Мой наставник — Учиха Обито

      Сны Киёми — Резня клана Учиха — Детская площадка — Садистские наклонности — Пробуждение ото сна — Разговор с Джуничи — Джуничи о морали — Обсуждение преступлений — Мальчики высказывают предположения — Джуничи рассказывает о типах серийных убийц — Психологический портрет маньяка — Их мысли о нём — Кэнтаро Сайто — О его родственниках — Холера — Догадка Джуничи       Сквозь сбивчивый шёпот сна она слышала шаги и стук дерева. Сны её были мрачными и лишёнными света, словно бесстрастные грозовые тучи только начали затягивать небеса, а мир вокруг стал тускнеть. Её рука опускалась в ритме с размеренным дыханием, сердце мерно гнало кровь. Растерев сонные веки, она села на кровати и откинула в сторону своё одеяло. Ей виделся сон этой ночью — они с Саске шли по кварталу своего клана. К тому времени на улицы пала ночная тень, и люди им почти не встречались по пути. В тёмном бархатном небе уже горели звёзды, и хладная луна проливала бледно-молочный свет на всю округу. Остановились у высокого столба линии электропередач — показалось, что кто-то ещё мгновение назад сидел на самой его верхушке…       Он отнял у них с Саске всё — навсегда в памяти осталась эта ужасающая картина из детства.       Она видела вновь, как они с Саске возвращались с поздней тренировки; как в хмуром небе сияла полная и загадочная луна, а ветер доносил тревожную песнь мёртвой тишины. Они идут с Саске и жмутся друг к другу, с тревогой оглядываясь по сторонам, пока знакомый маршрут ведёт их к вратам квартала их клана. Но ни единого звука в ночном воздухе, ни единого движения — всё как будто замерло, словно во сне. За воротами перед ними стелется довольно узкая улочка — едва ли здесь сможет проехать хотя бы одна повозка, а по краям улицы мостятся двухэтажные дома и небольшие магазинчики, но нигде не горел свет. Все словно ушли, и квартал теперь выглядел тревожаще пустым. Их шаги гулким отголоском раздавались в этой гнетущей тишине лунной ночи, в глазах близнецов медленно восставала тень тревоги, которая переросла в настоящий животный ужас. Они свернули на главную улицу квартала, что широкой и длинной полосой соединяла две его части между собой. А на холодной брусчатке, залитой безжизненным и холодным светом луны, лежали в разных позах с десяток мёртвых тел их соклановцев. Мужчины, женщины, старики и дети — абсолютно все мертвы. У одних перерезаны глотки, у других колотые раны в районе сердца или брюшной полости. А ещё тёплая кровь медленно растекается по камням и застывает в глазах двух детей, узревших посмертный удел своих родственников.       Сердце в груди бешено стучит, лихорадочное помутнение неторопливо завладевает разумом. Внутренность отзывается рвотными позывами, но, с трудом преодолевая их, Киёми быстро следует за братом — к их дому. Это был высокий двухэтажный особняк главы клана и Военной полиции Конохи, выстроенный в традиционном стиле. Поднимаются на старую энгаву, разуваются и спешно заходят внутрь. Отчаянный крик смолкает в тишине. В центре груди разрастается непознанная тяжесть, и каждый шаг отзывается тревожащим отзвуком в глубинах сознания; и чувство невиданного страха затягивает их в чёрный омут. Они подходят к комнате родителей, держась за руки, и Саске открывает дверь. На полу лежит перевёрнутая ваза с цветами ликориса, тёмная кровь растекается по лакированным половицам, и мёртвый свет из окна высвечивает страшную картину посередине комнаты. Тела отца и матери лежат в лужах собственной крови, а над ними молча стоит он — Итачи. Страх окончательно перерастает в неподдельный животный ужас. Нутро скрутило от ужасающего спазма и этого зрелища, ноги потеряли всякую силу, и Киёми рухнула на колени. Кости пробила тупая боль, губы разомкнулись, и желудок исторг содержимое на старые половицы, пока удушливая тяжесть в груди только разрасталась и по щекам неторопливо катились слёзы.       Всё, что было после, — как в тумане. Они пришли в себя только через несколько дней в госпитале Скрытого Листа и только узнали, что территория клана теперь опечатана до выяснения всех обстоятельств; Третий выделил им отдельную квартиру неподалёку от центра деревни. Итачи ушёл безнаказанным, — как мог теперь судить Саске. Посланные за ним АНБУ вернулись ни с чем. Палач клана Учиха ушёл от заслуженного наказания, и в тот момент загорелась в нём эта твёрдая решимость, несмотря ни на что, однажды найти его и отнять жизнь за то, что он сотворил с ним и Киёми. Он всё чаще стал задерживаться на тренировках, отдалялся от сестры, пусть и относился к ней по-доброму, но теперь она словно была предоставлена сама себе. Иногда, чтобы развеять это чувство оставленности и гнетущего одиночества, она порой бесцельно бродила по улочкам Конохи и всегда искала детские площадки — лишь бы найти сверстников, с которыми можно было бы скрасить сегодняшний день. В один из дней наткнулась она на небольшую детскую площадку посреди одного из районов деревни, удалённого от её центра. Дома здесь в основном были старые, и жители выглядели несколько угрюмо, словно так сказывалась на них удалённость от центра Конохи.       Она шла мимо небольшой металлической ограды, понурив голову и уставившись в землю. Время, кажется, уже начинало клониться к вечеру; жар солнца нерасторопно спадал. Справа от неё тянулась низкая ограда детской площадки с двумя качелями, песочницей и старой горкой, а слева, на противоположной стороне улочки — двухэтажное общежитие. Взрослых рядом не было; ветер медленно раскачивал повешенное на верёвках постиранное бельё. Киёми подняла скучающий взгляд, обвела улицу им, пока не увидела четверых мальчишек на площадке. Они стояли у одной из качелей, и самый высокий из них, и, судя по всему, самый старший — мальчишка с длинными чёрными волосами до плеч и немного осунувшимся лицом, держал в руках за передние лапы белого кота. Его трое дружков стояли рядом, один из них сжимал в руке маленькую иголку, вероятно, от медицинского шприца и колол кота в живот. Несчастное животное неестественно выворачивалось в руках маленького живодёра, громко кричало, но это только забавляло мальчишек. Злость вскипела в Киёми; она обошла ограду и зашла на площадку. Какое-то странное помутнение овладело её разумом — не говоря даже ни слова, она подошла к мальчишкам, которые так сильно были увлечены истязанием кота, что не заметили подошедшую к ним девочку. Она грубо оттолкнула того, что тыкал иголкой в несчастное животное, переступила через него и теперь стояла лицом к лицу со старшим. Двое других даже понять ничего толком не успели; Киёми со злости пнула этому мальчишке между ног с такой силой, что он мигом выпустил кота из рук и пал на колени, держась руками за пах.       