Мой наставник — Учиха Обито

      Улицы столицы — Радостные лица — Мысли Джуничи — Долгая прогулка посреди знойных улиц — Тенистые аллеи парка — Стены храма — Святилище и пагоды — Киёми в новом образе — Монах и юноша — «Всё дозволено» — Теодицея — Киёми просит совета — Кладбище столицы — Похоронная процессия — Вечерние сумерки на пустом погосте — Сторожка — Журнал — Могила       Стоило лишь выйти на улицу, и яркий свет заставил веки рефлекторно сомкнуться: на чистом синем, гладком, словно фарфор, безмятежном небе пламенем полыхало майское солнце, предвещавшее скорое лето. На этой глади — перистые облака, будто нежные белые вуали, скрывавшие за собой всю красоту весеннего неба. В коротком исступлении и некой растерянности от снедающего и вездесущего зноя он оглянулся по сторонам, чувствуя лёгкую тяжесть от стоявшей вокруг жары. Но, несмотря на царившую на улице жару, людей было как никогда много.       Взрослые и дети — все шли мимо по одним лишь им ведомым делам. Горькая пыль клубами поднималась с высохшей земли, чахлая трава оседала в тени зданий, деревьев и кустов. Взглядом, долгим и бесстрастным, он провожал прохожих, читал надписи на вывесках, но ничего, что могло представлять для него хоть какой-то интерес. Только однообразная серая масса спешащих куда-то людей, и он, засунув руки в карманы светло-серых шорт, пошёл куда глаза глядят. В голубом мареве знойного дня дрожали кровли зданий, выстроенных в традиционном архитектурном стиле.       Джуничи размеренно вздохнул и завернул на соседнюю улицу с площадью, которую пересёк только что. Вдалеке, за одноликой жилой застройкой и торговыми рядами, возвышались пагоды и ступы какого-то церемониального сооружения. Судя по всему, расстояние было большим, но, не зная, чем занять себя на весь оставшийся день, Джуничи решил прогуляться к этому храму. Всё утро они обсуждали и готовили план по поимке маньяка. В душу Джуничи сразу же закрались сомнения в естественных причинах смерти Кэнтаро Сайто. Холера пусть и была опасным инфекционным заболеванием, но в столице с её уровнем развития медицины наверняка смогли бы оказать первую помощь и предотвратить развитие болезни вплоть до риска летального исхода. Некое странное, причудливое наитие овладело мальчиком — мысль об отравлении старого сыщика не давала ему покоя, возникала в разуме всякий раз, стоило лишь вернуть ход мыслей в сторону расследования серийных убийств.       Теперь он шёл, полностью погрузившись в свои мысли, не обращая внимания на идущих мимо взрослых, на эту навязчивую пыль, поднимавшуюся от шагов и противно бившую в глаза. Но перед взором его, как будто в навязчивом сне, представали обрывки фотографий с изувеченными трупами, и какое-то странное, едва уловимое жжение вновь возникло в его груди, и он почувствовал прилив энергии, умиротворения и удовлетворения. Он стал несвязно думать и предполагать, какие же ощущения испытывают работники юстиции, когда приходят на места преступлений и видят нечто подобное? Остаются ли в их памяти обезображенные, изрезанные и распотрошённые трупы невинных людей, или же способны они открещиваться от этого ужаса подобно тому, как делают это шиноби?       «Сентиментальность — бессмысленный шум. Слёзы, вздохи, «как жаль»… Всё это не меняет факта: они мертвы. Их чувства, их боль — неактуальны. Их судьба была предрешена. А маньяк просто исполнил её. Мозгов не хватило оценить риск? Или мозгов-то хватило, а удачи — нет. Если следуешь за незнакомцем — рискуешь. Смерть — его подтверждение. Плевать. Это их ошибка. Их конец. Все — всего лишь звенья одной цепи. Одно сломалось, так заменяется новым. Смерть — просто окончательный выход из эксплуатации. Чинить окончательно сломанную вещь нерентабельно. Здесь нет какой-то несправедливости, а только результат. А вот убийца… Сам-то не понимает, как стал частью этой цепочки. Его участь уже предрешена. Он — такое же звено. Интересно, каким он будет, когда поймёт, что его судьба предрешена. Брал на себя роль судьи и палача. Я тоже возьму. Иногда уподобляться богам полезно», — нервная, предвкушающая ухмылка исказила его лицо, и он наконец поднял глаза с земли. Впереди перед ним простиралась широкая улица, обставленная торговыми палатками. А за ними вглубь города петляли узкие улочки, за которыми начиналась роща и территории храмового комплекса. В таком состоянии сильной мыслительной сосредоточенности сперва он застыл как истукан посреди переулка и угрюмым, нечитаемым взглядом смерил столпотворение взрослых, детей, торговцев, ремесленников и покупателей; редкие порывы слабого ветра доносили запах специй, мяса — сырого и жаренного, распиленного дерева, известки, масел, и чувство надменности и презрения сгущалось в душе Джуничи при виде этих беззаботных и безмятежных лиц. «Уже шесть лет, а они ничего не вдуплили. Глупо и смешно от такого. Каждый месяц исчезает ребёнок. Прошлый год был самым «продуктивным» у маньяка. А взрослые делают вид, что так надо. Или правда не видят? Глупость или трусость? Мне-то что. Но раз никто не хочет играть по-серьёзному, я возьмусь. Платят хорошо. А опыт… Опыт бесценен. Столица. Резиденция Даймё. Сердце Страны Огня. И прямо в сердце — червь. Он грызёт уже шесть лет. А они всё «охают» да «ахают». Когда-нибудь я спрошу: «Ну что, поняли теперь, насколько всё бессмысленно?» Но вряд ли кто-то ответит. Потому что все сдохнут, а я останусь».       Пытаясь отвлечься от этих мыслей, он стал бродить вдоль торговых рядов и всматриваться в разложенный на прилавках товар. От тающего замороженного мяса веяло приятной прохладой, розоватая из-за крови вода медленно стекала по доскам, впитывалась в них и тяжёлыми каплями падала на иссохшую землю. Голода он не чувствовал, но было нечто странное в его взгляде, когда он смотрел на медленно сочившуюся кровь из кусков свиного и коровьего мяса. Лавочник — мужчина средних лет, в чёрном кожаном фартуке и аккуратно выбритой щетиной, несколько раз окликнул застывшего будто в ступоре мальчика, и Джуничи, ничего ему не сказав, продолжил прогуливаться вдоль торговых палаток.       