пять лет, он впервые почувствовал нечто странное внутри себя — словно некая странная энергия проходит через его тело, совсем слабая и почти неуловимая, но такая настоящая и принадлежащая лишь ему. До него доходили слухи и легенды о шиноби — людях, обладающих чакрой, которая дарует им способности, недоступные простым людям, но в его стране никогда не тренировали шиноби. И быть ребёнком, рождённым с чакрой и имеющим все шансы стать шиноби в стране, где их никогда не было, для Ичиро казалось действительно чем-то странным, необыкновенным. Но сколько бы он ни мог мечтать о том, что однажды станет выдающимся шиноби своей страны, Ичиро не мог оставить здесь всё и попытаться отправиться в одну из Скрытых деревень, чтобы попытаться обучиться владеть чакрой и постичь все необходимые знания.       Ему двенадцать лет, в это время генины уже выпускаются из академий и становятся шиноби. Имя и внешность отца давно забыты — его не стало, едва сестре исполнилось полгода, а ему — пять с половиной. Матери тоже нет в живых — чахотка забрала её жизнь почти год назад. И теперь у него осталась лишь его младшая сестра шести лет от роду — Минори. Она сильно болеет в последнее время — постоянный голод и смерть матери сильно подкосили её здоровье, но он — её старший брат, и он не позволит исчезнуть последнему по-настоящему дорогому для него человеку. Отвернувшись от окна, Ичиро неспешно подошёл к старой тумбочке и взглянул в зеркало, стоявшее на ней. Голод и бедность брали своё — черты его лица слегка вытянулись и заострились, кожа была бледна, как луна в безоблачном небе, и лишь подчёркивала тёмные мешки под глазами. Сон в последнее время действительно был хуже некуда. И всё же горела в его глазах надежда на то, что скоро всё изменится. Что удастся ему стать шиноби, реализовать заложенный в нём потенциал, заработать достаточно денег и вытащить их с Минори из этой дыры. Целыми днями он обычно ходил по городу в поисках хоть какой-то, даже самой грязной работы, лишь бы заработать гроши себе и сестре на хлеб. Вот и сейчас, с наступлением нового дня, Ичиро уже наверняка знал, что кому-то из взрослых может понадобиться помощь по работе.       Бесшумно облачившись в серую, тонкую и уже изношенную полотняную рубаху с протёртыми хакама, перевязанными поношенным поясом и дзори, Ичиро поцеловал в щёку ещё спящую сестру, а затем направился к выходу из дома.       — Ичиро… — Минори проснулась и болезненным голосом позвала старшего брата. С лица её не сходило лихорадочное выражение, глубокие карие глаза неотрывно смотрели на мальчика. — Ты уже уходишь?       — Я пойду, может, мне перепадёт какая-нибудь работёнка… — Он подошёл к кровати и сел на край — Ичиро с трудом сдерживал слёзы, видя, насколько хрупкой и болезненной стала его сестра. Тонкие руки обтягивала бледная кожа, каштановые волосы спутались, во впалых тёмных глазах сияли крохотные отсветы. Она была так хрупка и болезненна, что казалось, одно прикосновение может причинить ей боль, но Ичиро мягко улыбнулся и положил ей на плечо руку. — Однажды я стану шиноби, сестрица, и я вытащу нас из этой дыры. Даю тебе слово, как старший брат…       Он оставил её досыпать, а сам тихо выскользнул в едва начавшееся утро. Улицы были относительно пусты, если не считать немногих пьяниц и проституток, сновавших под козырьками домов. Глубже сунув руки в карманы своих хакама и выдохнув небольшое облачко пара, Ичиро без особого энтузиазма осматривался по сторонам — вот и лавочники начали выходить на торговые площадки, чтобы начать очередной день. Ичиро быстро подбежал к одному из них.       — Простите, господин, — сказал он вежливым голосом и поклонился, когда мужчина среднего роста лет сорока повернулся к нему. — Вам не нужен помощник? Готов на любую работу за небольшую плату.       — Иди отсюда. У меня таких, как ты, «работников» по три десятка на дню просятся, — лениво зевнул мужчина и махнул рукой в сторону. Ичиро прикусил губу от негодования, но спорить не стал и отправился дальше.       