Мой наставник — Учиха Обито

      Площадь — Счастливая семья — Вспыхнувшая ссора — Подозрения Саске — Эволюция языка — Катехизис ниндзя       «Сколько дней нам ещё торчать на этом солнцепёке?», — подумал Джуничи с отстранённым видом.       Слух его тонул в сбивчивом шуме чужих шагов, а ветер напевал тихую мелодию полуденного зноя, гнул к земле траву на лужайках и раскачивал кроны деревьев. Пыльная взвесь поднималась в раскалённый до дрожи воздух, першила в носу и в горле, и неприятно щипала глаза. Перед бесцветным взором мальчика представала стройная гряда двухэтажных зданий, чьи фасады были увешаны бесчисленным множеством разнообразных вывесок — от продуктовых магазинов и небольших уличных кафе — до юридических и банковских услуг. Но несмотря на эту всепожирающую жару, что словно купол накрывала собой весь город, улицы по-прежнему были полны народом. Со стороны оборудованной неподалёку игровой площадки нёсся лёгкий, звонкий смех игравшихся детей. На миг Джуничи посмотрел в сторону площадки; чувство странного презрения закралось в разум мальчика при виде этих беззаботных и непринуждённых лиц и улыбок. Но он отвернулся, подавив желание как-нибудь испортить всё веселье толпе своих сверстников, и обронил взгляд на лежавшую рядом с ним упаковку с данго. Разноцветные рисовые шарики, насаженные на тонкую деревянную шпажку, переливались в лучах полуденного солнца маслянистым блеском. Со скучающим видом Джуничи взял шпажку в руку и снял один шарик, начиная медленно пережёвывать его. Он откинулся назад, закинув одну руку на спинку скамьи, и бесстрастным, анализирующим взглядом провожал фигуры проходящих мимо взрослых.       Взгляд его на мгновение остановился на фигурах нескольких людей — взрослых мужчины и женщины, а также трёх детей, один из которых, самый старший на вид, был того же возраста, что и Джуничи. Женщина в жёлто-бежевой юкате стояла с детьми у весело журчащего фонтана и широко улыбалась, а мужчина стоял чуть дальше и, встав на одно колено, приставил к лицу фотоаппарат. Последовала краткая вспышки фотоаппарата, трое детей мигом подбежали к отцу и наперебой начали выклянчивать у него получившееся изображение. Отвращение вмиг захлестнуло Джуничи — он сплюнул не до конца разжёванный шарик данго и пристальным, немигающим взглядом смотрел на эту семью. Отец с матерью и детьми направились как раз куда-то в его сторону, и Джуничи практически сразу понял, к кому они шли — в метрах двадцати от него стоял продавец воздушных шариков. Это был молодой мужчина тридцати лет, с гладко выбритым лицом, чёрными волосами, уложенными в аккуратную причёску, и в светлом кимоно. Рядом стоял небольшой раскладной стульчик, на шее болтался кошелёк, по-видимому служивший ещё и в качестве кассы, а перед ним на брусчатке мостился металлический баллон со шлангов и насосом. Одного взгляда на это приспособление хватило Джуничи, чтобы понять — там находится гелий. Семья же из пяти человек тем временем подошла к продавцу, отец вытащил из внутреннего карманы юкаты кошелёк, отсчитал несколько монеток, что-то сказал и дал продавцу монеты. Самый младший ребёнок — девочка лет пяти, начала от радости подпрыгивать на месте; Джуничи с лукавым взором прикусил губу, затем аккуратно вытащил шпажку из шариков, и повернулся к незнакомой семье. Он переломил шпажку на две части — одну больше и одну меньше. Взял ту, что была меньше, зажав обломанный кончик между согнутыми большим и указательным пальцами, локтем упёрся в колено, зажмурил один глаз и прицелился. Ему не хотелось наносить какой-либо физический вред этим людям, но вот поиздеваться над ними эмоционально — другое дело. Продавец надул большой синий шар, завязал его и вручил девочке.       Джуничи едко ухмыльнулся и разжал пальцы, будто делал кому-то щелбан по лбу. Обломок шпажки как игла прошил воздух, пробил надутый шарик и, растеряв кинетическую энергию, с глухим стуком упал на брусчатку под ноги идущим людям. Несколько секунд висела благоговейная и знойная тишина, которую резко нарушил громкий детский плач. Девочка стояла с верёвочкой в руках, а на лице и в волосах лежали куски синей резины. Отец начал что-то говорить продавцу, а мать принялась успокаивать заплакавшую дочь. Спор постепенно начал переходить на повышенные тона. Джуничи с интересом повернулся к продавцу, что-то подсказывало ему — кажется, всё идёт к неминуемой драке. «А что может быть лучше, чем показать этим недалёким придуркам насколько иллюзорно их счастье?»       — И нафига ты это сделал? — Усмешка слетела с уст Джуничи, когда в наушнике прозвучал раздражённый голос Саске; он словно уже предчувствовал, что Учиха обязательно начнёт отчитывать его за содеянное.       — Сделал что? — как бы не понимая вопроса сказал Джуничи. — Нельзя ли поконкретнее?       — Я всё прекрасно видел, идиот. Ты лопнул тот шарик в руках у девочки. — Саске пристально посмотрел на спину Джуничи, что вальяжно расселся на скамейке и наблюдал за вспыхнувшей перепалкой между отцом семейства и уличным продавцом. С высоты дерева, в кроне которого он притаился, Саске мог отлично видеть всю простиравшуюся перед ним улицу и площадь.       Несколько секунд висела вдумчивая тишина, но Джуничи уже знал, чей вопрос прозвучит следующим. Он метнул взгляд влево от себя — в сорока метрах, там, где заканчивалась дорога и начиналась площадь, неравномерным кругом расположилась внушительная толпа людей — взрослых и детей всех возрастов. Перед ними стояла открытая сцена с высокой крыше, чья благодатная тень спасала от нещадных лучей полуденного светила. С расстояния Джуничи видел группу актёров в дорогих кимоно, с разукрашенными лицами, веерами и бутафорским оружием. Ему вспомнилось название подобной постановки — кабуки. А на самом краю этого столпотворения он взглядом выцепил Киёми — она стояла спиной к нему и внимательно следила за постановкой, но затем отвернулась и отошла на пару метров от остальных зрителей.       — Лопнул? Зачем? — мельком поглядывая на сцену, спросила девочка.       — Я ничего не лопал. Пока не доказано — не канает, что сказано. Слышали о таком выражении? — равнодушно пожав плечами, сказал Джуничи. В голосе его звучала равнодушная и презрительная усмешка. Он помахал рукой Киёми, пересёкшись с ней взглядами, а затем отвернулся обратно — туда, где стояли уличный торговец надувными шарами и семья из пяти человек. Отец семейства отвесил оплеуху своему собеседнику, Джуничи с презрением ухмыльнулся — насколько же недалёк этот мужчина, что из-за одного лопнувшего шарика развязал конфликт. Продавец несколько секунд стоял на месте с саднящей тупой болью щекой, затем стиснул пальцы в кулаки и отвесил крепкую затрещину обидчику.       Мальчишка закинул одну ногу на другую, внимательно наблюдая за вспыхнувшей дракой. Продавец одним хлёстким ударом поверг второго мужчину наземь, тот резво вскочил на ноги и ударил со всего размаху оппонента в челюсть. Ноги его подкосились, отец семейства кинулся на него и повалил на землю. Несколько тяжёлых ударов влетело в лицо, кровь хлестнула из разбитого носа. Дети наперебой кричали, ободряли своего отца, и только младшая дочь звонким и заплаканным голоском просила его прекратить это. Женщина подошла к двум сцепившимся мужчинам, схватила мужа за воротник юкаты и попыталась оттянуть его от продавца. Мужчина выкрикнул что-то нелицеприятное в адрес жены, грубо оттолкнул её и принялся вколачивать тяжёлые удары в лицо оппонента. «А мужика этого рука тяжёлая. Вон в какое месиво превратил лицо торгаша», — с равнодушием рассудил Ивасаки, со стороны наблюдая за дракой, которую он спровоцировал своей пакостью. Двое очевидцев — мужчин среднего возраста, бросились к дравшимся и, схватив явного победителя в драке за плечи, грубо оттащили его. Один из них снял с пояса дубинку и ударил одним концом в грудь разъярённому мужику, пытаясь привести его в чувства. По светлой форме и дубинкам на поясах Джуничи сразу понял, что это — двое патрульных юстиции. «Вот только вы припозднились, полудурки. Подошли раньше — может, торгаш и не наполучал бы столько тумаков по своей роже».       Бесцветные губы мальчика вытянулись в прямую линию, а равнодушие вновь воцарилось на его лице, — один патрульный из юстиции скрутил руки мужчины за спиной, а второй нагнулся над пострадавшим продавцом и принялся оказывать тому первую помощь. Женщина в слезах шла за своим мужем, а следом за ней — трое детей. Внешне Джуничи оставался бесстрастен, но внутри чувствовал удовлетворение от всей той картины, свидетелем и творцом которой он стал. Он сгрёб в руку сразу два шарика данго, засунул их в рот и начал жевать внушительный рисовый комок, чувствуя едва уловимое удовлетворение. «Хм. Интересно. У человека имеется только один вкусовой рецептор для сладкого и один — для высокобелковой пищи, а также сорок три для горького вкуса. Вследствие эволюции, из-за частого столкновения с растительными ядами, многие из которых имеют горький вкус, у людей развились именно рецепторы, отвечающие за распознавание горьких вкусов. Как хорошо, что день тоже можно сделать горьким… Особенно таким блаженным придуркам».       — Ну что, кретин, ты доволен? — Саске раздражённо потёр пальцами переносицу, и взгляд его скользнул вниз — туда, где на скамейке сидел Джуничи, молча наблюдавший за вспыхнувшей потасовкой. — Из-за тебя на ровном месте покалечили ни в чём неповинного человека, который просто делал свою работу, а тебе как всегда наплевать.       — Если весь из себя такой правильный, — чего не вмешался? — в голосе прозвучал неприкрытый, саркастический и укоризненный укол в адрес Саске. — Вместо того, чтобы по-быстрому вырубить их, ты сам оставался в стороне и наслаждался зрелищем. Так что давай без нравоучений и морализаторства. Сам ничуть не лучше, чем эти два придурка, начавших бить друг друга рожи из-за одного лопнувшего шарика.       — Своим вмешательством я бы поставил весь план под угрозу срыва, дурачина, — произнёс он каким-то угрюмым тоном, и глаза его недобро засверкали при взгляда на Джуничи. — Если ты весь из себя такой умный, что сумел сразу определить чем убили Сайто Кэнтаро — почему догадаться не можешь, что твои шалости порой переходят все границы? Сначала ты чуть не завалил охранника только из-за того, что он под руку подвернулся так невовремя, теперь ты спровоцировал драку и испортил настроение этим людям только за то, что они веселились. А если этого мужчину посадят в тюрьму?       — Пусть запишется на курсы управления гневом, — циничная усмешка расплылась на лице мальчика, а сам он взял один данго, положил в рот и с беспечным видом начал жевать рисовый шарик. — И прежде чем возводить на меня такие поклёпы — найди вещественные, твёрдые доказательства моей причастности к инциденту. Я — всего лишь подросток, который отдыхает в парке и наслаждается вкусом купленного этим утром данго, а не какой-то провокатор. Шар лопнул не из-за моего якобы вмешательства, а потому что торговец переборщил с давлением внутри шара. Ближайшая аналогия — необратимый адиабатный процесс из классической термодинамики. Газ расширяется настолько быстро, что теплообмен с окружающей средой практически не происходит, внутренняя энергия газа идёт на работу по разрушению оболочки, а вследствие резкого перепада давления в воздухе генерируется ударная волна, хотя это относится уже не к термодинамическим процессам, а к газодинамическим. Иными словами, Саске, торговец не подрасчитал давление и, видать, плохо знает свойства гелия и идеального газа, так гелий близок к нему. Ну а этот мужик, как любящий и уважающий себя отец, решил наказать проходимца за испорченное настроение дочери… как жаль, что своей вспышкой агрессии он испортил настроение только сильнее. Что поделать? Люди ведь и за меньшее готовы бить друг другу морды…       — Ты безнадёжный придурок, — раздражение мелькнуло в глазах Саске; он взглядом обвёл пространство, спиной прислонился к дереву, сложил руки под грудью, и хмурая задумчивость медленно овладела его разумом. Сквозь тихий шёпот ветра в листве и терпкое ощущение витающей в воздухе пыльцы цветущих растений он вновь ощущал бессильную злость — пока они тут торчат уже третий день, наблюдая за подозреваемым, Какаши пропадает невесть где, и Джуничи на полную использует отсутствие наставника себе на потеху. «Как долго ещё будет длиться эта миссия? Мы уже третий день наблюдаем за этим типом, но пока ничего подозрительного не произошло… Пока мы здесь торчим, я точно знаю, что этот придурок Ивасаки выкинет ещё какую-нибудь фигню…»       — Я понимаю, — мы сейчас все на взводе из-за этой слежки, но вы можете перестать ругаться по поводу и без? — Киёми отошла вновь от толпы зрителей и с укором посмотрела в сторону своих напарников по команде. — Мы — шиноби, и должны работать в команде, если хотим поймать убийцу как можно быстрее, а ваши постоянные перепалки не идут на успех нашему делу.       — Верно подмечено, Киёми-чан, — с лёгкой усмешкой отозвался Джуничи, разжёвывая последний данго. Он с мнимым наслаждением вдохнул воздух, пропитанный пьянящим ароматом цветущих растений и протяжно зевнул. — Только вот никто из вас, кажется, так и не понял, что шиноби должен абстрагироваться от своих чувств, особенно во время такой важной миссии. Наша профессия предполагает сухую утилитарность, а не слепую веру в товарищество, силу дружбы и прочую чушь. Прочтите хоть одну книгу по истории или «Катехизис шиноби» для разнообразия.       — Ещё скажи, что ты выучил его наизусть, умник, — раздражённо фыркнул Саске; ветер шевелил его волосы, и взгляд сам по себе сделался несколько болезненным и хмурым.       — Да, — без тени сомнения ответил Джуничи, будто чувствуя гордость от своих слов. — Историки предполагают, что документ был написан в начале эпохи Сэнгоку, но авторство так доподлинно не установлено. «Катехизис» в полном объёме можно найти во многих современных сочинениях на тему истории, как, например, в «Истории мира от начала до наших дней», — мальчик скинул в урну упаковку от данго, закинул руки на затылок и уставился в одну точку перед собой, пытаясь собраться мыслями. — Так вот, начнём. «Начнём же повесть сию», — как говорится в начале первого тома «Истории мира…» В лета прежде лет, егда ещё не бе счёта временам, бысть Небо и Земля в единстве пребывающи, и бяху подобны яйцу великому, и внутрь его бе почка, и тьма покрываше всё, дондеже не разделися то единство Инь и Янь. И бысть тако: чистое и светлое истончися и растяжеся, и наречеся Небом; тяжкое же и мутное удержашася и оседоша, и наречеся Землёю. И прежде утвердися Небо, а по нём сотворися Земля. И между Небом и Землёю родишася божества. И глаголют старые книги, яко в начале, егда разделение совершася, страна-твердь плаваше и движашеся, яко рыба, играющая по водам. И тогда между Небом и Землёю явися нечто. И по образу бе оно яко почка тростникова. И от него бысть божество, самородно родившееся. Имя ему — Куни-но токотати-но микото. По нём явися Куни-но сатути-но микото, а по нём — Тоё-кумуну-но микото. И сии три божества быша едины по рождению и по природе, и установишася яко мужеска, понеже Небесное Дао само по себе изменяется.       В иной же книге писано: егда Небо и Земля токмо разделяхуся, в пустоте бысть нечто, образа неимущи. И внутрь его пребываше божество, само себя родившее. И имя ему Куни-но токотати-но микото, и иным именем нарицаемо Куни-но соко-тати-но микото. По нём бысть Куни-но сатути-но микото, и иным именем Куни-но сатати-но микото. А по нём — Тоё-куни-нуси-но микото, и иными именами нарицаемо: Тоё-кумуну-но микото, и Пако-кунино-но микото, и Мино-но микото.       И паки в иной книге сказано: в древности, егда страна млада бе и Земля млада бе, носися по водам нечто, яко жир плавающий. И в средине страны родися образ, подобен ростку, из почки тростниковы исходящу. И от него бысть божество, имя ему Умаси-асикаби-пикоди-но микото. По нём бысть Куни-но токотати-но микото, а по нём — Куни-но сатути-но микото.       И в иной книге глаголется: егда Небо и Земля бяху смешани, бысть изначала божество-человек, имя ему Умаси-асикаби-пикоди-но микото; по нём же — Куни-но токотати-но микото. И паки писано: егда Небо и Земля впервые разделишася, родишася божества первородныя. Имя первому — Куни-но токотати-но микото, а по нём — Куни-но сатути-но микото.       И ещё глаголют книги: имена богов, родившихся на Равнине Высокаго Неба, Такамагапара, суть: Амэ-но минака-нуси-но микото, по нём — Таками-мусупи-но микото, и по нём — Каму-мимусупи-но микото.       И в иной книге сказано: егда Небо и Земля ещё не родистася, быша яко облак, плавающий по морю, не имеющий кореня, им же бы прилепитися. И внутрь того родися образ, подобен первому ростку тростника. И бысть из него человек. Имя ему — Куни-но токотати-но микото. И паки: егда Небо и Земля впервые разделишася, бысть нечто, подобно почке тростникове, и родися в средине Неба. И бысть из него божество, имя ему — Ама-но токотати-но микото. По нём же — Умаси-асикаби-пикоди-но микото. И ещё бысть нечто, подобно жиру, по водам плавающему, и родися в средине Неба. И бысть из него божество, именуемое Куни-но токотати-но микото.       По том же поочерёдно быша божества: Упидини-но микото, и по нём Супиди-ни-но микото.       И паки явишася божества: Опо-тоноди-но микото, и по нём Опо-томабэ-но микото.       И паки родишася божества: Омодару-но микото, и Касиконэ-но микото.       