Остановился он во второй раз у другой лавки — на широких деревянных стеллажах, продуваемых включёнными вентиляторами, в стройные ряды мостились террариумы и аквариумы разного размера. Он подошёл ближе и стал осматривать обитателей этих стеклянных коробок. Небольшая ящерка с причудливым окрасом лениво взглянула на него, затем нерасторопно и неуклюже зашагала к маленькому резервуару с водой. «Эублефар», — вспомнилось ему название этой рептилии. И какое-то необычное, ностальгическое, полузабытое чувство возникло в его душе при взгляде на аквариум, стоявший в дальнем конце этого импровизированного торгового зала. Это был большой аквариум округлой формы, его дно было усеяно слоем небольших серых камешков, промеж которых наверх пробивались миниатюрные водоросли. Небольшие толщи воды рассекали маленькие рыбы с приплющенными с боков телами и причудливой окраской. Он смотрел на них как заворожённый, словно эти несколько рыбок полностью овладели его вниманием. Лихорадочная усмешка расплылась на его устах.       — Желаете приобрести, молодой человек? — старческий голос с лёгкой хрипотцой заставил Джуничи выйти из этого исступлённого ступора; он как-то хмуро и отрешённо посмотрел на человека, обратившегося к нему.       Это был пожилой мужчина шестидесяти лет на вид. Россыпи седых волос обрамляли его куполообразную голову по бокам и на затылке. Он был одет в старое, но весьма изысканное кимоно тёмно-синего цвета; внимательный взгляд неотрывно наблюдал за фигурой мальчика, остановившегося у одного аквариума с рыбами-дискусами.       — Нет, господин, но… — И вдруг странная неуверенность нашла на него. Он чувствовал себя несколько зажатым и сконфуженным, как провинившийся чем-то ребёнок, но чувство это шло вовсе не из-за мнимой вины в чём-то, а корнями своими уходило глубоко в детство. — Помню, у меня тоже был аквариум с такими рыбами. Дискусы, кажется. Относятся к роду цихловых рыб. Очень распространены в мангровых зарослях и водосборных бассейнах многих южных рек.       — А вы хорошо разбираетесь в ихтиологии, молодой человек, — сказал владелец.       — Просто мне нравится пополнять багаж своих знаний чем-то новым, даже если это не особо увлекательно.       — Но много ли действительно полезных знаний можно приобрести таким образом?       — Всякое знание полезно. Просто однажды должно прийти то время или настать та ситуация, когда оно окажется незаменимым, — отчеканил он ровным голосом, стоя перед стариком.       Тот несколько долгих секунд с интересом смотрел на мальца, затем проговорил:       — Так чем же вам действительно приглянулся аквариум?       — Потому что это… как свой собственный мир. Как чистый лист, — произнёс Джуничи, глядя старику в глаза. Долгие мгновения он смотрел в эти серые и несколько утомлённые глаза, а затем отвернулся обратно к аквариуму. Рукой он коснулся холодного стекла и пристально вглядывался в мерно плавающих рыб. — Здесь я — архитектор и учёный. Правила определяются, формируются чертежи, и функции получают значения. Я меняю их, когда захочу, чтобы увидеть новый результат. Это не власть. Это естественная иерархия: есть те, кто решает, и те, кто плывёт по течению. «Ты, как и все, назвал бы это чувством, старик. А я бы назвал это так, как оно есть, — «реальностью». Потому что только я решаю. Исход определяется мной».       Странная, несколько отчуждённая тишина повисла между ним и пожилым мужчиной. Лицо мальчика приняло холодное, бесчувственное выражение, а в глубоких карих глазах вспыхнул огонёк цинизма и нездорового наслаждения чем-то далёким от понимания этого старика. Он долго, пристально всматривался в эту низкую фигуру тринадцатилетнего ребёнка, но от одного лишь взгляда в эти изменившиеся и выцветшие почти до бездонной черноты глаза странная дрожь прокатилась по телу престарелого мужчины.       Мальчик же, не говоря ни слова и не удостоив его взгляда, прошёл мимо как ни в чём не бывало и направился дальше — к другим магазинам и лавочкам. Лицо застыло как бы в фрустрации, взгляд медленно скользил по сторонам, пытаясь выцепить что-нибудь примечательное, представляющее хоть какой-то интерес, но ничто уже не цепляло его. Ничто, как один ничем особо не примечательный аквариум. Он позволил себе несколько скривиться от недавнего — было ли это произнесено спонтанно, или так говорила в нём его истинная натура — он и сам не мог осознать до конца. Но то, что этот весьма обыденный предмет всколыхнул в нём что-то, — он сомневаться не смел.       «О, превосходство — не ощущение, а состояние. Как будто удавка, которая сдавливает не шею, а чужие иллюзии. Думаешь, что равен мне? Лучше меня? Смешно. Когда ты понимаешь, что превосходишь, все вещи становятся проще. Есть только я и те, кто стоит ниже. И это не тщеславие. Это истина. А истина, как известно, глаза колет», — подумал он с отстранённым взглядом. Память никогда не подводила Джуничи — он прекрасно помнил в мельчайших подробностях события из далёкого детства, воспоминания о котором со временем исчезают из памяти большинства, но его разум помнил ещё то время, когда они с матерью жили в их родной деревне, что далеко к северу от Конохи. Помнил он ссору матери и своей бабушки, её колкие и бесчувственные высказывания в адрес внука; эти несколько тревожные и опасливые взгляды других жителей деревни. В конце концов, вся эта мерзость, вся эта непосильная ноша, в одночасье свалившиеся на плечи Асэми, заставили её покинуть родные края вместе с ребёнком. «Да. Это так. Ты завидовала своей же дочери. Ты во всём уступала маме — во внешности, в уме и природных дарованиях, скудоумная сука. Очередное доказательство никчёмности любых уз».       