Но этого было мало — Киёми грубо пнула его ногой прямо в лицо, отчего мальчишка упал на спину. Он переваливался с бока на бок, слёзы текли по его щекам, он что-то жалобно причитал себе под нос. Киёми наступила ему на живот и внезапно почувствовала едва заметное… удовлетворение от криков этого живодёра. От его слёз и причитаний, от того, как ему было больно. Она уселась ему на грудь, одной рукой грубо схватила за воротник футболки, потянула на себя и оторвала голову от песка. Вторую отвела назад и ударила мальчишку в глаз. Он застонал от боли, и Киёми как в забытьи продолжила бить его, пока трое других не отошли от произошедшего — они набросились на неё сзади, схватили за руки и стащили с него. Она грубо вырвалась из их хватки, и это странное помутнение понемногу начало отпускать её.       Тот, которого она только что избила, поднялся на ноги, отряхнул свою одежду от пыли и песка и двинулся прямо к девочке с поднятой рукой, сжатой в кулак.       — Нет, стой, это одна из последних Учиха! — перед ним встал другой мальчишка. — Если пальцем тронем её — нам здорово влетит!       — Да мне плевать! — гаркнул предводитель их компашки. — Нехрен лезть куда не просят!       — Ну стой же ты, ну! Третий Хокаге нам головы открутит, — ответил тот и посмотрел на Киёми. Девочка хранила леденящее молчание, но взгляд её выдавал решимость. — С клановыми лучше вообще не связываться, только проблем куча будет.       Они ушли, браня Киёми всеми нецензурными словами, которые только знали, но та словно не слышала их. Она стояла посреди опустевшей площадки под нещадными лучами дневного солнца, ветер медленно трепал расплетённые волосы и холодил бесчувственное лицо. Лёгкая и в то же время приятная слабость прошила тело, и впервые с той ночи она ощутила себя такой умиротворённой, словно ничего этого не происходило, и их с Саске родители были живы, а Итачи остался заботливым старшим братом, а не безжалостным чудовищем, истребившим собственный клан.       Нерасторопно выдохнув, она отправилась дальше куда глаза глядят. Мышцы сводило от недавнего напряжения, ноги и руки ощущались слабыми, словно сделанными из ваты. Странная и немного неказистая улыбка блуждала на её лице — ей действительно было приятно наказывать этого живодёра за издевательство над животным; казалось, что с его болью ушла боль собственная, и впервые за долгое время с той самой ночи Киёми позволила себе улыбнуться так, как будто с плеч её пала непомерно тяжёлая ноша, но теперь она была абсолютно свободной и чувствовала невыразимую лёгкость в душе и теле. Но всё же что-то странное и отторгающее было в этом. Она остановилась посреди пустой улицы, оглянулась по сторонам — рядом никого не было, и какое-то чувство самоотвращения медленно закралось в её душу. Нет. Неправильно это. Никто не должен получать удовольствие от чужих страданий, пусть порой эти страдания, эта боль более чем заслуженная.       От прежнего удовольствия и умиротворения теперь словно не осталось и следа, осталось лишь чувство бесконечного отвращения перед собственной натурой. Но как бы ей хотелось, чтобы на месте этого мальчишки-живодёра был уже Итачи…       Она проснулась, когда шум извне вырвал её из пелены сновидений. Это исступлённое и странное наваждение держало власть над ней несколько секунд, пока, наконец, Киёми не растёрла слипающиеся глаза и уставилась на источник шума, разбудивший её — Саске. Он стоял у двери в ванную комнату, в одних лишь шортах, без повязки и футболки, которые уже были привычны для его внешнего вида. Он ничего не говорил, настойчиво стучал в запертую изнутри дверь, но взгляд его и мимика напряжённого лица выдавали чувство злости, овладевшее им. Киёми несколько секунд смотрела на эту странную картину, затем бессильно завалилась обратно на мягкие перины. Сухие волосы разметались по подушке, кожа ощущалась слегка шершавой и жаждущей хоть немного влаги. А уставшие глаза медленно обводили пространство. Их номер был трёхместным с одной ванной комнатой и общей спальней, к которой примыкал балкон. Обои были новыми — чувствовался лёгкий запах клея, который ещё не успел выветриться до конца. По-видимому, ремонт проводили не так давно. Их кровати стояли в ряд у стены, разделённые небольшими тумбочками с зеркалами. Напротив — большой комод и настольная лампа. Это совсем не было похоже на просторное убранство их квартиры в Конохе. Стены без плинтусов производили какое-то давящее чувство, и Киёми отвернулась в сторону балконной двери. Через распахнутые окна в комнату вливался свежий ветерок. Окна номера выходили на теневую сторону дома, потому здесь было немного прохладнее, чем с другой стороны дома.       — Открывай. Ты уже целый час торчишь там, — скрипучий голос Саске заставил Киёми вздрогнуть от неожиданности; она повернулась обратно. — Открывай, Ивасаки, пока я не выломал эту чёртову дверь.       Несколько секунд висела напряжённая тишина. Саске от злости сжал руку в кулак, негромко вздохнул, обводя глазами пространство комнаты, но словно и не замечая проснувшуюся сестру. Киёми с лёгким чувством раздражения смотрела на своего брата, а тот принялся вновь молотить ладонью по двери, пока не раздался щелчок замка и ручка не повернулась вниз.       — Будешь потом объяснять Какаши-сэнсэю, почему администратор предъявил такой огромный счёт, — Джуничи легкомысленно улыбнулся, проходя мимо стоявшего у косяка Саске. Он был одет в свою футболку и серые штаны, его кофта лежала на изголовье незастланной кровати. Саске от злости прикусил губу и пробормотал себе что-то невнятное под нос, зашёл в комнату и закрыл за собой дверь.       Джуничи громко и надменно фыркнул, едва услышав, как закрылась дверь за ним. Он прошёл к своей кровати, уселся на её край и завалился на спину, раскинув руки в сторону. Странное умиротворение царило на его лице — будто он был чем-то глубоко удовлетворён — и Киёми заметила это. Она пристально смотрела на него, но тот просто лежал на месте с блаженным выражением лица, словно ничто уже вокруг не имело для него значения, и сознание его находилось далеко за пределами реальности. На мгновение Киёми подумала, что он больше так похож на мертвеца, и только размеренное, едва слышимое дыхание выдавало в нём признаки жизни.       Он лежал, не моргая, уставившись в потолок. Перед глазами всплывали лица убитых — искажённые, обезображенные, мёртвые. Он отмечал детали: положение тела, направление удара, характер травм. Вот жертва — с вырезанными половыми органами, распоротым животом и внутренностями наружу. Кровь. Фрагменты кишечника, фекалии. Но не было в Джуничи и толики крохотного сочувствия к невинно убитому ребёнку — только холодная, механическая фиксация на следах травм. «Но в какой момент они понимали, что им не суждено прожить этот день?» — губы его чуть заметно дрогнули, и аналитический, холодный интерес отразился в темнеющих глазах мальчика. «А эти… Пусть они и дальше дрожат от одного лишь вида старых фоток. Пусть изображают праведный гнев. Так даже интереснее…» — он оборвал свои мысли и медленно выдохнул. Единственный интерес в этом деле — только личность убийцы, а всё остальное — абсолютно вторично и не представляет интереса для исследования. И что в этом процессе так могло взбудоражить маньяка — страх жертвы перед смертью или болью? Когда именно в глазах меркнет жизнь, а тело перестаёт сопротивляться? Есть ли разница между человеком и животным в этот миг? Он размеренно выдохнул — профессия шиноби в таком случае действительно даровала определённые привилегии. Работа шиноби действительно была удобна. Смерть здесь — инструмент. А для любой работы достаточно одного, верно подобранного.       — Эм… Джуничи? — Его взгляд скользнул в сторону голоса — Киёми лежала на своей кровати, подложив под локоть подушку. Непричёсанные волосы свисали на плечи, кончиками едва касаясь мягких перин. — Ты же вроде как умный, да? Я тут… поинтересоваться хотела насчёт кое-чего, — выдавила она робким голосом. Джуничи не отвечал ей — он принял сидячее положение и с каким-то равнодушием уставился на неё. — И-извини, если отвлекла…       — Ничего такого, Киёми-чан. Если хочешь что-то узнать — смело спрашивай. — Равнодушие на его лице вмиг сменилось дружелюбным выражением, а на губах медленно расползлась мягкая улыбка, но что-то в ней было… инстинктивно отторгающее, вызывающее некую тревогу, будто это не искреннее чувство, а лишь маска, таящая за собой нечто темное и пугающее. Он протянул руку к тумбочке и взял в неё карандаш с блокнотом. Усевшись на краю кровати и свесив ноги вниз, он уставился на девочку, будто врач на своего пациента. — Итак, Киёми-чан, что тебя беспокоит?       — Ну… понимаешь… — Чувство странной неуверенности овладело ею — стоило ли ему рассказывать о своих переживаниях и странных мыслях, которые порой посещают её разум всё чаще и чаще. Она могла бы поделиться ими со своим братом, но, кажется, Саске отдалился от неё так далеко, что его уже не волнует ничего, кроме постоянных тренировок. — В общем, у меня есть подруга, и она говорит, что ей иногда приходят странные мысли… — Девочка на мгновение смолкла, обдумывая, что ей следует сказать. — И… как бы это сказать? Она говорит, что иногда ей хочется просто взять и ударить кого-то, а то и вовсе убить. Животное там какое-нибудь. А потом она говорит, что представляет, как мучает человека, который сделал ей очень больно. Но эта мысль её пугает. Ты же вроде как разбираешься в этом? Можешь дать совет?       — Садистские фантазии, значит… — задумчиво протянул он. Джуничи отложил блокнот с карандашом в сторону, сложил руки перед собой, словно погружаясь в раздумья. Его лицо как-то медленно и неестественно перекосила странная ухмылка — ему хватило одной фразы Киёми, чтобы понять, что речь она вела о себе, а не о какой-то подруге, но всё же виду подавать он не стал. — Понимаешь ли, Киёми-чан, садизм, и в частности в отношении животных — так называемый «зоосадизм» — для ребёнка, чья психика проходит процесс формирования, является способом выплеснуть свои негативные переживания. Сначала это просто мысли, но затем они плавно перетекают к непосредственным действиям. Возникают чувства лёгкости и эйфории, энергии в груди — появляется желание выплеснуть жестокость. Мысли такие появляются не сразу — у мальчиков, к примеру, они приходят во время полового созревания, но с учётом определённых обстоятельств могут появиться и раньше. Ведь знаешь — в формировании личности ребёнка весомую роль играет социум, его семья, родители и окружение. Представим ситуацию: семья из трёх человек. Отец — алкоголик, мать — робкая и пугливая женщина, и у них растёт сын. Отец-пьяница часто срывает свою злость на жену и сына. У такого ребёнка постепенно начинает формироваться чувство ненависти и отвращения к другим женщинам, ведь в них он видит мать, которая не смогла защитить от побоев отца. Травмы на психологической почве постепенно приводят к формированию у этого ребёнка сильнейшего чувства мизогинии. Он начинает ненавидеть женщин настолько, что порой это перерастает в идею избавить общество от таких… «падших» женщин. На деле же — в нём играет чувство детской обиды на мать. Верно сказать, что каждый человек — это калейдоскоп событий собственного прошлого.       