Мой наставник — Учиха Обито

      Ночью на кладбище — Он возвращается — Короткий разговор с Какаши — Трупный запах — Мысли перед сном — Утренняя рутина — Совместный завтрак — Мысли Саске — Сэнсэй присоединяется — Догадки и мысли Джуничи — Мышьяк — Разрешение от наставника       Когда он закончил, на небе уже сияли созвездия. Тёмное полотно далеко наверху расчертил бледно-зелёный метеор, исчезнувший за линией чернеющего вдали горизонта. К северу от города в небесах нависала угрюмая туча, закрывавшая собой часть звёзд. Последние комья сухой земли с несколько отвратительным шорохом скатились с лопаты и легли неподвижно на невысоком холмике. В тишине ночи угрюмая фотография погребённого мужчины взирала на того, кто сейчас устранял последние следы осквернения.       Джуничи нерасторопно выдохнул, словно наслаждаясь ночной прохладой и приятным ветром, обдувавшим лицо. Он согнул одну руку в локте и опёрся ею о черенок лопаты; лёгкая, едва уловимая туманная вуаль ползла над кладбищенской землёй. Неспешно огляделся по сторонам — перед ним простиралось всё то же неизменное море захоронений, надгробий и худых крестов на безымянных могилах. Но взгляд зацепился за одно из далёких захоронений — он увидел, как над одним невысоким холмиком земли, увенчанном высоким гранитным блоком, в холодной пелене тумана вспыхнула белёсая сфера, парившая, как гелиевый шар над землёй. Джуничи усмехнулся — будь сейчас с ним кто-либо рядом, он бы неизменно принял это явление за нечто паранормальное, будто из могилы восстала душа усопшего. Он же знал, что это не более чем обычная люминесценция газа.       Шар немного вытянулся, словно ощутил на себе пристальный взгляд единственного живого человека на погосте. Но Джуничи только равнодушно зевнул — стрелка часов наверняка уже перевалила далеко за полночь, а он здесь с вечера занимался раскопкой могилы и добычей образца. Полугодовалый труп смердел так, что любой другой на месте Джуничи уже бы стоял на коленях и держался за живот обеими руками, пытаясь противостоять естественному рвотному рефлексу. И Джуничи усмехнулся — то ли от природы, то ли из-за какого-то хронического заболевания его обоняние было более притуплённым и слабым, нежели чем у других людей. «Хм, полагаю, что наиболее вероятная причина — небольшая дисфункция миндалевидного тела».       Ещё раз оглядевшись по сторонам, он побрёл к сторожке — одинокая фигура посреди мёртвой тишины некрополя. Сияние звёзд здесь казалось каким-то отчуждённым и потусторонним; неспешный ветер гнал опавшие листья между могилами, доносил слабый аромат оставленных днём благовоний. Минуты блуждания растворились в тишине ночи; он аккуратно поставил лопату на прежнее место и несколько секунд молча стоял на месте, с каким-то отупением и чувством растерянности глядя в холодное звёздное небо. Мышцы наливались тяжестью спустя несколько часов тяжёлой и кропотливой работы, в нос бил едва уловимый смрад разложения и запах сырой земли с деревом. Под ногтями на руках и ногах тянулись чёрные серповидные кромки — из-за долгого прибывания на двухметровой глубине. Кое-где торчали мелкие щепки — крышку гроба он снял не сразу, потребовалось чуть больше усилий, чем он полагал изначально. Когда же он вскрыл гроб, оставалось самое главное — добыча образца. Он захватил с собой кунай на такой случай, и теперь главный предмет его идеи лежал в кармане — в плотно запечатанном пластиковом пакетике. Он позаботился о том, чтобы как можно меньше воздуха попало вовнутрь для сохранности образца. Теперь лишь оставалось понять — что следует делать дальше? Как найти им оборудование, которое помогло бы установить формулу яда, убившего Кэнтаро Сайто? Джуничи размеренно пожал плечами и тронулся с места; каждый шаг отзывался тяжестью и чувством физической слабости, но внутри он ощущал нечто вроде гордости от осознания своего свершения. Джуничи не испытывал удовлетворения, когда принялся аккуратно, как патологоанатом, потрошить тело старика и исследовать остатки содержимого кишечника, и риск подхватить какую-нибудь инфекцию не пугал его; для него весь этот процесс скорее был как вызов.       