Меряя шагами пыльную и нагретую брусчатку, он упрямо смотрел вперёд, и лицо его приобрело задумчивое, отрешённое выражение. Он помнил — даже болевые ощущения были смутными и неясными. Там, где любой ребёнок тотчас бы заплакал от сильной боли, он сохранял невиданное самообладание, словно такое чувство, как боль, ему совершенно неведомо. Кажется, за все годы своей жизни он почти не плакал. Он не испытывал желания общаться со своими сверстниками, чьи многие привычки или игры были ему практически непонятны. Если в чём-то он мог провиниться перед матерью, то почти не чувствовал из-за этого вины или раскаянья. Да и само его окружение вызывало у него чувство некого омерзения или отвращения, до того иногда сильного, что возникало желание наброситься на сверстника и избить его. Казалось, только вымещая на ком-то свою злость и причиняя боль, он мог действительно ощутить всю полноту удовлетворения и наслаждения. Кто-то бы осудил его, но мальчику было глубоко наплевать на чувства и взгляды других людей; он только пожал плечами и фыркнул про себя. Нет никакой морали, нет «добра» и «зла», только глупые термины, которыми человек сковал сам себя. Всем своим естеством он просто не понимал, что есть хорошо, а что плохо, да, впрочем, было ли это вообще важно? Теперь Джуничи понимал, что куда важнее уметь имитировать поведение, привычки и чувства, доступные другим людям, чем проявлять свою истинную сущность.       Бесцельно разглядывая однообразную застройку жилых кварталов, он наконец вышел к территории небольшого лесопарка. Ухоженные тропинки с выкрашенными в белый тротуарами петляли между высокими деревьями и уходили куда-то вглубь зарослей. В небольших прудах весело искрилась вода в лучах солнца, и крохотные быстрые ручьи сбегались к ним в зарослях высокого тростника и осоки. Но красота эта и счастливые молодые люди и семейные пары, отдыхавшие в тени цветущих аллей, производили какое-то странное отторжение и непонимание. Словно атмосфера этой безмятежности была насквозь пропитана фальшью, и он, абстрагируясь от чувства презрения к совершенно незнакомым людям и невольного желания испоганить им день, шёл дальше — к концу территории парка, где начиналась уже территория храмового комплекса. Джуничи никогда не был особо религиозным и набожным человеком и в действительности ни во что не верил, но чувство некого любопытства почему-то тянуло его туда — к величественным громадам пагод, что словно два исполинских клыка вонзались в непоколебимую твердь небосвода. Миновав несколько фонтанов и мостов, перекинутых через ручьи, вышел он к широкой дороге, вымощенной серой брусчаткой. Напротив выхода из парка налево и направо, насколько ему хватало глаз, тянулась высокая стена храмового комплекса, увенчанная маленьким скатом крыши. Кое-где в тени сидели немногочисленные бедняки, просившие милостыню, и паломники, искавшие прибежища от палящего солнца.       Он пошёл мимо, как бы не замечая этих людей и тех голодных, утомлённых взглядов, устремившихся к его одинокой фигуре. Ветер медленно напевал загадочную мелодию в кронах расцветших деревьев, гнул к земле едва набравшую зелень траву и приятно холодил лицо. Вот, наконец, и главные ворота предстали перед Джуничи — восьмиметровые тории, выкрашенные в алый и увенчанные надписями из священных текстов. Стройный ряд вековых деревьев тянулся от ворот в две стороны, и между их стволами была натянута симэнава, местами поросшая плющом. И странная, умиротворённая тишина окружала это святилище, как будто лежала на нём печать загадочного безмолвия, взывавшего к чему-то внутреннему, духовному. От врат тории шла длинная каменистая аллея вглубь территории святилища. По сторонам от неё на постаментах возвышались статуи, изображавшие мудрецов и бодхисаттв. Пышущие ароматами цветы и выстриженные газоны. Слева от аллеи, за статуями, начиналась небольшая каменная лестница, примыкавшая к одноэтажной постройке, один конец которой был пристроен к высокой пагоде, что, как гномон, отбрасывала длинную и прямую тень на солнечную сторону комплекса. Над входом в здание, выкрашенное в красные и белые тона, был закреплён камон — нечто вроде герба этого святилища, изображавшие три лотоса, заключённые в шестиугольники. И повсюду ходили люди — монахи, кто старше, кто младше, и простые паломники. Никогда прежде в своей жизни Джуничи ещё не был в похожем месте, и чувство любопытства заставило его пройти дальше. Справа от аллеи, за небольшим каменным садом, находилось ещё одно храмовое строение, тропинку к которому обрамляли семь пар тории. Но, судя по тому, что паломников там не было, Джуничи сразу понял, что в том строении хранятся священные реликвии, и вход простым людям туда воспрещён.       А напротив входа на территорию храма расположилось двухэтажное строение. Его фасад украшал ряд колонн из камфорного дерева, выкрашенного в красный. А в густой тени величественных колонн и сводов мельтешили крохотные человеческие фигуры. Вероятнее всего, — как думал Джуничи, — это здание было главным храмом. Именно там совершаются все таинства и молитвы. Но собирался ли он сам молиться и обращаться к высшим силам? Джуничи усмехнулся про себя и пожал плечами — скорее уж солнце начнёт вставать на западе, чем он поверит в существование высшей силы. Не абстрактной, а реальной сущности, способной изменить мироздание по своему усмотрению. Ведь где эта сила, когда человечество наиболее нуждается в ней? Настолько сильно он был погружён в свои раздумия, что даже не заметил позади возникшую у входа фигуру Киёми. Она не преследовала его тайком и пришла сюда исключительно потому, что хотела побывать в одной из самых известных достопримечательностей Страны Огня.       