И по сем явишася божества последние от тех родов: Изанаги-но микото и Изанами-но микото.       В иной же книге сказано: сии два божества быша чада Аво-касикинэ-но микото.       В иной же книге писано тако: Куни-но токотати-но микото породи Ама-но кагами-но микото; Ама-но кагами-но микото породи Амаёроду-но микото; Амаёроду-но микото породи Аванаги-но микото; Аванаги-но микото породи Изанаги-но микото.       — Я ни слова не понимаю… что это за язык такой? — Киёми села на металлическую ограду в стороне от толпы и пристально уставилась в сторону Джуничи.       — Я скажу позже, а пока слушайте, — будничным тоном отозвался Ивасаки. — И тако всех вместе быша осемь божеств. Пути же Неба и Земли пребывают в непрестанных превращениях, во взаимном их переплетении; тем же ради родишася мужи и жены. И от Куни-но токотати-но микото до Изанаги-но микото и Изанами-но микото числят семь родов, глаголемых эпохою богов.       В иной же книге сказано: божества, прежде всего родившиеся в образе мужа и жены, быша Упидини-но микото и Супидини-но микото; по них — Туно-купи-но микото и Ику-купи-но микото; по них же — Омодару-но микото и Касиконэ-но микото; и напоследок — Изанаги-но микото и Изанами-но микото.       И стали Изанаги-но микото и Изанами-но микото на Небесном Плывущем Мосту, и, совещавшись друг с другом, рекли: а не есть ли там, внизу, страна?       И взяли они Небесное Яшмовое Копьё, и опустили его, и стали им шарить. И, возмутив синее море, вынули копьё; и капли, стекшие с его острия, сгустились и стали островом. Имя же дали ему Оногоро-сима.              И сошли два божества на сей остров и восхотели, вступив в союз мужа и жены, породить земли страны. И воздвигли на Оногоро-сима Священный Столп Середины Страны. И дал обет Бог-мужчина обходить его слева, а Богиня-женщина — справа. И, обойдя порознь, встретились они лицом к лицу.       И прежде заговорила Богиня-женщина, и рекла: о радость — встретиться с прекрасным юношей. И не возрадовался Бог-мужчина, но рек: я — мужчина, и мне первому подобает речь. Почему же женщина заговорила прежде? Сие есть знамение недоброе. И рек он: надлежит нам обойти вновь.       И снова они обошли Столп, и при встрече заговорил первым Бог-мужчина, и рек: о радость — встретиться с прекрасной девой. И тогда вопрошал он Богиню-женщину, есть ли в теле её место, созданное. И она рекла: есть во мне место — исток женского. И рек Бог-мужчина: и во мне есть место — исток мужского; желаю соединить исток мой с истоком твоим. И соединились они, и стали мужем и женой.       И когда пришло время родов, прежде всего родилась плацента — остров Апади; и не возрадовались ему, и не включили его в число детей.       Затем родился материк Опо-ямато-но сима, именуемый Ямато. После же породили они Тоё-акиду-сима, Иё-но путана-но сима, Тукуси-но сима; затем же двойню — Оки-но сима и Садо-но сима, чему оттого и обычай у людей пошёл, что рождают иногда двоих. Затем — Коси-но сима, Опо-сима, Киби-но косима. И оттого нарекли страну Великою Страною Восьми Островов. И ещё — Ту-сима, Иса-но сима и прочие малые острова, что образовались от затвердевшей пены прилива.       В одной книге сказано: Небесные боги, обратившись к Изанаги-но микото и Изанами-но микото, рекли: есть страна Тучной Тростниковой Равнины Богатых Колосьев тысячи плодородных осеней; ступайте и правьте ею. И пожаловали им Небесное Яшмовое Копьё.       В одной книге сказано: прежде заговорила женщина, и потому было соединение неблагоприятно; и родилось дитя-пиявка Пируко, и посадили его в камышовую ладью, и пустили по водам.       В одной книге сказано: боги, возвратившись на Небо, поведали о сём, и Небесные боги гадали грузным гаданием и рекли: женщина прежде заговорила — оттого неудача; возвращайтесь и начните вновь.       И вновь, час и день определив, сошли они и обошли Столп, и на сей раз Бог-мужчина заговорил первым, и тогда было соединение верным, и породили они острова страны, как положено.       В одной книге сказано: не знали они Пути соединения, доколе не увидели трясогузок, что, качая головами и хвостами, показали им образ.       В одной книге сказано: остров Оногоро-сима был плацентой; в иной же — что плацентой был Апади-но сима; и в иных книгах различно считают порядок рождений островов, но во всех сходятся в том, что страна сия есть мир наш.