Секунды сменялись минутами, а те часами. Солнце уже уверенно совершало свой путь по небосводу, полностью прогнав ночной сумрак, а Ичиро продолжал бессмысленно слоняться по городу в поисках работы. Он мог бы вновь попроситься к хозяину музыкального магазина, но тот сегодня был закрыт, и пришлось искать новую подработку. На мгновение в его голове всплыл образ той незнакомой девчонки, которую он встретил вчера в магазине. Было бы здорово снова встретиться с ней и попросить ещё немного советов по игре на сямисэне.       Толпы угрюмых взрослых шли мимо, иногда слышались перешёптывания и сплетни, касающиеся Мясника. Всё это казалось… сумбурным, как думал Ичиро. Неизвестная куноичи (а все взрослые как один твердили о том, что это была девчонка примерно его возраста) убила прямо посреди бела дня двух головорезов Гато и стала настоящей знаменитостью среди жителей Страны только за это. И теперь все лишь надеялись на то, что следующей жертвой будет Гато. Ичиро ухмыльнулся: а ведь знай он ниндзюцу — то мог бы наверняка уже сам разобраться. С этой нищетой, голодом и повсеместным упадком. Он мог бы быть героем для всех них, и в первую очередь для Минори. Он так сильно ушёл в свои мысли, что сперва даже не заметил, как свернул в один переулок и оказался у того самого места, где всё и свершилось — на серых камнях брусчатки разлилась тёмная лужа запёкшейся крови, словно жидкий пудинг. Края потрескались. Под самой стеной мостилась куча мусорных пакетов, также вымазанных в крови. Ещё вчера здесь было настоящее столпотворение, а сегодня ни души.       На мгновение он подумал: а не могла ли быть та незнакомая девчонка в магазине Мясником? Если убийства произошло около полудня, то девочка могла сделать это после посещения магазина, но тень странного сомнения закралась в душу, и мальчишка пожал плечами — разве может за такой милой внешностью таиться сущность убийцы и садиста?       — Ичиро? — Его окликнул мягкий и слабый голос, принадлежавший девочке его возраста. Он встрепенулся и обернулся назад — рядом стояла девочка, одетая в старое и уже изношенное кимоно тёмно-синего цвета. Ветер медленно колыхал растрёпанные медно-каштановые волосы, а тёмно-серые глаза смотрели прямо на него. — Что ты здесь делаешь?       — Просто проходил мимо, Хитоми-чан, — пожал он плечами и улыбнулся. Хитоми была его близкой подругой и такой же сиротой, как и он с Минори. Он знал многих подобных ребят — беспризорников, оставшихся без родителей и вынужденных побираться по улицам, чтобы прожить хотя бы ещё один день.       И многих из них уже не было в живых — кого-то забрал голод, а других болезни и прочие несчастья. От всех них он отличался лишь тем, что природа дала ему не раскрытый и на толику дар. Девочка же прошла мимо и остановилась рядом с ним, а затем посмотрела на оставшиеся следы вчерашнего преступления.       Ощутив слабый тошнотворный рефлекс, Хитоми отвернулась обратно и закрыла глаза, пальцами растерев глаза. В холодном воздухе витал спёртый металлический запах, — страшно даже представить было, как всё это выглядело вчера.       — Подумать только, — наконец произнесла она, когда чуточку отдышалась. — Это ведь совершила девочка нашего возраста… Столько крови… И как это не напугало её?       — Она ведь шиноби, — Ичиро глазами обвёл пространство вокруг: тесный закуток, зажатый между стен трёх домов, и постоянная тень от зданий — место само по себе довольно безлюдное, что было лишь на руку убийце. — А всех шиноби с детства учат убивать и не бояться вида крови… — проговорил он каким-то хмурым и задумчивым голосом. «Магазин находится в паре кварталов отсюда. Убийство произошло около полудня, почти сразу после встречи с той девочкой. Неужели… это была действительно она?»       — И ты… хочешь стать таким же?       — Другого выбора у меня нет. Если я хочу, чтобы моя сестра не провела остаток дней в нищете, я сделаю всё возможное, чтобы всё так и случилось. Даже если придётся стать наёмным убийцей, — Ичиро размеренно пожал плечами и выдохнул; взгляд медленно продолжал изучать место убийства — как капельки крови вились по стенам и брусчатке.       Судя по двум лужам меньшего размера, чем та, что была в углу у канализационного люка, убила она их здесь же и практически одновременно. Трупы разделывала уже рядом с люком — сливала туда всю кровь. В одной из книг Ичиро вычитал, что похожим образом разделывают животные туши — подвешивают их вниз головой, разрезают горло и спускают всю кровь, и лишь затем разделывают. Стоило бы разыскать эту куноичи — быть может, она смогла бы дать ему хоть немного полезных знаний о том, как научиться владеть чакрой? Его ровесница, а уже вытворяет такое, что все взрослые только и шепчутся об этом.       — Ичиро, ты ведь понимаешь, что Минори-чан совсем не одобрит твоих мыслей! Убийство — это смертный грех!       — Шиноби зарабатывают не только убийствами, Хитоми-чан, — как бы равнодушным голосом произнёс он и отвернулся обратно. — Минори — единственное, что осталось у меня. Я не позволю ей исчезнуть. Я заработаю ровно столько, сколько нужно, чтобы она больше никогда не болела и всегда имела хорошую крышу над головой…       От своих мыслей он отвлёкся, когда со стороны услышал топот ног и громкие речи, полные брани. Липкий страх пробежался по спине, он обернулся на Хитоми — та прижалась спиной к стене, дыхание словно застыло в горле, а глаза со страхом смотрели в конец переулка, и Ичиро, ощутив нависшее в воздухе напряжение, повернулся в ту же сторону. Рёв толпы усилился, и теперь он видел разгорячённых мужчин с топорами, молотами, ножами, мечами и копьями в руках. Они стягивались плотным строем к концу переулка, и только сейчас Ичиро понял, кто это такие — головорезы Гато. Он обернулся в другую сторону — и там уже стояла толпа вооружённых головорезов. Ичиро понял: они ищут Мясника.       — Не зря говорят… — один из них вышел вперёд и с хищным оскалом на лице взглянул на двух забившихся к стене детей, парализованных страхом, — что преступник всегда возвращается на место преступления. Первое убийство, так? Оно ведь дарит столько эмоций…       — Мы не знаем, о чём э-это вы… — дрожащим от волнения голосом проговорила Хитоми. Она вплотную прижалась к мальчику, чувствуя эфемерную защиту за его плечами. Но отдалённо понимала, что он вряд ли сумеет справиться с толпой взрослых головорезов, пусть он и был обладателем чакры.       — Хватит лгать, сучка! — оборвал её другой головорез. — Вчера вы одного нашего избили до полусмерти, а двух других убили из-за какой-то шлюшки! Что, думала, мы так просто оставим это?! — Он двинулся ближе, и люди за его спиной тронулись с места следом за ним. — Лови этих ублюдков! Пусть ответят за всё!       Адреналин резко ударил в кровь, и мальчишка сорвался со своего места, как спущенный с цепи охотничий пёс. Он подскочил к первому головорезу и ощутил, как странная энергия, которой он даже пользоваться не умел, сама по себе устремилась к костяшкам кулака. Пусть он и не знал тайдзюцу — искусство рукопашного боя, которому обучают всех шиноби, но он был уличным мальчишкой и должен был уметь постоять за себя. Кулак объяло едва различимое глазу синеватое свечение, и первый удар влетел в челюсть. Головорез пошатнулся, попятился назад, выронив из рук длинный кинжал и одной рукой держась за челюсть. Через секунду он сплюнул изо рта окровавленный зуб и с убийственными, горящими от желания разорвать этого мальца в клочья глазами уставился на него, а затем надвинулся, занося руку для удара.       Ичиро хотел было рвануть снова навстречу, чтобы уж точно вырубить этого мерзавца и попытаться сбежать отсюда, но тупая боль резко разлилась по темени. Голова закружилась, тело потеряло ориентацию в пространстве и завалилось вперёд. И последнее, что видел Ичиро, — как эти ублюдки держат Хитоми и связывают ей руки.