С искренним трепетом и любопытством она осматривалась по сторонам. Эти стены помнили столетия истории и тысячи людей под своим кровом, и вид этого величественного храма, стоявшего здесь задолго до завершения эпохи Сэнгоку и основания Конохи, не могли не впечатлить Киёми. Некоторые паломники приветливо улыбались ей, монахи же сохраняли стоическое спокойствие на лице, словно и не обращая внимания ни на что вокруг. Взгляд долго задерживался на высоких статуях бодхисаттв и медитирующих монахов. Какое-то необычное умиротворение воцарилось в душе девочки, и сперва она даже не приметила идущего далеко впереди Джуничи, вероятно, тоже решившего посетить главное святилище Страны Огня. Всматриваясь в молчаливые громады храма, не обращая внимания на фигуры других людей, она подошла почти вплотную к главному строению храма, но остановилась, когда со стороны услышала два голоса и посмотрела в ту сторону. Это были двое: молодой юноша лет двадцати в богатом кимоно, расшитом сложными узорами, и престарелый монах в тёмно-синей робе. Его окладистая борода еле шевелилась на ветру, а проницательный взгляд неотступно смотрел на молодого собеседника. А рядом с ними, но не принимая участия в разговоре, стоял Джуничи, спиной облокотившись о постамент одной из статуй.       Киёми приветливо улыбнулась ему и помахала рукой; не сразу, но Джуничи заметил её. Теперь она была облачена в длинное тёмное кимоно, перевязанное оранжевым оби, и обычные сандалии. Лоснящиеся волосы были аккуратно заплетены серебряными кандзаси на затылке, и несколько острых прядей выбивались из них. Чёрные глаза источали дружелюбие, и, мельком взглянув на неё, Джуничи усмехнулся — сейчас она действительно походила на высокородную аристократическую особу, чем на куноичи. Какаши-сэнсэй по завершению собрания велел им переодеться в обычную одежду — чтобы случайно не вспугнуть маньяка, ведь есть вероятность, что он может случайно пересечься с генинами.       Под молчаливый и несколько бесстрастный взгляд Джуничи Киёми подошла к нему.       — Ты тоже решил первым делом сходить сюда?       — Вроде похоже на то, Киёми-чан, — лениво ответил мальчик; разговор с Киёми не интересовал его так, как диалог между старым монахом и молодым богачом.       Киёми хотела было сказать что-то Джуничи, но происходивший рядом разговор внезапно завладел всем её вниманием, и она, не смея нарушать молчание между ней и Джуничи, встала рядом с ним и начала прислушиваться к разговору двух взрослых. Было в нём нечто такое, что зацепило её, вызвало некий отклик глубоко в душе.       — …вот дайте мне понимание одного вопроса: каков смысл в жизни, наполненной страданиями? Каков смысл уповать на высшую силу, если она не обращает внимания на страдания своего творения? — с пылким чувством говорил молодой. — Не оттого ли мир утопает во зле и крови, потому что все страдания скапливаются в это единое, тёмное и мерзкое нечто, отравляющее человеческие сердца? Вот не от этого рождается жестокость, порой граничащая с чем-то дьявольским? Есть одна свежая история: моя семья сотрудничает с несколькими торговцами из Страны Волн, и один недавно поделился рассказом о страшной находке в одной из деревень страны. Захвативший там власть богач Гато позволяет своре своих головорезов безнаказанно выкашивать целые поселения простых жителей — не из-за алчности ли? По нигилистической причине или это апофеоз садизму как высочайшей форме наслаждения? Вот и скажите мне, благородный старец, где же та высшая сила, которая может остановить всё это безнравственное и в высшей степени самоуничтожительное шествие человеческого зла? Каков смысл верить в Бога, которому плевать на собственных созданий? Что же олицетворяет собой Бог, которому нет дела до своего творения?       — Но где бы сейчас был род человеческий, если бы не вера в ту силу, что олицетворяет лучшее в самом человеке? Высшая сила не где-то там, за пределами нашего мира, а прямо здесь, в вас самих, — спокойно ответил старый монах. На мгновение взгляд его скользнул в сторону — туда, где стояли двое подростков, молча и внимательно слушавшие их дискуссию с богатым юношей. Монах как-то оробело улыбнулся этому, затем повернулся к собеседнику. — Вы утверждаете, что и жизнь тогда не имеет за собой никакого основания и смысла, так как отождествлена с муками и страданиями. Но всякая жизнь имеет основание и смысл существовать уже лишь потому, что она существует. Страдания сопровождают нас на протяжении всего жизненного пути, но не в них ли познаётся настоящая мудрость? То невероятное, тонкое понимание человеческой сути, исследованию которой многие философы и мыслители отдают годы и десятилетия своей жизни, но, ничего не найдя, разочаровываются в себе и своих трудах.       — Не утверждаете ли вы тогда, что страдание жизненно необходимо человеку? — флегматично произнёс молодой и, сложив руки на груди, как-то странно взглянул на старшего собеседника. Но монах не ответил сразу, и молодой продолжил: — Это уже граничит с психическим расстройством, понимаете? Страдания ведь не только могут сделать человека мудрым, но и сломать его, в конце концов. Что, если человек, пытаясь полюбить мир, но получая от него лишь страдания, отторжение и равнодушие, в итоге научится ненавидеть мир? И чувство этой ненависти в конечном итоге будет единственным, чем он попытается заполнить пустоту внутри? Муки, будь они душевные или физические, дают непредсказуемый результат. И зачастую даже самого доброго, сострадающего человека они могут заставить обернуться чудовищем. Боль ломает людей и редко когда дарует духовное перерождение с обретением мудрости.       — Страдание лишь даёт человеку урок, а человек должен сам вынести из него верный смысл. Знайте, молодой господин, что некогда был один юноша. Он происходил из обедневшей семьи одного вельможи и долгое время жил в отдалении от своей семьи, осваивая одно ремесло, но, в конце концов, забросив его из-за нехватки денег и крайней бедности, в которой он жил. И вот тогда-то в его разуме родилась мысль: почему же так? Почему одним суждено получать от судьбы всё — богатство, власть, влияние, а другие должны жить на самом дне жизни и влачить существование в трущобах? Тогда он понял для себя, что в мире все люди делятся на два типа: тех немногих, что вершат судьбы народов, кому дана власть распоряжаться жизнями других, и кого потом назовут в веках «великими», украшениями рода человеческого. А есть «стадо» — обычные люди, что по праву своего рождения должны пресмыкаться перед первыми. Он-то думал, что и он такой же — «великий», дано ему право вершить чужие судьбы. Мысль эта столь сильно завладела им, что он будто стал одержимым этой идеей. Вот в чём опасность: человек создаёт идею, думает, что подчинил её своей воле, но на деле она подчинила его. И юноша этот, думая, что создал и подчинил себе идею о превосходстве над другими, решился пойти на самое ужасное злодеяние против самих богов, самой природы. Он похитил из одного магазинчика молоток, моток верёвок, кусок ткани и перчатки. Из куска этой ткани он сделал себе маску, вырезав в ней две прорези для глаз, и по ночам принялся вламываться в дома богатых жителей того города. Он убивал исключительно тех, кто сопротивлялся ему, иных же он щадил. Утром он шёл как ни в чём не бывало в трущобы и раздавал беднякам награбленные им деньги и драгоценности, но, как вы понимаете, молодой господин, недолго ему было суждено вести свою «благотворительность». Его схватили во время одного из нападений, допросили, и он вскоре сознался во всём. Думаю, вы понимаете, какими бы ни были благородными его мотивы, ничто уже не смогло смыть с него кровь шестерых убитых человек. Он был приговорён к смертной казни, а мне доверили исповедовать его за час перед приведением приговора в исполнение. Вот тогда-то, стоя среди холодной клетушки, в полном понимании, что скоро придёт ему конец, он открыл истину: не шестерых он убил, а семерых. Я спросил у него тогда, почему же в приговоре шесть имён, а он сказал мне, что с этими шестью людьми убил он ещё одного — себя самого. Он жаждал страданий, ибо перед лицом смерти наконец понял, что заслуживает этого, потому что принёс много горя совершенно невинным людям. Но кто знает — если бы вырвался он из нищеты другим способом, если бы не убивал и не калечил людей, может, получил бы тогда мир великого благодетеля? Может, нашёл бы он лекарство от смертельных болезней, или написал бы книги, которые учили добру? Одним лишь богам теперь известно… Но умер он с улыбкой и слезами на лице, ибо эти муки во все предшествующие часы облегчили его душу и смыли с неё грех…       — Только человек всегда был индивидуалистом, не стоит забывать об этом, — прагматично отрезал юноша. Какая-то странная усмешка промелькнула на его губах. — Это сугубо вопрос выбора. Этот молодой человек мог действительно выбрать другой путь, но в конце концов стал убийцей. И думаете, он искренне сожалел? Мне лично кажется, что нет, не сожалел. Он только пытался надавить на жалость и в действительности не раскаивался в совершённом. А всё потому, что окружавший его мрак пробудил тьму, дремавшую в его душе. Нищета лишь показала его истинную сущность, его скрытые наклонности. Не каждый бедняк ведь в итоге становится безжалостным убийцей, кто-то действительно находит выход из нищеты, не прибегая к жестокости и насилию. И вот вы говорили ещё до этого, что высшая сила воплощает собой то лучшее, что есть в человеке. Вы сами таким образом ниспровергаете существование высшей силы как таковой, так как человек в этом образе пытается представить лучшие свои качества. А значит, есть и аспект, воплощающий в себе всё то худшее, что есть в человеке. Это ли не попытка откреститься от своих пороков или придать смысл всем сотворённым злодеяниям, объясняя всё волей высших сил? Вот и вся суть вопроса: если высшей силы нет, всё дозволяется?..       — Если бы дозволялось, думается мне, мы бы с вами не стояли сейчас на этом самом месте, — старый монах искренне и добро улыбнулся, и голубые глаза его как-то по-особенному сверкнули. — Вот к чему и сводится вся суть жизни. Вы не желайте отыскать спасения в одних лишь молитвах и преклонении колен перед алтарями, вы просто человечным будьте, молодой господин. Да, много, много пороков несёт наш род, но есть в этом мире место и для прекрасного, ценного, возвышенного. Ведь есть же надежда, в конце концов. Есть вера и любовь, есть добродетели, есть милосердие и сопереживание. Без этого всего сгинул бы человек давно и безвозвратно, но наш род до сих пор ведь жив. А без надежды, без веры в хорошее всё сведётся к нигилизму; настолько бездонному и мрачному, что человечество, приняв его, неизменно погибнет… Коли добродетелей нет, тогда-то всё дозволено, но неизменно обречено на погибель. Уж не пытайтесь обращаться к высшей силе, если не расположено к этому ваше сердце, вы, главное, ближних своих любите и других людей, даже если они вам никто. Не упование на силу судьбы и богов нужно вам, молодой господин. А прежде всего человеку нужен человек…       Странная, будто обречённая улыбка изнеможения вдруг исказила изрытое морщинами лицо монаха. Молодой богач, внимательно выслушав собеседника и задумавшись над финалом его речи, почтительно поклонился пожилому монаху и зашагал прочь, после себя оставив неопределённое и несколько таинственное, вдумчивое безмолвие. Монах ещё долго смотрел ему вслед, затем завёл руки за спину, развернулся и медленными, грузными шагами направился к главному храму; время уже подходило к двум часам дня — тогда начинается ежедневная медитация.       