Мальчишка с лёгкостью перемахнул через ворота кладбища, и теперь перед ним простиралась пустая, абсолютно безлюдная дорога к жилым кварталам и ночным улицам. Тишину разрывал лишь стук подошв обуви о брусчатку — как будто метроном в безлюдном оркестре. Вдоль ухоженных тротуаров и высоких стен тянулись вереницы фонарей, и каждый отбрасывал неровный бледно-жёлтый круг света на сухую землю. Иногда ему попадались одинокие фигуры посреди этого моря ночной безмятежности — уснувшие пьяницы у дверей кабаков; проститутки у входа в обособленный квартал, над крышами которого тянулись вереницы красных бумажных фонарей. Или просто немногие путники, как неприкаянные души, бродящие в ночные часы. Но до каждого из встретившихся на пути людей ему не было никакого дела.       Спустя полчаса прогулки по ночным улицам уснувшей столицы он свернул в небольшой переулок. В окнах уже давно не горел свет, кроме единственного окна на первом этаже. Но взгляд сразу зацепился за единственную человеческую фигуру, стоявшую у входа.       «А, сейчас начнётся, — с презрением подумал Джуничи. — Отчитывай быстрее, потому что я чертовски устал и желания выслушивать тебя нет».       — Где ты пропадал? Ты хоть смотрел на часы? — У входа стоял Какаши. Одинокий фонарь над дверью бросал на него унылый луч света. Он скрестил руки на груди, нечитаемый взгляд медленно прошёлся по фигуре Джуничи. Светлые шорты и зелёная футболка местами были вымазаны в грязи, кончики пальцев рук покрыты засохшей грязью. Обоняние уловило запах разложения и сырой земли, исходивший от Джуничи. — Ты…       — Вы всё верно поняли. А теперь, пожалуйста, Какаши-сэнсэй, дайте мне немного отдохнуть, — лениво бросил Джуничи через плечо; он спокойно и как ни в чём не бывало прошёл мимо сэнсэя. Разговор с ним — явно не то, чем он хотел занять себя, сейчас ему хотелось лишь предаться сну.       — Я не разрешал тебе выходить из разговора, Джуничи, — строго произнёс Какаши; рука Джуничи застыла в сантиметре от дверной ручки, он повернулся к наставнику. Нечитаемый взгляд наставника неотрывно смотрел на фигуру мальчика, и всем своим естеством он чувствовал, что Какаши был серьёзен как никогда. — Ты нарушил мой приказ. Несколько часов пропадал на кладбище. Осквернил могилу и, что самое важное, поставил под угрозу не только своё здоровье, но и здоровье своих напарников по команде. Ты ведь прекрасно знаешь, что в процессе разложения органики выделяются яды и опасные микроорганизмы. И это не учитывая то, что Кэнтаро Сайто умер из-за смертельно опасной инфекции.       «Ну, значит, я бы завершил то, что начал Учиха Итачи», — хотелось ему сказать, но в последний миг Джуничи остановил себя от этой реплики. Он как бы виновато опустил голову, стараясь не показывать глаза Какаши, словно ощущая стыд. — Простите, сэнсэй, я действительно сглупил в этом случае. Просто когда вы сказали про смерть от холеры, мне сразу показалось, что здесь явно что-то нечисто. Кэнтаро Сайто, скорее всего, отравили. Я разыскал и раскопал его могилу, чтобы добыть образец. Но я вернул всё в прежний вид, вплоть до последнего комочка земли.       Но Хатаке не спешил отвечать ему. Джуничи виновато опустил взгляд, пытаясь изобразить вину и стыд. В касаниях холодного ветра тянулись секунды безмолвия, Какаши ничего не говорил — только продолжал стоять на месте, сложив руки на груди, и чувство лёгкого раздражения вспыхнуло в душе Джуничи — сколько ему ещё придётся так стоять и пускать в ход всё своё актёрское мастерство, лишь бы не выслушивать ещё одну порцию нравоучений от сэнсэя?       — Хорошо. Утром мы выслушаем твои предположения насчёт яда, — сказал Какаши после минутной тишины. — Но по завершению миссии тебя ждёт дисциплинарное наказание за прямое нарушение приказа командира группы. Теперь ступай.       «Ну и плевать. У нас всё равно коллективная ответственность, так что достанется ещё и Саске с его блаженной сестрицей», — с издевательской ухмылкой подумал Джуничи, зайдя вовнутрь.       