      

И текли тогда реки,

и вставали горы,

и шумели древеса под ветрами.

И был рожден кормилец лесов,

корень зеленый, хранитель стволов,

и вслед за ним — мать трав и злаков,

что стелются по земле и пьют росу утреннюю.

Тогда же Изанаги и Изанами,

помыслив единым сердцем, рекли меж собою:

«Много мы сотворили —

острова великие и малые, в

оды быстрые и тихие,

горы высокие и долы туманные.

Но нет еще владыки светлого,

нет ока небесного,

что взирало бы на мир

со всех сторон».

И породили они Солнце —

свет вели́кий, сияние живое.

И пошел от него блеск

на восток и на запад,

к зениту и к глубине,

и не было тени,

где бы он не коснулся.

Возрадовались отец и мать

и рекли:

«Не место тебе долго

меж туманной землей.

Взойди на высоту,

блюди дела Неба».

      

И вознесли ее по столпу светлому,

ибо близки тогда были

Небо и Земля,

и дыхание их смешивалось.

Потом родили они Луну —

свет мягкий и мерный,

что следует за Солнцем,

не споря с ним,

но помогая.

      

И поставили его стеречь череду ночей,

чтобы мир знал покой.

Но родилось и дитя иное —

не крепкое, не стоящее,

что не держало землю ногами.

И отдали его течению,

да унесет, куда знает.

И родился Сусаноо —

бурный сердцем,

тяжкий слезами.

Где проходил он —

гасли травы,

сохли горы,

и люд падал,

не дожив до срока.

И рекли ему отец и мать:

«Не тебе держать мир,

ибо тяжела рука твоя.

Иди вглубь, в страну корней,

где тени лежат недвижно».

      

И был он изгнан,

и с ним ушел плач,

и земля вздохнула.