Неясные чувства царили в душе Киёми после всего услышанного. Какой-то необычный ступор овладел ею, и она, потупив глаза в старую вековую брусчатку, неподвижным взглядом следила за кучкой муравьёв, копошившихся меж камней. «Вот, наверное, они ничем не озабочены. Не ломают себе голову над извечными проблемами, а просто трудятся на благо муравейника…» — она пожала плечами, а затем повернулась к Джуничи. Он по-прежнему стоял рядом, и на лице его царила какая-то отчуждённая задумчивость. Он сложил руки под грудью, подошвой обуви на левой ноги упираясь в холодный серый камень, и как-то пристально смотрел в одну точку перед собой. Похоже, и его тоже заставила задуматься вся та дискуссия, произошедшая между монахом и богачом.       — Что думаешь насчёт всего этого? — внезапно спросила Киёми. Она сложила руки за спиной и слегка наклонила тело вперёд, заглядывая Джуничи в глаза.       — Монах врёт себе, — машинно произнёс он в ответ. — Это он как раз ниспровергает существование богов и прочей высшей силы, Киёми-чан. Он просто пытается оправдать тупость и несовершенство человека. Вот где была эта высшая сила, когда Девятихвостый, к примеру, крушил Коноху и погибла куча невинных людей? Где были боги в Сэнгоку — период наиболее высокой летальности? Ответ: нигде. Это сухие факты, а не моральный выбор высшей силы. Нет никакой ценности, морали, истины. Это лингвистические конструкции, а не реальные понятия. Всё дозволено уже потому, что ограничителей не существует. Монах говорил, что это вопрос выбора, в этом он только и был прав. Есть те, кто следует своему пути, а есть те, кто раболепствует. Нет ни зла, ни добра. Есть просто попытка окрасить мир в чёрное и белое, а он серый. И запомни, Киёми-чан, теодицея — высочайшая глупость, какую только придумало человечество.       — Тео… чего?       — Теодицея, Киёми-чан. Самая тупая придумка человека, — усмехнулся Джуничи без тепла. — Суть в том, что люди придумали богов, а потом придумали оправдания их бездействию. Всесильны, но смотрят, как мы друг друга режем испокон веков. Серьёзно? Это не теодицея. Это самообман. Мир прост: есть сила, есть слабость. Есть те, кто действует, и те, кто ищет оправдания. Боги? Их роль — быть удобным мифом для стада. «Впрочем, тебе вряд ли хватит мозгов, чтобы осознать хотя бы половину сказанного, Киёми-чан».       Тонкие губы мальчика сложились в какую-то кривую, злую ухмылку, и лицо вновь выражало тот неприкрытый цинизм и равнодушие, какие она видела этим утром, когда решилась спросить про психопатов. Он засунул руки в карманы шорт и направился прочь от Киёми — к выходу с территории святилища; больше здесь ничего интересного не было, и Джуничи решился, наконец, приступит к исполнению замысла, который зрел всё это утро в его голове. Было предположение, и оставалось только подкрепить его фактами. Солнце к тому времени уже переместилось в южную часть небосвода, и жар его, казалось, только возрос. Киёми смахнула со лба капли проступившего пота, огляделась по сторонам, пока взглядом не нашла того монаха. Монах уже поднимался по ступеням храма, когда позади раздались спешные шажочки, и он обернулся назад.       — Извините, господин, я немного услышала ваш разговор с тем богатым юношей, и он меня очень заинтересовал, — почтительно склонив голову в поклоне, проговорила Киёми, руками упираясь в колени, и только потом решилась поднять взгляд на монаха. — И я бы хотела просить у вас совета, как у мудрого человека.       Но старый служитель не спешил отвечать ей. Внимательный взгляд пристально изучал образ девочки. Длинное чёрное кимоно, перевязанное плотным оби, тёмно-синие сандалии и аккуратная причёска создавали впечатление, что перед ним стоит представительница знати, но в этих тусклых чёрных глазах отчётливо он видел невыразимую скорбь, смятение, непонимание и растерянность. Было в самом воспалённом взгляде этой юной особы нечто такое, что, кажется, гложило её изнутри, как навязчивое чувство, преследующее повсюду, словно неустанный хищник свою добычу.       — И что же вас интересует, юная госпожа? — наконец сказал он.       — Понимаете, у меня есть два старших брата, — надломленным и неуверенным голоском выдавила Киёми. — Один из них — мой близнец, а второй — старший ребёнок в семье. Между нами разница в пять лет. И… случилось однажды так, что по его вине погибли наши родители, а сам он скрылся и избежал наказания. — Чувство обжигающей боли сгустилось в её душе, бледные губы едва заметно дрогнули, и она ощутила слабую резь, настырно подступавшую к глазам. Но Киёми сдерживала себя — не было никакого смысла проявлять свои чувства и сильнейшие переживания перед незнакомыми людьми. — Прошло уже так много времени, но знаете, меня не отпускает чувство этой… злости, что ли? Я хочу, чтобы он однажды страдал. И страдал от моей руки. Чтобы ему было больно. Чтобы я причиняла ему эту боль.       — И ты боишься этого чувства? Боишься той злобы, которая скопилась в тебе за все эти годы? — От проницательного взора старика не укрылся тот лихорадочный и короткий кивок Киёми. Она стиснула зубы, и в лучах солнца в уголках глаз сверкнули слёзы, готовые пролиться. Прекрасно она понимала, что неправильно наслаждаться чужими страданиями, ведь чем же она лучше Итачи или того маньяка, если ей нравится причинять боль, но это желание неотступно следовало за ней последние дни. — Тебя глубоко ранили, и боль от этой раны заставляет тебя мечтать о том, как ты накажешь того, кто отнял у тебя и твоего брата родителей; того, кто тебя ранил. Но, послушай, не пытайся гнаться за ним…       — Но почему?! — на эмоциях откликнулась Киёми. — Он… он убийца! Он ведь заслуживает справедливой кары!       — Да, он убийца, но если ты слышала разговор между мной и тем молодым господином, ты должна была понять, что убийца отнимает жизнь не только у своих жертв, но и у самого себя. Душу они губят прежде всего свою… — Он говорил вкрадчиво, что сперва Киёми даже не заметила, как по щеке её скатывается слеза. — Кем бы ни был твой брат, он уже давно мёртв, просто сам не понимает этого. Не гонись за ним, юная госпожа, потому что для такого, как он, одиночество будет величайшей и страшнейшей карой. У тебя ведь есть ещё брат-близнец, так? А между близнецами всегда существует особенная связь. Помни, что ты не одна, потому что уйти в вечность одиноким, никому не нужным человеком — страшнее самой мучительной смерти. Пусть хотя бы перед лицом смерти он осознает, какое зло сотворил, но уже никому не сможет открыть свою душу…