Киёми ощутила лёгкое смятение, перемешанное с чувством непонимания и некоего отвращения к самой себе — к тем мыслям, что приходят ей в голову. От тех образов, которые она представляет. Как мучается тот человек, который убил всех этих ребят, как он страдает за всё, что сотворил. Было бы такое действие справедливым к нему? Возможно. Но сумела бы она перейти эту тонкую грань и позволить себе творить такое с этим… человеком, пусть он и заслуживал этого, как никто другой? Киёми и сама не могла разобраться в этом вопросе. Она кто угодно, но только не истязательница, получающая наслаждение от чужих страданий, пусть и вполне заслуженных.       — …в случае с твоей подругой, — как ни в чём не бывало будничным тоном продолжал Джуничи, — подобного рода фантазии не возникли на пустом месте. Есть в её прошлом некто, причинивший ей боль. Фигура, вероятно, мужского пола — отец, брат или дядя, не так важно. Предположим, что отцовская фигура в жизни твоей подруги не принимала весомого участия — отец был сам по себе замкнутым либо занятым человеком, поэтому, думаю, твоя подруга испытывала сильные чувства по отношению к своему брату — как к ещё одной близкой мужской фигуре в своей жизни. Ты говорила про то, что этот человек причинил ей много боли. Вот и корень всех проблем. У девочек, как у мальчиков в отношении матери, также формируется определённый комплекс привязанности и влечения, но уже к отцовской фигуре или к персоне, которая заменяет отца. Однако окружающие факторы, такие как обстановка внутри семьи, взаимоотношения с другими её членами и, в конечном итоге, причинение боли, ведут к трансформации этого комплекса привязанности в садистическое расстройство. Человеку начинает нравиться калечить других, эти ощущения заставляют его чувствовать небывалую эйфорию, но его подсознательный выбор жертв связан с тем, кто искалечил его психику. Ему хочется, чтобы страдал тот, кто сделал его таким. Это банальное проецирование образа мучителя на жертв.       — Но… как с этим справиться? — голос девочки едва дрогнул от подкравшегося волнения, и страх медленно затягивал душу — неужели настолько всё запущено, что она в шаге стать таким же… чудовищем, как тот, кого они ищут? — Это ведь можно вылечить — препаратами какими-нибудь… или операцией?       — О, конечно, можно, но зачем? Это ведь часть тебя… — говорил он так спокойно, что Киёми инстинктивно почувствовала что-то неладное в этой фразе.       — Но ведь это… неправильно…       — Однако, следует уточнить, что некоторые люди ввиду своей генетики навсегда останутся такими, если вовремя не принять меры, — спокойно произнёс Джуничи, медленно болтая ногами. Его кулаки едва сжались, а лицо вернуло прежнюю безучастность. Он даже не моргал, когда говорил с Киёми, и слова её будто ничего не значили для него. — Генетика и наследственность играют далеко не последнюю роль в формировании личности человека. Человек с течением жизни сам может стать социопатом в виду своего окружения и событий, которые происходили с ним в жизни. Либо же предрасположенность к этому «расстройству», как любят это сейчас называть психиатры, закладывается на генном уровне. Проводившиеся в этой области исследования доказывают существование нейробиологической дисфункции головного мозга у таких людей — они не способны к эмпатии и имеют очень низкую склонность к сопереживанию, не могут привязываться к другим людям и не чувствуют таких сложных эмоций, как раскаяние, к примеру, — едва заметная ухмылка промелькнула на лице мальчика, словно эти слова из прочитанных когда-то научных статей вызывали у него только презрение. — Их мозг, нервная система устроены по-другому, и в совокупности с факторами детства, наследственности и среды формируется то, что некоторые умники поспешили окрестить «антисоциальным расстройством личности». Людей с этим диагнозом принято называть «психопатами».       — Нейро… био… чего? — Киёми с трудом могла произнести малознакомые и сложные слова, которые она слышала впервые в жизни.       — Нейробиологическая дисфункция, Киёми-чан. Если говорить упрощённым языком, нейробиология — наука, которая изучает принцип работы и функционирование головного мозга и нервной системы, и в частности их болезней. А дисфункция — это нарушение какой-либо деятельности, — произнёс он размеренным и менторским тоном. — Я имел в виду, что мозг психопата сам по себе устроен так, что психопат не может испытывать те же ощущения, что и обычный человек. А вот социопат — может.       — А кто такой социопат? И в чём разница между ним и этим… психопатом? — поинтересовалась девочка.       — Некоторые современные исследователи считают, что социопат и психопат — синонимичны друг другу. Ты ведь знаешь, что такое «синоним»? — спросил он у Киёми. Учиха безмолвно кивнула. — Так вот, в определённом смысле это так — оба игнорируют «социальные нормы», — он произнёс последние слова с желчью, словно в нём они вызывали искреннюю неприязнь. Киёми невольно дрогнула от этой интонации. — Но ключевые отличия начинаются уже с формирования этого якобы «расстройства»: у психопата оно формируется из-за генетики, а у социопата приобретается со временем. Психопаты более хладнокровны и практически не проявляют эмоций, но способны имитировать их. Социопаты — наоборот, зачастую очень импульсивны и эмоциональны, их куда легче спровоцировать, чем психопатов. Психопаты не способны на искреннюю привязанность, хоть и могут также имитировать её и даже заводить семьи. Социопаты тоже, но они могут измениться под воздействием этого фактора, а психопаты — нет. Психопаты не могут переживать или нервничать, а социопаты — могут. Именно это зачастую останавливает их или запускает процесс трансформации.       Он замолчал — смысла рассказывать больше не было, и Джуничи усмехнулся про себя — она вряд ли поняла хотя бы половину из того, что он ей рассказал. В Академии не дают тех знаний, которые черпал он в книгах по психиатрии и психологии. В этом было его преимущество над остальными в деле, в котором теперь они принимали участие, — он был ближе, чем кто-либо из них, ко всей подноготной убийцы. А ведь познания в психологии человека зачастую могут оказаться очень даже полезными во время миссий.       — А… Как ты относишься к этому? — внезапно спросила Киёми, и Джуничи вновь повернулся к ней. Она сидела на краю кровати в своей ночнушке и медленно причёсывала спутавшиеся волосы. — Ты правда считаешь, что эти психопаты никогда не перевоспитаются?       Несколько долгих секунд он смотрел на неё настолько пристально, что Киёми невольно поёжилась и медленно отвела взгляд в сторону. Выражение его лица начало неторопливо меняться — исчезла всякое дружелюбие, теперь была лишь мрачная задумчивость и блеск едва скрытого презрения к персоне Киёми. Учиха сконфуженно глядела в сторону, лишь бы не пересекаться с ним взглядами — не Джуничи это был, а кто-то другой. Или же это был он — настоящий он, тот, которого они видели в ресторане, когда Какаши показал им фотографии с жертвами убийств? Она не желала верить, что этот улыбчивый и беспечный мальчишка, каким он был ещё пару дней назад, в действительности теперь во многом напоминал тех, о ком только что рассказывал — неужели он тоже лишён сопереживания и ему совершенно не жаль зверски убитых детей? Она хотела верить и думать об этом, но сердце подсказывало, что даже в душе самого близкого человека может таиться сумрак.       — А знаешь, я считаю, что общество склонно вешать ярлыки психопатов и социопатов на всех ему неугодных, кто просто не гнётся под общую мораль или повсеместный закон. Зачем тебе чужие принципы, навязанные волей, если у тебя есть свои собственные? — наконец произнёс он вкрадчивым и пробирающим до дрожи голосом; Киёми на мгновение показалось, что по её спине пробежал лёгкий холодок — он говорил это бесчувственным и равнодушным голосом, и взгляд его изменился — словно остекленел, как глаза куклы. — Всё, что я тебе сейчас рассказывал, — сухие выжимки из научных статей. А реальность куда проще: всякая нравственность и мораль была изобретена человечеством, чтобы лишать сильных их привилегий в пользу слабых, и закон исторический ниспровергает эту чушь. Как докажешь ошибочность взглядов какого-то человека, если он шиноби, который погиб во время исполнения данной ему миссии? Если тот, кто убил его, днём — любящий отец, муж и примерный семьянин, а ночью — хладнокровный убийца, устраняющий абсолютно всякого врага своей деревни. Вот, он способен любить своих близких, но в умении отнимать жизни равных ему нет, и он не способен сострадать. Понимаешь ли? Нет в нашем мире невинных и виновных — есть только живые и мёртвые. Судьи и подсудимые. Все считают, что психопаты зачастую становятся убийцами, так как у них напрочь отсутствует сострадание, вот только все эти учёные и простые люди забывают о том, что их города и деревни существуют благодаря таким вот «психопатам» — как думаешь сама, Киёми-чан, сколько людей замочил Хаширама Сенджу, чтобы построить Коноху? А сколько народу полегло из-за Воли Огня? Сколько людей прикончил Намикадзе Минато, чтобы могла процветать Коноха? Вот теперь-то видишь разницу? Кто-то просто пресмыкается перед навязанной моралью, а кто-то переступает через неё и навязывает свою собственную мораль и собственные принципы. Одним отведена роль создавать свои собственные принципы, а другим — пресмыкаться перед навязанной чушью вроде морали или справедливости… Одни ведут, другие ведомы. Одни используют, другие будут использованы. Вот и решай теперь, кем будешь ты сама: станешь пресмыкаться или заставишь пресмыкаться других перед тобой.       Безмолвие вновь воцарилось в комнате — Джуничи расслабленно развалился на кровати, свесив одну ногу вниз, а Киёми в некой нерешительности и задумчивости отвела взгляд в сторону окна. Какой-то странный и до непонимания слабый мандраж ударил по телу, а воспалённый и вдумчивый взгляд медленно скользил по комнате в надежде зацепиться хоть за что-то. Слова Джуничи заставили что-то всколыхнуться в душе девочки — все эти слова, его отчуждённое поведение и равнодушие Джуничи к жертвам породили в ней некоторые сомнения и мысли о том, не является ли он сам таким же — бездушным, не способным чувствовать сопереживания и вины, не умеющим привязываться к другим людям; не способным даже испытывать простейшие эмоции, и вместо этого имитирующим их? Но говорить с ним ни о чём уже не хотелось — она дождалась, когда Саске выйдет из ванной комнаты, взяла с собой одежду и закрылась в комнате. Она подошла к раковине умывальника и взглянула на собственное отражение. Бессонница и утомление начинали брать своё: ей казалось, что черты лица слегка вытянулись, а бледно-молочная кожа только подчёркивала лёгкие затемнения под глазами от недосыпа. Иногда она чувствовала, как странное помутнение находит на ей разум; ощущала, как ей сейчас же хотелось выместить всю злость на первом попавшемся под руку человеке.       Она зачерпнула в ладони холодной воды и ополоснула лицо, неторопливо выдохнула — вода смыла всё это иррациональное смятение и непонимание, порождённые словами Джуничи. Закончив все водные процедуры, она переоделась в свой привычный наряд — чёрную футболку и белые шорты. Киёми усмехнулась — даже так она подражала Саске. Она причесала волосы и оставила их расплетёнными — так ей всегда нравилось больше. И лишь после вышла из комнаты. Её брат и напарник сидели на своих кроватях в полной тишине, и Киёми не осмелилась нарушать её — оставалось только дождаться Какаши-сэнсэя…