      Повесть сия сие глаголет по разумению божественному, но вразумляю человецем: сии суть части прежняго, и не всяк свиток сей найден е, посему же приступим к летам государей первых, коие властвовали на земли сей и над водами сими в дни, что не столь отстоят от сего времени.       Мир тогда был разделен меж сынами человеческими, и сыны человеческие враждовали меж собою, и билися лютыми множествами, и делили власть свою над лесы, земли, воды, реки и озера, и бились насмерть за деяния свои. Ибо так глаголется в летописях старых.       Но явился человек един, и силою был наделен божественною, и та сила зовеся ныне чакрой, и человека того нарекли Мудрецом Шести Путей. Силою своею он прервал все сражения людские, и много странствовал по землям людским, и учил их премудрости своея, и владычеству силою той, яже в помощь была дано им. Ибо так велено было от Небес.       И бывало, он ходил меж людьми, наставляя, кто к мудрости стремится, кто к познанию, и да возрадуются сердца людские, и да успокоятся земли их от брани и гнева. И сыны человеческие слушали его глаголы, и премудрость его умножала светильники разума в домах их. И се наречено Ниншуу. И возвестим сие, яко таковое деяние совершено было человеком един, и кто наставляет на путь истины и порядка, да не заблудится в дни мятежные и в волнения земли сей.       И речено глаголет Ниншуу, учение премудрое, коему надлежит сплотити сердца людские, да не разнится люд во гневе и вражде, но да пребывают в мире и благости меж собою. Ибо так глаголет премудрость древняя: всяк, кто познает путь сей, да научится доброте и милосердию.       Ибо есть сила великая, именуемая чакрой, а та сила не ради владычества, ни ради богатства, но ради единения человеческаго и наставления на путь добрый. И кто держит сию силу, да не разрушает и не губит ближнего, но да умножает радость и мир в жилищах людских. Ибо так глаголется и в свитках древних.       И Ниншуу глаголет: кто владеет чакрою, тот есть хранитель мира и наставник сердец. И да не будет вражды меж братьями, и да умножатся силы их во благо всего человечества. Ибо та сила дана от Небес, да соединяет она землю с небом и людей меж собою, да будет светлая дорога у всякого, кто ищет путь истины.       И так повелено: да не укроется премудрость сия от простых людей, но да явится она всем, кто стремится к правде и добродетели. И кто поступает по закону Ниншуу, тот есть раб доброты и света, и имя его будет благословенно во веки. Ибо так глаголет премудрость Небесная и так утверждается порядок среди людей.       И глаголется, что у Рикудо, что на Небесах владычествовал, были два сына. И вели они пути свои различно, и сердца их разделились, ибо один возлюбил силу и власть, а другой — мир и единение.       И вот младший по возрасту, но благоразумный и кроткий, отца своего почел и наследником поставлен был. А старший, в гордости и самовольстве пребывал, и сердце его враждой исполнено было. И так начался раскол меж братьями, и разделился род их на кланы два: от старшего вышли Учиха, что силою и мастерством владеть научились, а от младшего — Сенджу, что доброте и единению служить возлюбили.       И глаголется, что учение Ниншуу, что сердцем человеческим единение приносило, со временем изменилось. Ибо люди жаждали силы, а не только доброты, и путь его обратился во искусство боя, во хитрость и коварство. И так Ниншуу, что светом и миром была, обращена была во ниндзюцу, и появились люди, что наёмниками звались, и кто по воле чужой убивал, и кто за серебро и за почесть поступки творил.       