*******

      Солнце уже клонилось к западному небосводу, и жар постепенно спадал, но только сейчас Джуничи наконец стоял у финального пункта своей долгой прогулки по городу — перед вратами кладбища. За высокой металлической оградой виднелось целое море серых надгробий и небольших земляных холмиков, часть которых была усыпана цветами или заставлена жертвенными подношениями. Завитки тонких струек дыма поднимались от курящихся благовоний; у некоторых могил стояли люди, убиравшие опавшие листья и старые подношения, меняли свечки или чистили памятники от осевшей пыли. И странная тишина полностью овладевала слухом мальчика, но тишина отличная от той, какая была в том храме — сакральная по-своему, но оттого более тревожная и холодная, как земля после дождя.       Он прошёл на территорию кладбища и огляделся по сторонам вновь — в отдалении высилась одна постройка, из трубы которой валил белый дым. Крематорий, — сразу понял Джуничи. И при виде белёсого столба дыма, валившего в безмятежное небо, мысль закралась в разум мальчика: не ошибся ли он, решив изначально идти сюда в надежде на то, что его теория правдива? А как добыть ему образец, если тело Кэнтаро Сайто кремировали, а не предали земле?       Но он отмахнулся от этой мысли и продолжил прогуливаться посреди безмолвных надгробий и шелеста кладбищенского бурьяна. «Не-а, я не такой, как все эти бестолочи, окружающие меня. Я никогда не ошибаюсь. Я не способен ошибаться». Одни могилы были совсем свежими, другие же казались настолько старыми, что на надгробьях уже стёрлись все имена и даты. «Что из земли вышло, в землю войдёт», — взгляд ненароком зацепился за эпитафию на одном из надгробных камней. Он пожал плечами — может и была доля истины в этих словах, только теперь не всё ли равно, что написано на могиле, если усопший даже не может оценить это сам? «Думал ли погребённый вообще о том, что напишут на могиле? Я вот даже такую фигню не смог бы, наверное, продумать». И, не задерживаясь долго у этой могилы, продолжил бесцельно бродить по кладбищу. Он шёл теперь по широкой дороге, рассекавшей погост, и у самого края собралась небольшая процессия. То была группа взрослых в чёрных, траурных кимоно. Один монах с ритуальными бусами читал последнюю молитву над закрытым гробом; слышались жалостливые причитания провожавших умершего в последний путь и всхлипы. И только четверо могильщиков с лопатами в руках с каким-то равнодушным и бесстрастным выражением лица наблюдали за всей картиной со стороны, словно им было глубоко всё равно на трагедию собравшихся людей. «Должно быть, — подумалось Джуничи, — со временем они просто начинают черстветь. И им становится пофигу на людское горе. Им бы в шиноби с такими качествами идти, а не в земле копаться». Он долго всматривался в эти скорбящие и тоскующие лица, но не мог осознать и на десятую часть те страдания, которые выносили оплакивавшие покойника люди. И странная ухмылка внезапно исказила его тонкие и бледные губы. «Мне от этого контраста смешно: солнце светит, тепло, лето на носу, а они всем скопом стоят над трупом и ноют. Как будто погода должна подстраиваться под их хотелки. В пасмурный день куда проще: всё и так темно и холодно, и никто не удивится, если думаешь о чём-то… неприглядном».       Ещё с минуту он смотрел на группу скорбящих, а когда все эти «сентиментальности» окончательно вызвали в нём раздражение, побрёл дальше. Иногда попадались могилы известных людей — знаменитых учёных, писателей, мыслителей, артистов. Несколько надгробий, принадлежавших целым семьям, особенно высились над унылым ландшафтом — вероятно, они принадлежали очень состоятельным людям. Другие же были скромными, даже несмотря на громкие имена, выгравированные на них. Но все были мертвы и сейчас кормили червей, — с циничной иронией заметил Джуничи. «Вот они все — молодые и старые — строили планы на будущее. Теперь не строят. Все их потуги оказались тщетными. Хороший ученик тут же должен понять, что планировать далеко наперёд — бессмысленно и тупо».       Пока он бесцельно бродил в подобии транса посреди могил и невысоких семейных святилищ с подношениями духам предков, солнце окончательно утратило былую силу, и первые сумерки опустились на землю. В оранжевом мареве закатного огня это широкое поле бесчисленных памятников и захоронений могли бы вызвать отчуждённый, потусторонний трепет у любого стороннего наблюдателя, но только не у единственного живого человека на этой территории. Джуничи всё это время сидел под кроной высокого камфорного дерева, спиной прислонившись к стволу и свесив одну ногу вниз, и наблюдал, как в безмятежном небе догорают последние лучи светила. До закрытия кладбища оставалось всего ничего. Ветер давно перестал шевелить кроны деревьев и траву; последняя группа людей покинула территорию погоста, и наступила глубокая тишина. Не было слышно ни малейшего дуновения ветра, ни последних мантр, сопровождавших похороны. Только далёкие очертания сопок на горизонте рдели в последних лучах солнца, и закатное пламя отражалось в начищенных гранитных и мраморных плитах с начертаниями имён, дат и эпитафий. Джуничи мигом спрыгнул вниз и как следует осмотрелся по сторонам. Ворота кладбища были закрыты, а судя по тому, что в сторожке не горел огонь, сторож не оставался здесь на ночь. Значит, угрозы его действиям нет.       