*******

      Он с трудом распахнул веки сквозь сбивчивый свист в ушах и почувствовал липкое тепло на своём затылке. Голова то и дело стукалась о холодные камни, рубаха цеплялась за брусчатку, и шеей он ощущал холод, исходящий от неё. Через шум в ушах он слышал звуки шагов и не смолкающий ни на минуту рёв толпы, и он осознал — его схватили, а теперь влачат по земле куда-то. Он попытался дёрнуться и расправить руки, но не смог — тугие узлы стягивали его туловище и руки, попытался крикнуть, но снова не смог — ему завязали рот, и он видел над собой безоблачное и безмятежное небо. А ещё люди — много людей — взрослые и дети. Они стоят, обступив его с двух сторон, пока его тащат неведомо куда. Головорезы не дают столпившимся пройти дальше. Грубым движением руки двое головорезов поднимают его на ноги, и теперь Ичиро увидел, куда его приволокли — эшафот. Руки связаны, кровь медленно стекает с грязной головы, и он в бессилии только и может смотреть на столбы, на которых теперь вместо крюков медленно раскачивались три петли. Казнённого вчера подростка уже не было — по-видимому, тело сбросили в море сегодня утром, чтобы освободить эшафот для новых приговорённых к смерти.       Ичиро рванулся, будто была надежда, что он сумеет разорвать путы и сбежать отсюда, но сил у него не было. Будь он шиноби, он бы с лёгкостью развязал эти верёвки, сумел бы уйти незамеченным, взять с собой сестру и скрыться отсюда как можно дальше — там, где не было бы угрозы для их жизней. И вот к чему всё пришло… Он взглянул налево — Хитоми стояла там, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту. В глазах застыли слёзы и невыразимый страх. Они пересеклись взглядами и словно инстинктивно рванулись друг к другу, но державшие их головорезы не дали им возможности подбежать друг к другу. Столпившиеся тем временем жители плотным кольцом обступали толпу головорезов. По воздуху неслись оскорбления и проклятия, кто-то пытался прорваться вперёд — к эшафоту, но тех отгоняли ударами палок и дубин. А затем те двое, что держали его с Хитоми, затащили мальчика с его подругой на эшафот. Третий мужчина, стоявший всё это время на помосте, ударил по ногам Ичиро, заставив его пасть на колени. Мальчик безмолвно оскалился и простонал, упав на колени. К глазам подступала пелена слёз, страх удушливыми объятиями сжимал душу, и он видел толпу головорезов и местных жителей. Затем вновь посмотрел в сторону Хитоми — она стояла на коленях, её тело дрожало как осиновый лист, а по обветренным щекам медленно стекали тяжёлые слёзы печали и страха перед неизбежным и жестоким концом.       — Вы должны были понимать, к чему может привести неповиновение! Вы сами подорвали наши устои! — Громкий возглас пожилого мужчины, старавшегося перекричать толпу, заставил Ичиро повернуть голову в его сторону. Низкого роста, в дорогом смокинге и с тростью в руках — несомненно, это был Гато. — Вам следовало бы понять, что есть в этой стране те, с кем шутить не следует. Я знаю, что кто-то из вас нанял шиноби для моего устранения. Я не знаю, кем были эти шиноби, но знайте, что за ваше неповиновение будут расплачиваться ваши дети!       И он кивнул стоявшим на эшафоте головорезам. Они подняли Ичиро с Хитоми на ноги, водрузили им на шеи петли. Мальчик почувствовал невиданный, животный страх. Он начал пытаться кричать, вырываться, но было уже слишком поздно — тяжёлый удар в живот заставил его скорчиться в гримасе боли. Двое мужчин подняли его на ноги, снова надели петлю. Крик толпы лишь усилился; люди начали рваться к эшафоту, разъярённые предстоящей казнью и будто вдохновлённые на борьбу после действий Мясника. Но уже ничто не имело значения — Ичиро заметил, как один из головорезов потянулся к рычагу, словно пытаясь закончить всё побыстрее, лишь бы не позволить разъярённой толпе спасти двух детей. Слёзы продолжают течь из его глаз, и приходит страшное осознание — он оставляет свою сестру совсем одну в этом огромном и чудовищно злом, несправедливом мире. Стук сердца замер в груди, Ичиро закрыл глаза, ибо понимал — вот и настал его конец. Вместе с ветром, трепавшим светло-русые колючие волосы, он ощущал дыхание самой смерти за свой спиной. И за что их судят и убивают? Только за то, что они попали под описание убийцы? Только за то, что они оказались не в том месте не в то время?       Будь проклят тот, кто обрёк их с Хитоми на смерть. Будь проклят тот, кто оставил его бедную и совсем слабую сестру в одиночестве.       Гул толпы в ушах смолкает. Слёзы жгут как огонь и режут щёки, будто ножи. Сердце пропускает финальный удар, перед глазами стелется непроглядная тьма, в которой растворяется последняя надежда хотя бы перед смертью увидеть драгоценное лицо Минори. Он что есть мочи рванулся из последних сил, с отчаянно надеждой на то, что проживёт хотя бы на минуту дольше; что вот-вот сыщется спасение, но тяжёлый удар под дых согнуться. Он рухнул на колени, но тут же почувствовал, как петля туже затянулась на шее.       Холод обдал внутренности. А затем опора уходит из-под ног, дыхание застывает в лёгких, шею сводит резкая боль, лицо искажается от мук, и всё заканчивается…