Он прошёл на второй этаж, открыл дверь и зашёл в комнату. Саске с Киёми уже давно спали — оно и к лучшему, — подумалось Джуничи. Нет особой охоты выслушивать в очередной раз нытьё старшего Учиха о том, что он нарушил кучу правил и прямые указания сэнсэя ради собственных целей. Он сел на край своей кровати, неторопливо снял футболку с шортами и свернул это всё в однообразный вонючий ворох грязной ткани. Зашёл в уборную, скинул всю грязную одежду в таз с водой, перед этим вытащив всё содержимое карманов, и только затем принял сам водные процедуры. Чувство свежести окатило руки и ноги, он тихо протопал к своей кровати и лёг на неё, но сон, к удивлению Джуничи, не желал так быстро приходить к нему. Ощущение некой удовлетворённости не оставляло его, и улыбка медленно расползлась на его бледном, воспалённом лице — Какаши сперва даже опешил, когда он просто припёрся посреди ночи весь грязный и дурно пахнущий и просто заявил, что не хочет выслушивать его нравоучения. «Хоть и такой знаменитый шиноби, сын самого Белого Клыка, но как наставник для генинов и командир команды — полный ноль», — с отвращением к сэнсэю подумал мальчик.       Он лежал так уже примерно десять минут. Веки слипались под свинцовой тяжестью, но сознание окончательно не могло провалиться в бездну сна. Монотонный тик часов гулко отдавался в ушах, неподвижный взгляд буравил сгустившийся в комнате мрак. Рядом раздавалось мирное посапывание, он повернулся и увидел перед собой лицо спящей Киёми. Джуничи вглядывался в её лицо, но быстро отвернулся — чувство какого-то презрения к ней вновь всколыхнулось в нём. Но к одной лишь ей? Нет. Ко всем ним. Мысленно он уже понимал — завтра его напарники и сэнсэй непременно поймут, откуда и как он добыл этот образец, начнут его осуждать и читать моральные бравады о том, что к мёртвым нужно относиться с должным почтением. Только ему уже было всё равно — смерть для него не имела хоть сколь-нибудь сакрального значения, как и усопшие.       Он долго вглядывался в потолок, а мысли в сонной голове неслись галопом, лишь в конце приобретая очертания связанных. И вид полуразложившегося тела, и главное событие этого дня не желали оставлять его.       И лежит, накрывшись одеялом. Тепло под тканью. Приятно. Руки лежат по бокам, уста что-то нашёптывают, но затем смолкают. Он точно знает, что столкнётся с осуждением, только должно ли быть им дело до этого? У него-то хватило сил — моральных и физических — сделать то, что любому другому показалось бы отвратительным в высшей степени.       А они начнут завтра такие все из себя благодетельные и почтительные: «Это варварство!» «Преступление». «Осквернение». Идиотизм. Смешно. Как будто грязь на придорожном камне имеет значение. Как будто бы мёртвому не всё равно, что с ним делают. А вот живому — не всё равно. Живому нужно знать. Почему Сайто Кэнтаро подох от болячки, которая почти побеждена? Не острая холера, а реальная причина во всём этом. Я знаю, что здесь что-то не так. Явно. Трупы молчат. Но если достать образец, провести анализ… Всё точно сойдётся; я не ошибаюсь. Он не просто «умер». Ему помогли. А они хоронят правду под слоем земли, цветов и благовоний. Я не нарушил покой или осквернил могилу, не получил кайфа — некросадизма у меня нет. Я справедливость восстановил. Только метод… метод не их. Не понимают. Ну и плевать… Только земля была твёрдой. Пришлось копать долго — полночи почти. Черенок дрожал, но это не важно. Важно не сглупить и так тупо слить всё из-за одной ошибки. Знал, где искать: кишечник. Вскрыл гроб. Вонища жуткая, тело старика уже каким-то аморфным стало. С таким климатом — не удивительно. Раскрыл пропитанное зловонной жидкостью кимоно, аккуратно вспорол живот. Тут разложения меньше. Меньше ошибок. Звук такой, как нож в масло. А вот эта зелёная жидкость — кровь. До конца не разложилась. Смердит. Я бы уже блевать начал, не будь моё обоняние слабым от природы. Незначительный порок, зато пригодился сейчас. Тихо, никто не услышит. Не сердитесь, Кэнтаро-сан. Никто всё равно