*******

      — Давайте приступим к главной теме, — размеренно сказал Какаши, как только ученики расселись вокруг небольшого кофейного столика, заваленного фотографиями жертв и мест преступлений. Саске смотрел с омрачением, Киёми — с глубокой печалью, и лишь взгляд Джуничи вновь не выражал каких-либо чувств к жертвам; ему вновь было просто плевать. — Официально серия началась шесть лет назад. На данный момент на счету убийцы тридцать две жертвы. Он не оставляет на месте преступлений улики, которые могут указать на него более… точно. Нескольким свидетелям удавалось дать описание внешности предполагаемого убийцы, но показания разнятся от свидетеля к свидетелю.       «Именно, — мысленно сказал Джуничи, — он специально может менять внешность — отращивать волосы, наоборот, стричь их или даже красить, чтобы пускать юстицию по ложному следу. И он прекрасно заметает следы: ни одной улики за шесть лет. Сказывает опыт работы в юстиции. А зная всю внутреннюю кухню, он без труда находит способ сбить следствие с верного следа. Кем бы он ни был, он чертовски хорош, но я всё же куда покруче. А он будет первым…»       Редко что могло пойти в соответствии с чаяниями, — признавался себе Джуничи, — ибо на долгосрочное планирование он не был способен, к сожалению для себя. Но сейчас у него была возможность проявить себя во всей красе и, прежде всего, доказать самому себе то, что так долго преследовало его. Мысль, которая так часто навещала его разум и не желала исчезать, как бы он ни старался. Он не испытывал никаких чувств к убитым — ни презрения, ни сопереживания, ему было просто всё равно, интерес же вызывал тот, кто убил их. С бездушным лицом он вглядывался в образы, которые вызвали бы отторжение у любого нормального, сострадающего человека, но только не у него. Характер запечатлённых травм и даже позы жертв многое говорили о характере убийцы и его психологических комплексах. В детстве он вполне себе мог быть обычным ребёнком, но окружение, в котором он рос, и отдельные события могли бесповоротно повлиять на его психику. Между мыслями об этом до свершения самого преступления находится очень тонкая грань.       — …и всё же недавно убийца допустил просчёт — на теле двадцать восьмой жертвы были найдены седые волосы. Уже это позволяет определить примерный возраст маньяка, — говорил Какаши-сэнсэй.       «Пятьдесят-пятьдесят пять лет. Этому предшествует период возраста, когда активно начинают формироваться сексуальные перверсии. От безобидного на первый взгляд вуайеризма до гомицидомании и падерозии — один шаг. Всю жизнь до этого шла только подготовка почвы, а вот будучи взрослым мужчиной, он был полностью неудовлетворён интимной жизнью с женой. Зато всё чаще начал замечать влечение к детям допубертатного периода, — мельком отвлекаясь на слова Какаши, рассуждал Джуничи. — Сначала вполне мог вести жизнь вуайериста — тайком подглядывал за жертвами в общественных банях, к примеру. Но затем что-то заставило его совершить нападение на первую жертву. И вот тогда-то он ощутил по-настоящему сильное возбуждение, в сравнении с которым меркло абсолютно всё…»       — …но за шесть лет ни одной зацепки и улики, которая могла бы более точно указать на предполагаемого преступника. Возможно, в прошлом он имел опыт работы в юстиции или в данный момент является её работником.       — Но может ли быть такое, что он — бывший шиноби? — сказал Саске.       — Сильно сомневаюсь на этот счёт, — сказал Джуничи. — Посуди сам: будь он шиноби — он бы просто запечатывал тела в свиток и забирал с собой. Но он оставляет их на месте убийства. Он хочет, чтобы о нём узнали. Он периодически возвращается к ним, чтобы пережить чувства, которые испытал во время убийства.       Глаза Саске недобро сверкнули; он слегка поджал губы и пристально уставился на Джуничи.       Джуничи нагло ухмыльнулся ему в лицо.       — Видишь ли, есть теория, которая гласит, что глубоко в душе преступник сам желает, чтобы его поймали. Так что я отказываюсь верить, что маньяк является бывшим шиноби. Он бы мог просто забирать трупы с собой, а не оставлять их там, где совершал преступления, — расслабленное выражение медленно застывало на бледном лице мальчика, но глаза его по-прежнему источали бесчувствие и равнодушие. — Я отказываюсь верить, что он, будучи шиноби, так просто оставляет тела, которые всё же могут привести следствие к его настоящей личности.       — И как это приведёт нас к нему? Он не оставляет ни одной улики. Или ты внезапно нашёл то, что не могли найти до тебя опытные сыщики? — Саске с некой издёвкой в глазах смотрел на собеседника. — Охотно «поверю», что ты вдруг оказался лучшим сыщиком на свете.       — Насчёт этого прав, — сказал Джуничи и ухмыльнулся. — Просто у меня есть то, чего нет у этих сыщиков из юстиции. У меня есть познания в психологии и психиатрии.       — И, стало быть, у тебя уже есть определённые психологические зацепки? — сказал Какаши.       — Да, сэнсэй. Но давайте начнём обо всём по порядку, — расслабленно ответил Джуничи.       Он ближе подсел к столу, сплетя пальцы рук в замок, и подложив под себя скрещенные ноги. И начал говорить:       — Стоит начать издалека. От серийных убийств следует отделять заказные убийства, ритуальные, совершённые во время боя или массовые. Серийный убийца — человек, совершивший целую серию актов гомицида — убийства людей, разделённых по времени более чем на месяц. Мотивацией служит патологическое желание удовлетворить свои потребности, иногда в особо извращённой форме. Например, один из наиболее встречающихся мотивов — гомицидомания — непреодолимое влечение к убийствам и получение удовольствия от самого процесса причинения боли — садизм. Каждого серийного убийцу можно отнести к определённому типу — территории, в пределах которых осуществляется выбор жертвы и её устранение, а также мотиву и организации преступления. По территории серийные убийцы разделяются на «локальных» и «странствующих». Локальный тип орудует в строго обозначенной географической области — будь это город или отдельно взятый его район. Странствующий тип совершает преступления в разных местах, будь то города в одной провинции. Как правило, он имеет работу или ремесло, тесно связанное с передвижением. Например, странствующий торговец или караванщик. Теперь же к мотивам. Первый тип маньяка — «властолюбцы». Ими движет желание утвердиться за счёт беспомощности своей жертвы и полного контроля над ней, чтобы компенсировать свою неполноценность. Зачастую страдали или страдают от разного рода дисфункций. Близкий к ним тип — гедонисты. Они совершают преступления ради получения удовольствия от мучений жертв, иначе говоря, мотив совершения — садизм. Третий тип — это психотики. Являются людьми, страдающими тяжёлыми психическими заболеваниями — вроде параноидной шизофрении, которая способна вызывать галлюцинации, толкающие человека на совершение убийств. Следующий тип — это миссионеры. Они считают себя судьями или линчевателями, которые очищают мир и общество от неугодных им людей — мужеложцев, проституток, алкоголиков и наркоманов, людей другого этноса или культуры… Меркантильный тип серийных убийц преследует цели наживы; но стоит сказать, что иногда с этим могут совмещаться другие мотивы. Маньяк может испытывать фетишизм к органам жертв или их вещам.       