После нескольких минут прогулки по вечернему кладбищу он подошёл к сторожке — маленькому одноэтажному строению с единственной дверью и двумя окнами, одно из которых выходило на улицу, а другое — на само кладбище. Старая деревянная дверь, с которой уже практически полностью облезла синяя краска, была заперта на крепкий амбарный замок. Джуничи запустил руку в карман шорт и вытащил через секунду скомканный подсумок для кунаев и бинтов. Благо, что шорты были с достаточно глубокими карманами и он мог свободно, не вызывая подозрений, таскать с собой всё необходимое. Он вскрыл замок без особых затруднений с помощью чуть погнутого сенбона и вошёл в помещение. В чахлом свете солнца летала пыль, у стены стоял одинокий диван, напротив него — небольшой стол с тарелками, на которых остались засохшие объедки. Ворох старой одежды и грязной обуви. И странный, затхлый запах — смесь табака, земли и грязной одежды. Но, не обращая внимания на обстановку гнетущего одиночества в караулке и какого-то запустения, он первым делом подошёл к письменному столу. На нём было разложено несколько стопок старых газетёнок, лежала связка ключей, чернильница с высохшими чернилами и коробок спичек. В небольшом блюдечке рядом лежала кучка высушенного табака и бумага, порезанная на тонкие линии. Сторож, как мог теперь судить Джуничи, был заядлым курильщиком. Но табак и спички были последним, что интересовало его. Он начал рыться в ящиках стола, открывая один за другим, пока не наткнулся на толстый журнал. Осторожно вытащил его из выдвижного ящика и раскрыл. Листья этой старой и ненормально толстой записной книги уже пожелтели от времени и помялись, но записи, кажется, велись до сих пор.       В самом журнале перечислялись сектора кладбища, номера рядов могил, даты захоронений и имена усопших. Он помнил, что Кэнтаро Сайто умер около полугода назад. Если сейчас конец мая и скоро начнётся июнь, значит, старый сыщик скончался в середине-конце декабря или начале января. Бегло пробежавшись по первым страницам журнала, он не обнаружил нужной даты и имени — захоронения датировались как минимум годом до настоящего момента. «И вот какому дураку не лень вести всю эту документацию? А главное — зачем?» — с лёгким раздражением подумал Джуничи. Спустя несколько минут перелистываний и читки бесконечного списка имён он, наконец, дошёл до декабря прошлого года. Беглым взглядом пробежался по списку имён и фамилий, пока не нашёл нужное в конце страницы — там, где заканчивалась отчётность за прошлый год. «Вот оно. «Кэнтаро Сайто. Дата смерти: двадцать восьмое декабря семьдесят шестого года от основания Конохи. Дата погребения: третье января семьдесят седьмого года от основания Конохи. Сектор: D. Ряд: двести восемь». Теперь-то знаю, где нужно искать. Всё же должен сказать спасибо тому идиоту, который ведёт этот список». Он быстро захлопнул журнал, положил его обратно в выдвижной ящик на прежнее место так, чтобы не вызвать подозрений, вышел из караулки и закрыл её на замок. В мимолётной растерянности он осмотрелся по сторонам, но взгляд его тут же упал на хозяйственную пристройку. То был небольшой брезентовый навес, под которым лежали сложенные поленья. Рядом стоял топор, куча щепок была рассыпана на земле. А чуть дальше, где начиналась тропинка, ведущая к отхожему месту, стояли шесть лопат и три кирки.       Без лишних раздумий он схватил одну штыковую лопату и, взвалив её себе на плечо, направился вглубь кладбища. Солнце к тому времени практически полностью село. На миг он задумался, что Какаши-сэнсэй может обеспокоиться долгим его отсутствием, но мальчишке было всё равно. «Ай, наср*ть уже. Может отчитывать сколько угодно», — подумал он; собственное предположение было столь навязчивым, что он снова не задумывался над последствиями, как, впрочем, и всегда по обыкновению своему. Имела место быть лишь жажда добыть образец и удостовериться в своей теории, ведь именно она могла стать ключом к поимке маньяка. И это был вызов, сулящий много новых ощущений.       Крепче сжав лопату, он шёл в сторону нужного захоронения, вчитывался в надписи на указателях. В глаза бросались оставленные днём подношения и благовония. Чувство презрения вновь взыграло в Джуничи — он подошёл к одной такой могиле и грубо пнул оставленные подношения. Зажжённые благовония упали в грязь, лёгкий дымок курился ещё несколько секунд, прежде чем свечи не погасли от сырости. Джуничи смотрел на это с чувством какого-то превосходства и полной уверенности в себе. Ему было глубоко плевать на память о совершенно незнакомом человеке. Для него эта территория была лишь очередным доказательством того, насколько всё несущественно. «Верят в присутствие духа? Божественного? Имманентность… Такая же глупая хрень, как теодицея… Призраков нет. Никакого присутствия чего-то божественного. Есть только труп и моя лопата», — и со спокойной, равнодушной отстранённостью он продолжил пересекать поля скорби.       Наконец и эта пятиминутная прогулка среди могил закончилась. Он стоял у нужного ему ряда и нужной могилы. На памятнике, усыпанном засохшими цветами, значились два имени — самого Кэнтаро Сайто и его покойной жены. С одной единственной, посеревшей фотографии на него взирал угрюмый пожилой мужчина, и взгляд этот казался Джуничи таким строгим и живым, что, казалось, пройдёт ещё мгновение, и человек на фотографии начнёт говорить с ним.       — Вот только не смотрите на меня так, Кэнтаро-сан, — с циничной усмешкой произнёс Джуничи и опустил лопату с плеча. — В конце концов, вы-то должны понимать, что у нас с вами общие мотивы, так что не обессудьте за небольшое осквернение вашего последнего пристанища…