не увидит. А если увидят — не поймут. «Зачем?» — спросят. Я отвечу: «Чтобы знать». Я не вандал, а патологоанатом. Только вскрываю не в морге, а прям в гробу. Они боятся мёртвых, я — нет. Я умею находить с ними общий язык. Мертвец молчит. Но если уметь слушать — он многое расскажет. А запах земли, смеси кадаверина, аммиака и прочих продуктов разложения белка — сопутствующие. Исследование — вот что это такое на самом деле. Главное — добыть образец. Достаточно для токсикологии. Достаточно для доказательства. Пусть чешут, что я осквернитель могил. Вандал. А я восстановил порядок. Я знаю. Я даю знание. Труп не чувствует. Труп не страдает. А живой — может избежать преждевременной смерти. Это не преступление или акт вандализма. Это благое деяние. Профилактика на будущее. Это… спасение. Да, спасение. Я не трогал душу — её нет. Я трогал тело. А тело — это материал. Как пробирка. Как микроскоп. Как реагент. Наука не знает морали. Наука знает факты. А я просто анализирую. Кто из нас ближе к правде? Я не тронул память. Я тронул плоть. Плоть не обидится. Плоть не осудит. Она просто есть. И она расскажет мне то, что скрывает. Я не разрушил могилу — я вскрыл секрет. Я не осквернил — я излечил ложь. Теперь правда есть. Теперь можно действовать. А они… пусть продолжают осуждать. Им так проще…

*******

      С изнеженной ухмылкой на лице он медленно продрал веки — к удивлению своему, несмотря на то, что лёг он поздно, Джуничи чувствовал себя так, словно проспал он целый день, а не несколько часов. Саске с Киёми уже не было — беглым взглядом он обвёл комнату и увидел, что кровати его напарников по команде застелены. Сквозь шторы в комнату пробивались яркие лучи полуденного солнца — глаза метнулись к настенным часам, показывавшим десять утра. Но какое-то странное исступление не отпускало мальчика до конца: чувства небывалого удовлетворения и наслаждения преследовали его — то ли от осознания важности своего деяния, или того бесстрашия, с которым он приступил к нему, или, быть может, от осознания важности тех знаний, которые добыл он вчера на кладбище? «Я спал как убитый. Вроде устал не так сильно, но никогда ещё так хорошо я не высыпался».       Он растянулся на кровати, раскинув руки в стороны; рот приоткрылся в протяжном зевке. Даже вставать и идти куда-то не хотелось, но манящие чары сна больше не властвовали над его разумом. Джуничи сел на краю кровати, откинув одеяло в сторону, спрыгнул с неё и зашёл в ванную комнату. Его одежда по-прежнему лежала в тазу. Чувствовался лёгкий и сладковатый смрад гниения, но отвращения к нему он не испытывал. Наоборот, даже некую гордость: «А эти неженки наверняка уже тошнотворный рефлекс успели словить от этого запашка. Это смерть. А шиноби с ней неразлучны. Дадут задание — вскрыть десяток таких вонючих трупов, а ты что? Носом воротить начнёшь, мол, «разлагается же»? А респираторов как назло нет. Придётся вскрывать так — без защиты дыхательных путей. И ты вертишь головой. Сдержать пытаешься свои внутренности. А они так и норовят срыгнуть всё содержимое. Верти сколько влезет, сетуй на своё начальство и на заказчика такой идиотской миссии, да только ты — шиноби. Исполнительность и успех задания для тебя — приоритет. А мораль, уважение к мёртвым, этика — всё бред несусветный». Ладони ощутили холодный керамик — он стоял напротив зеркала и руками вжимался в края раковины. И пристально рассматривал своё отражение: нечёсаные каштановые волосы клиньями ложились на лоб, чуть выше бровей. Небольшие мешки под глазами начали разглаживаться, и едва заметный румянец появился на бледных щеках. Но глаза его не светились той чистой детской радостью, какая бывает у подростков. Глаза его не мигали. Не то чтобы он сдерживал естественный рефлекс моргания — скорее сам организм будто не сильно нуждался в этом. Взгляд скользил, но не блуждал: каждая точка пространства фиксировалась с безразличной точностью.       