Он замолчал и внимательным взглядом прошёлся по разложенным на прозрачной стеклянной столешнице фотографиям. Ветер неспешно колыхал занавески на окнах, и в комнату вливался приятный холодок с улицы. Не сводя взгляда с фотографий и чувствуя глубоко в душе некое удовлетворение, он вытащил из кармана штанов шоколадку, быстро снял обёртку и надкусил плитку. И в этом полном, несколько напряжённом безмолвии Джуничи слышал только стук собственного сердца, а мысли вспыхивали одна за другой. Верны ли его догадки? Или убийца сумел обвести вокруг пальца даже его, несмотря на обширные познания в области судебной психиатрии и психологии? Он отмахнулся от этой мысли столь же стремительно, сколь она возникла в его голове — этот идиот Саске никогда не будет впереди него в этом аспекте.       — Шестой тип — аутофаги, или, проще говоря, каннибалы. Совершают убийства с целью употребить мясо жертв в пищу, но тут стоило бы добавить, что некоторые маньяки других типов могут также совершать акты людоедства или, как я говорил, испытывать фетишизм к органам жертв или их вещам. Но вообще, если так посудить, серийного убийцу сложно отнести к одному конкретному типу. Так, властолюбцы зачастую являются гедонистами. А по методу совершения преступлений убийцы делятся на «организованных» и «дезорганизованных». У первых есть чёткий план выслеживания жертвы и её устранения. Если план даёт осечку, они способны отложить его исполнение и приступить к поискам новой жертвы. Они стараются скрыть все улики, имеют интеллект «выше среднего». Носят маску нормальности и кажутся примерными членами общества, не страдают тяжёлыми психическими заболеваниями, но имеют глубокие расстройства личности вроде психопатии. Теперь дезорганизованные. Обычно страдают тяжёлыми психическими заболеваниями — вроде расстройств шизофренического спектра или диссоциативным расстройством идентичности, которое популярно называть «раздвоением личности». Как правило, уровень интеллекта весьма низок, являются маргинальными личностями, плохо адаптированы к социуму. Улики не стараются скрывать. Убийства чаще всего совершаются в состоянии аффекта, и они не способны осознавать своих действий.       Переводя дух после непродолжительного рассказа, он выпил немного воды из стакана, стоявшего всё время рядом с ногами, и от скуки уставился в потолок.       Киёми, сидевшая по левую сторону от Джуничи, несколько секунд смотрела на мальчишку, а затем медленно отвела глаза в сторону. Окончательно она теперь понимала, что этот мальчик действительно не так прост, как кажется. Что, несмотря на постоянные проигрыши в спаррингах и посредственные оценки, в действительности его познания о мире намного превосходили то, что знали они с Саске. Чувство странного стыда внезапно закралось ей в душу: а не понял ли Джуничи, что в их утреннем диалоге говорила она не о какой-то подруге, а о самой себе? Одно лишь она не могла понять — какой же ребёнок может испытывать такой сильный интерес к вещам, в которых далеко не каждый взрослый может разобраться? Почему он, с таким неординарным складом ума и выдающимися интеллектуальными способностями, решил посвятить себя ремеслу шиноби? Ведь с таким интеллектом он мог бы пойти действительно далеко.       Саске сидел точно напротив него и сейчас видел, как на обычно безучастном в последнее время лице теперь царила лёгкая задумчивость и какое-то странное умиротворение. В первые годы обучения в Академии он всегда казался странным, потом, кажется, со временем этот дурак начал казаться беспечным идиотом, но сейчас он выглядел и вёл себя прямо противоположно, и, как теперь оказалось, знал он намного больше, чем могло бы показаться на первый взгляд. Саске несколько устало мотнул головой и пальцами потёр переносицу, чувствуя где-то глубоко внутри лёгкое раздражение то ли от одного лишь присутствия Джуничи, то ли от того, что недооценивал интеллектуальные способности Ивасаки, превосходящие его собственные. И всё же где-то там, внутри, он не мог не отметить, что сейчас познания Джуничи в этой области как никогда ценны для их команды. Одно лишь интересовало Саске: понимал ли этот небрежный дурак при своём интеллекте и познаниях в психиатрии о том, насколько он сам по себе тронутый на голову?       «Должен признать, теперь познания Джуничи для всей нашей миссии могут оказаться очень ценными, — Какаши мысленно похвалил своего ученика. — Но всё же… Странное с ним что-то творится. Не могло ли это равнодушие быть показным, некой защитной реакцией психики на столь ужасающую картину, или он действительно не способен сопереживать и чувствовать эмпатию к другим людям?» Его взгляд несколько секунд сфокусировано смотрел на Джуничи, делившегося с ними своими познаниями о серийных убийцах, а затем долго блуждал по фотографиям жертв. Большинству из них не было и пятнадцати, и даже он, закалённый в смертельных сражениях шиноби, испытывал искреннее сочувствие к детям, погибшим такой страшной и мучительной смертью. А мальчику, кажется, было глубоко наплевать на оборванные жизни.       — Итак, — наконец произнёс Джуничи, оборвав долгую тишину между всеми собравшимися, — давайте переходить непосредственно к «главному действующему лицу». Условно назовём его «М» — от слова «маньяк». М относится к локальному типу — все убийства совершены в столице и её окрестностях. Организованный тип — он заранее знакомится с жертвой, рассказывает ей легенду, которая носит бытовой характер и не затрагивает какие-либо аспекты личности жертвы, затем заводит в безлюдное место и устраняет. Алгоритм действий: сначала нападение сзади, оглушение ударом молотка по голове или временная асфиксия с помощью верёвки, затем непосредственное убийство, имитирующее половой акт. Использует нож, возбуждение достигается путём нанесения колотых и резаных ран на теле жертвы — ярчайшее проявление пикеризма, девиации, при которой удовлетворение достигается путём нанесения колотых ран или обычных уколов партнёру. Зачастую продолжает совокупление с уже мёртвыми телами или наносит им повреждения — проявления вампиризма и труположества. У многих жертв мужского пола отсутствуют органы репродуктивной системы — это говорит об определённом фетишизме. Мальчики, вероятнее всего, выступают в роли «символа» — он вымещает на них свою злость за собственную дисфункцию. Ещё одна характерная черта — множественные повреждения зубочелюстного аппарата и ослепления жертв. Возможно, у него проявляются или проявлялись некоторые симптомы шизоидного расстройства личности, вследствие чего он не уверен в себе, замкнут и боится взгляда жертв, поэтому и предпочитает ослеплять их перед убийством. Страдает эректильной дисфункцией, имеются в этом плане проблемы с противоположным полом; в детстве наверняка страдал недержанием, возможно, также являлся зоосадистом — вымещал свою злость на животных. В более зрелом возрасте началось формирование его извращённых сексуальных комплексов — сначала это были сексуальные фантазии, затем акты вуайеризма и мастурбации. В определённый момент своей жизни обнаружил достижение удовлетворения при виде свежей крови, то есть проявилась гематолагния, а также при страдании партнёра — это уже активная алголагния. М не страдает тяжёлыми психическими заболеваниями. Прекрасно контролирует свои действия и процесс убийства — характер травм говорит о том, что он рассчитывает силу удара, чтобы жертва дольше оставалась в сознании и дольше страдала. Всегда следит за тем, чтобы не вымазываться в крови. Использует средства контрацепции — этим объясняется отсутствие следов генного материала. Но при этом является психопатом — эгоцентрист, лжец, манипулятивен по своей натуре, склонен к мании величия, неспособен к раскаянию, состраданию и эмпатии, выражает поверхностность эмоциональных реакций. В настоящей жизни у него, вероятнее всего, имеется семья — жена и дети. Думаю, в прошлом он работал в органах юстиции, но его могли уволить оттуда, и совершение убийств — это один из способов компенсировать свою злость за это. Он хочет ткнуть своих бывших коллег лицом в грязь, показать, что он всегда на шаг впереди. Внешность у него ничем не примечательная. Возраст около пятидесяти-пятидесяти пяти лет. Телосложение худощавое, астенический тип. Руки жилистые и сильные. Рост около ста семидесяти-ста семидесяти пяти. Волосы уже седые, вероятно, имеется близорукость, за что в детстве вполне мог подвергаться нападкам сверстников. Он удачно сосуществует со своим внутренним монстром, и потому до сих пор на свободе. Однако серийные убийцы, действующие так долго, имеют склонность всё же допускать небольшие ошибки ввиду ощущения собственной вседозволенности и безнаказанности. Первую ошибку он уже совершил, пусть этого и не достаточно для прямого выхода на его личность, так что могут быть другие зацепки…       — Всё, что известно мне, я позаимствовал из органов юстиции, — проговорил Какаши, как только Джуничи закончил свою длинную речь. — А ещё, насколько я знаю, один отставной работник юстиции по имени Кэнтаро Сайто вёл собственное расследование даже после выхода на пенсию. Я хотел связаться с ним, но, как выяснилось, он умер около полугода назад от острой холеры. Но, вероятно, его родственники могут что-то знать об этом. Возможно, Кэнтаро Сайто смог напасть на след маньяка, но скоропостижная смерть из-за болезни не дала ему возможности поймать убийцу…       «Холера?» — мысленно повторил Джуничи и погрузился в раздумья. Нет, здесь точно что-то было не так. Против холеры уже давно ведётся разработка вакцины и лекарства; к тому же здесь, в столице, уровень медицины несравненно выше, чем в других регионах, исключая разве что только Коноху. Но неужели врачи не смогли вылечить старого сыщика, и теперь его жизнь на их совести, или же всё намного запутаннее, чем кажется? «На все сто уверен — здесь явно что-то нечисто. Это в столице с её уровнем медицины не смогли вылечить холеру? Не поверю в такое…» Он взглядом блуждал по комнате, и все мысли были обращены теперь к познаниям из биологии и медицины. Он помнил, что холера является острым кишечным инфекционным заболеванием. Бактерии, которые вызывают её — холерный вибрион, — способны паразитировать в нормальных условиях только в человеческом организме.       Болезнь характеризуется поражением толстого кишечника, водянистой диареей, сильнейшим обезвоживанием и потерей электролитов, зачастую ведущих к летальному исходу. Заражение, как правило, происходит из-за употребления неочищенной, грязной воды или заражённых продуктов в пищу. В прежние времена считалась одним из наиболее опасных инфекционных заболеваний наряду с чумой и натуральной оспой. Распространяется в форме эпидемий.       — …у него остались родственники — сын живёт в столице, и его единственная дочь сейчас проходит лечение в детской больнице из-за проблем со слухом, — говорил меж тем Какаши, и слова эти поразили Джуничи словно гром среди ясного неба.       «Вот оно. Точно. Проблемы со слухом у ребёнка, острое поражение холерным вибрионом. Нет. Это не холера. Старик умер не своей смертью, ему «помогли» отправиться на тот свет. Скорее всего, он подошёл слишком близко к разгадке личности маньяка, тот прознал об этом и предпринял меры — устранил человека, который нёс угрозу его дальнейшему существованию. Вряд ли он имеет работу, связанную с взаимодействием с возбудителями опасной инфекции, но вот подделать отравление одним небезызвестным ядом под заболевание холерой вполне себе мог осуществить. Возможно, он связан с химией, — рассудил Джуничи. — Мне осталось только удостовериться, что это тот яд, о котором я думаю. Ведь если это так, круг поиска значительно сузится…»