Он сполоснул лицо холодной водой из-под крана, протёрся полотенцем, вычистил зубы и принял остальные водные процедуры. Тёплой воды не было — по-видимому, сегодня её отключили, потому пришлось мыться под холодным душем. Но даже ощущение низкой температуры воды были сродни чему-то притуплённому; не проявлялись пупырки на коже — словно холода он вовсе и не чувствовал, и пиломоторный рефлекс отсутствовал начисто. С обыкновенной машинальностью он вышел из уборной и нарядился в новый комплект чистой одежды, и только потом, заперев на ключ комнату, вышел на улицу. Он знал — его нерадивые напарники и сэнсэй наверняка сейчас находятся снаружи — у входа в гостиницу располагалось небольшое уличное кафе. Заведение на двадцать столиков, укрытых от солнца большими зонтами. «Я так и думал», — он сразу заметил Киёми и Саске, которые сидели чуть поодаль от остальных посетителей кафе, — «только Какаши нигде не видно? Решил завтракать в одиночестве или думает, как бы меня отчитать за «осквернение»? Да если бы не это «осквернение» — дело бы так и осталось не раскрытым. Я знаю, что это был яд. Я уверен. Я не могу ошибиться. Я никогда не ошибаюсь». Но, состроив дружелюбное и расслабленное выражение на лице, он направился к близнецам, аккуратно обходя столики на пути.       — Какого фига, Ивасаки? — Джуничи даже подойти не успел к ним, как Саске, заприметивший его, тотчас повернулся к нему. Киёми отложила в сторону столовые приборы и с лёгкой растерянностью теперь смотрела на двух мальчишек. — От тебя всю ночь воняло мертвечиной. А в уборной такой запах стоял, будто там уже месяц лежит дохлая крыса.       — Я не эксперт в запахах мёртвых крыс. А вот тебе, кажется, виднее, как они пахнут, — с наглой усмешкой ответил Джуничи.       Саске сжал кулаки, его глаза чуть сузились, но говорить он ничего больше не стал. Киёми размеренно пожала плечами и продолжила принимать пищу вместе с Саске. Перед ним стояла тарелка с зажаренной яичницей и ломтиками томата, перед Киёми — тарелка с варёным рисом и жареным мясом. Но то и дело Джуничи чувствовал на себе негодующий и злой взгляд Саске. «Чего ты на меня пялишься, дурачьё? Запах так смущает? Погоди, лет через шестьдесят-семьдесят сам начнёшь так смердеть. А может и того раньше, если тебя не кремируют. Да что уж там? К счастью, удел всех живых существ — неминуемая смерть. Всё сущее подчинено этому закону. Неизбежность. Одни просто понимают, что им можно быть инструментами в руках судьбы, а другие, как этот, праздные идиоты, не способные осознать величия смерти и судьбы».       Не говоря ни слова и нагло ухмыляясь в лицо Саске, он взял со стола меню и взглядом пробежался по содержимому. Блюда традиционной кухни, первое, второе и третье, лёгкие закуски и напитки. Не было изыска, как в дорогих ресторанах; Джуничи остановил свой выбор на яичнице с беконом и стакане апельсинового сока, оплатил заказ и теперь в молчаливом ожидании вновь сидел с двумя Учиха за одним столом. Киёми медленными глотками пила чай, Саске, сложив руки на груди, нерасторопно осматривался по сторонам, и на лице его царила отчуждённая задумчивость. «Этот идиот Ивасаки ещё хуже, чем тот странный мальчишка, которого я встречал лет в шесть. Наруто его звали, кажется», — подумал Саске, наблюдая за идущими мимо людьми. Но что-то странное закралось в его разум; он не мог понять — сколько ещё подобных выходок придётся стерпеть из-за того, что Джуничи — тоже часть их команды. Но сколько бы он ни пытался понять — не мог. Мысли всегда приходили к одному — Джуничи ненормальный, но только сейчас, кажется, Саске начинал понимать, насколько он ненормальный.       Ивасаки… Что-то с ним не так. Точно не так. Как посмотрю — глаза всё время пустые, как у какой-то куклы. Не моргает почти. Молчит всё время. А как начнёт трепаться — уже не заткнёшь. Идиот. Кто-то бы сказал «не в себе» или «со своими странностями». А я вижу его целиком — он просто двинутый на голову. Наверное, как тот мерзавец, которого ищем мы. До сих пор вижу, как он смотрит на фотографии. Ему было радостно? Это его напугало? Нет же, нет. Ему было плевать. Он не умеет чувствовать боль других, сопереживать. Он просто псих. Тронутый на голову. Он одну девочку из нашего класса попытался придушить на перемене. И после этого ему разрешили учиться? Он же двинутый, больной на голову дурак. И глаза его постоянно какие-то стеклянные. Или как у рыбы. Но я-то видел всё. Видел ненормальный блеск, когда он душил ту девочку. Или когда смотрел на фотографии. Это не нормально. Абсолютно не нормально. Ему голову лечить надо. Надо. А не на миссии ходить. Такие, как он, опасны. А ещё он смотрит так, как будто всё ему вокруг противно. Надоело. Как на преграды. На вещи, которые мешают ему. Что у тебя в башке творится, Ивасаки?       — М-м-м, объедение, — он жадно уплетал яичницу с беконом и улыбался; улыбался так, словно хотел вывести Саске из себя снова. — Тебе бы стоило попробовать с беконом, Саске. С томатами совсем не то.       Но Учиха сохранял полное, отстранённое молчание, как будто окружающая реальность перестала существовать, и он был теперь во власти своих мыслей полностью.       С томатами не то? С твоей башкой что-то не то. Я помню, как мама готовила их с яичницей — резала небольшими ломтиками и клала на сковородку. Она режет его так неспешно, аккуратно. Как шиноби. Мы с Киёми знаем — она джонин. Когда-то ходила на опасные миссии. Рисковала жизнью. Лезвие чуть притуплено, надавливает и разрезает; первый срез — по деревянной доске растекается прозрачный сок. А ломтики такие не толстые или тонкие, а порезаны аккуратно, чтобы не превратились в кашицу. Мама берёт доску и ссыпает всё на сковородку. Масло стрекочет. На стрекоз похож звук. И появляется этот запах, этот невероятный запах: масло и мякоть помидора, огонь и горячий металл. На кухне душно. Я открываю окно. Киёми остается сидеть за столом. Она тоже смотрит. Она так похожа на маму, но только меньше. Каждое мамино движение выверено, как подобает это сильной куноичи. Я знаю: через несколько минут она разобьёт на сковородку яйца, и белок растечётся по сковороде. А потом обмакиваешь кусок хлеба в эту смесь, и оно всё просто тает во рту. Нет. Это ведь не просто приём пищи за завтраком. Это уже как часть жизни. Как ритуал. Мы сидим с Киёми напротив друг друга и едим этот завтрак. А мама улыбается и садится рядом — обычно там, где сидит папа. Но его сегодня нет — он очень занят. Это не завтрак. Это жизнь. Как будто застыла в воспоминаниях. Только такому дураку, как ты, не понять этого, Ивасаки. Тебе глубоко наплевать на других людей. Ты больной. Ты не любишь никого, кроме себя. Вот поэтому ты такой двинутый придурок.       — …приступим, — сквозь беспрерывный водопад своих мыслей он услышал голос Какаши. Саске отвлёкся от своих размышлений, с каким-то непониманием уставившись на сэнсэя их команды. Он сидел рядом и, судя по всему, отчитывал Джуничи; настолько сильно Саске ушёл в свои мысли, что лишь сейчас он увидел уже остывшую яичницу, в то время как Киёми и Джуничи уже успели доесть свой завтрак. — Джуничи, расскажи, что тебе удалось узнать вчера на кладбище?       — На кладбище? — переспросила с недоумением Киёми. — Ты вчера всю ночь на кладбище пропадал? — она повернулась к Джуничи, который лениво вертел вилкой в руке и пялился в сторону.       — Ну да… Проверял одну догадку, — несколько лениво ответил он; мысленно он уже готовился к волне негодования со стороны напарников и наставника за его действия, только это ничего для него не значило.       — Так вот оно в чём дело, — наконец произнёс Саске. Он отодвинул в сторону тарелку с остывшей едой и как-то по-особенному язвительно посмотрел на Джуничи. — Ты могилу вскрыл. Вот почему от тебя так мертвечиной несло. Я знаю, что ты тронутый, но чтобы настолько…       — Конечно, я такой плохой, «вандал» и «осквернитель» могил, — бесстрастно вздохнул Ивасаки. — Никак вы понять не можете? Мы же шиноби. Ради выполнения миссии порой приходится копаться в грязи… или в кишечнике активно гниющего трупа, чтобы добыть образец. Я вскрыл могилу. Да. Но это ради общей цели. Я же потом всё вернул на место.       — Эксгумация, Ивасаки. Ты слышал о таком слове?       — А ты хоть представляешь, сколько нужно ждать разрешения на извлечение останков из могилы? Пока будем ждать — маньяк успеет ещё кого-нибудь завалить, — резонно отвечал Джуничи. — И это я не говорю о том, что внезапная эксгумация может вызвать подозрения. Я более чем уверен — тот, кого мы ищем, и тот, кто отравил Кэнтаро Сайто, — один человек.       — Отравили? Но почему ты так думаешь? — заинтересованно спросила Киёми.       Джуничи повернулся к ней.       — Официальная причина смерти — холера. Но я уверен на все сто десять процентов, что его траванули, — он придвинул стул ближе к столику и, по-деловому сложив руки в замок, положил их на столешницу. Внимательно огляделся по сторонам — чтобы не было рядом лишних ушей. — Холера практически побеждена. Сейчас ведутся разработки вакцины от неё. С уровнем медицины в столице можно своевременно остановить развитие болезни. Но выходит, что Кэнтаро Сайто умер из-за безалаберности врачей? Или он не решился вызывать помощь, что больше походит на поведение сумасшедшего? Нет. Его траванули. И я уже знаю, каким ядом. С вероятностью в девяносто процентов — это был мышьяк. Настоящий король ядов, убивший не одну тысячу человек. Дурная слава этого элемента тянется из глубокой древности. Вы знаете, почему в старину мышьяк был так популярен в качестве яда? Потому что тяжёлое отравление мышьяком симптоматически схоже с острой холерой. Повышенная температура, диарея, рвота, острые боли в животе, стремительное обезвоживание, угнетение центральной нервной системы. И убийца наверняка знал это, потому что с большой вероятностью он имеет работу, которая как-то связана с мышьяком.       «Точно. До появления более быстродействующих ядов вроде цианистого калия именно мышьяк и его соединения были самыми популярными средствами для скрытного убийства, так как симптомы отравления действительно схожи с холерой», — Какаши не мог не оценить внимательность своего подопечного, когда по одной лишь причине смерти старого детектива он пришёл к мысли о том, что тот умер не своей смертью, а его отравили. Но не значило ли это, что Сайто Кэнтаро сумел подойти к разгадке личности убийцы вплотную? Что тот нанёс удар на опережение? Что бывший сыщик… был знаком с маньяком?       — В чистом виде мышьяк — это хрупкий полуметалл тёмно-серого цвета с небольшим оттенком зелёного. Ядовит и канцерогенен, — монотонная речь Джуничи струилась ровным потоком, как будто яд. Не было в его голосе и крохи сочувствия к умершему в таких мучениях человеку. — Соединения мышьяка известны человечеству как одни из первых химических веществ, начавших использоваться в ремёслах наряду с такими элементами, как железо или медь. Некоторые соединения мышьяка прекрасно растворяются в воде; выглядят как белые кристаллы, что делает их практически неотличимыми от кристаллов хлорида натрия или пищевой соли, по-простому. Смертельная доза составляет от пятидесяти до ста семидесяти миллиграмм — зависит от веса тела. Но знаете ещё что? Какаши-сэнсэй, вы как-то упоминали о том, что у Кэнтаро Сайто есть внучка, у которой проблемы со слухом. А ведь новые исследования в области токсикологии доказывают ототоксичность мышьяка. Поэтому я уверен — он был отравлен, потому что начал подходить к поимке убийцы. Сайто Кэнтаро сгубила его доверчивость. Он ни в коем случае не должен был делиться с кем-либо информацией о своём расследовании. По итогу мы имеем мёртвого сыщика, больную девочку и маньяка, который до сих пор на свободе.       Задул небольшой ветерок, поднявший с земли пыль. В знойном воздухе мрели крыши домов, а листочки тальника и вековых дубов, что в десяток раз были старше идущих мимо людей, млели под лёгкими дуновениями тёплого бриза. И всё в этом жарком воздухе казалось каким-то сонным, неторопливым, но твёрдая и непогрешимая убеждённость в истинности своей догадки не желали отпускать Джуничи. Из всех членов команды только он подошёл вплотную к тайне смерти Кэнтаро Сайто, а они — лучшие ученики Академии и знаменитый на весь мир джонин — не смогли догадаться о том, что маньяк убил ещё и взрослого человека; единственного, кто нёс угрозу его кровавой деятельности.       Шесть лет. Шесть лет безнаказанно мочишь направо и налево. А попадаешься на такой примитивной фигне. Мог бы использовать другой яд. Цианид. Рицин. Тетродоксин. Но мышьяк? Этот раритет. Серьёзно? Да, ты настроен серьёзно. Но непредусмотрительно. Да хоть бы напал на Сайто Кэнтаро сам. Как ты это обычно делаешь с другими жертвами. Только ты трус. Ты жалок и никчёмен. Но тебе нравится кровь. Я знаю. Гематолагния — вот что это такое. Этот запах… Для тебя он сладок. Как будто пролили сироп на ржавое железо. Ты упырь. Я читал сказки о них. Тебе нужна кровь. Нужна жизнь жертвы. А они не подозревают, кто ты. Ты. Ты. Ты. Лицо. Обычное. Слишком обычное. Улыбка. Без тепла. Без души, как у куклы на витрине магазина, я помню, видел такую в детстве. Он не безумный. Нет. Не безумный, а точный, как часовой механизм. Он не вызывает подозрений, слишком обычный, да, слишком обычный. Смотришь — совершенно обычный человек. Пока другие взрослые идут мимо, он уже выбирает жертву, втирается к ней в доверие, уводит и убивает. А им-то что? Им плевать. Всем на всех наплевать, хотя строят из себя таких добрых и понимающих. А он ждёт в тени, остывает. Это разрядка перед новым убийством. Жажда накапливается, а потом выплёскивается не капля за каплей, кап-кап-кап, а как водопад. Это умиротворяет его. Чувствуется потом лёгкая слабость. Это приятно, я знаю. Как будто я работал весь день на улице, устал, сильно устал, но в конце получил за это кучу денег. Вот это называется исполнительность. Для шиноби она — всё. Какаши может сколько угодно раз говорить о товариществе. Только кому из нас не плевать друг на друга? Что мне на Саске? Что Саске на меня? А его сестрица-то — отдельный разговор. Растёт садисткой. Интересно. Она справится с этим или нет? Вот осознает потом Саске, кто его сестра, — что делать будешь? Ты б если не гнался за своим старшим братцем, а за младшей сестрой следил, может, и добился чего. Но ты идиот. И ничего это не исправит. А только я сегодня найду себе место. Образец не должен ждать так долго. Заведение какое. Лаборатория. Колбы, мензурки. Не нужно много. Один запах всё определит. Вот уж никогда бы не подумал о таком — я криминалист. И я приближаю поимку, а не они.       Теперь оставалось решить только, как им наверняка убедиться в теории Джуничи. Какаши слегка откинулся на спинке стула, взгляд уткнулся в крыши, над которыми дрожал раскалённый воздух. Джуничи был прав — кем бы ни был убийца, он определённо имеет какую-то связь с мышьяком. Но какую же именно? Оксиды мышьяка, как помнил Какаши, можно получить даже в кустарных условиях. При нагреве на открытом воздухе можно получить триоксид мышьяка — белый порошок, известный своей токсичностью. При сжигании в избытке кислорода — пентаоксид. Оба широко используются в химическом производстве. Но в городе действуют десятки предприятий, и одним лишь богам только известно, где в производстве используется мышьяк или его соединения.       Образец уже был у них, пусть Какаши и не одобрял подобного метода, но это могло стать ключом к разгадке личности убийцы.       — Что тебе нужно для проведения… экспертизы? — наконец сказал Какаши.       — Лучше всего подошла бы полноценная лаборатория, — на каком-то автоматизме ответил Джуничи. — Нужны будут колбы, грелки, и самое важное: реагенты. Реакцию не получится провести без соляной кислоты и цинка.       — В городе действует несколько учебных заведений. Там наверняка могут быть подходящие лаборатории, — сказала Киёми.       — Тогда я даю своё разрешение. По вечерам здания обычно закрывают на ночь. Вашей задачей будет незаметно проникнуть и провести опыт, — спокойно говорил он. — Но помните: это — своего рода проверка ваших навыков маскировки и скрытого проникновения. Вам ни в коем случае нельзя будет попадаться охране или оставлять после себя следы, которые ясно дадут понять о том, что лабораторией кто-то пользовался. Вам ясно?       — Да, сэнсэй, — хором ответили генины.