И вот, родился мир сей, в коем доброта и милосердие в тени скрыты, а тьма хитрости и борьбы во всем явлена. И Учиха и Сенджу, что от братьев вышли, не всегда в мире пребывали, и вражда их сказывалась в делах людских и в кровопролитиях многих, что чрез века протянулись.       В эпоху, когда боги, сошедшие с небес, возвышались над землёю и морями, родился на свет порядок Великих Стран; и каждая из них, подобно дитяти, что впервые открывает очи свои миру, заняла своё место под солнцем и луною, наполняясь реками, горами и зелёными нивами. И так появились пять территорий, что ныне зовутся Пятью Великими Странами: Страна Огня, Страна Ветра, Страна Земли, Страна Воды и Страна Молнии. И в каждой государь, что зовётся Даймё; и малые страны, что соседствуют с ними.       И шла в то время великая, беспрестанная битва меж кланами ниндзя. И сходились они в сражениях, и самым известным стало то, что произошло у места, что зовётся Сэкигахарой. И так государи эпохи той власть свою утверждали за земли свои и богатства.       И родились в эпоху ту у предводителя славного клана Учиха — Таджимы, сыновья, и старший из них был наречён Мадарой; и родились сыновья также у предводителя могучего клана Сенджу — Буцумы, и старшего из них нарекли Хаширамой. И наделены невиданной силы были эти сыны кланов своих, и в будущем вели они кланы свои на сражения. Кланы Сенджу и Учиха, устав от кровопролитий и горестей, однажды решили заключить мир. И на земле той, что была щедра на реки и леса, возникла Коноха — деревня, где люди могли жить под защитою силы и разума. Здесь поднимались дома, крепли стены, и в сердце поселения возвысилась резиденция Хокаге, где мудрые и старейшины вместе с главой своим вершили судьбы народа.       Первым Хокаге избрали Хашираму, сына великого рода Сенджу, и люди возрадовались. Он был добр и могуч, и его рука направляла всё к построению справедливого мира. Но Мадара, могучий и гордый, хотя и принял мирное соглашение, всё же таил в сердце своё недовольство.       Дни текли, годы сменяли друг друга, и дружба между Хаширамой и Мадарой постепенно омрачилась. Споры и разногласия росли, как тучи на закате, пока не настал день, когда не могли они более оставаться в согласии. И встретились они вновь в бою, столь страшном и великом, что земля дрожала под ногами воинов, а реки и леса казались свидетелями битвы миров.       То место нарекут впоследствии Долиной Завершения. Здесь Хаширама и Мадара, оба исполненные силы и решимости, сражались как титаны. Их удары сотрясали камни и деревья, их дыхание было тяжким, как грозовое небо. И хоть бой был жесток, в нём чувствовалось и величие, и печаль, ибо знали оба, что разлад их — не случайность, а судьба, что ведёт мир через испытания к новым временам.       Когда кровь и пламя рассеялись, и шум боя стих, Коноха устояла, но сердца людей помнили эту битву. И с тех пор имя Долины Завершения стало знаком конца одной эпохи и начала другой, когда мир и сила, дружба и соперничество сплелись в неразрывный узел истории.       Первый Хокаге, Хаширама, владыка могучий и добрый, вскоре пал не от меча врагов, но от болезни тайной, что, словно тёмная туча, опустилась на его силы и сжала сердце. И люди, что привыкли видеть его величие и милость, в страхе и печали смотрели, как гаснет свет их покровителя.       Вместо него восстал Тобирама, младший сын рода Сенджу, человек строгий и расчётливый, умеющий видеть порядок там, где иные видят лишь хаос. Он принял бремя власти и, поняв необходимость будущего, создал Академию ниндзя — место, где дети, от мала до велика, обучались мастерству, дисциплине и искусству объединять силу и разум. Там впервые был проведён экзамен на чунина, и сердца наставников и родителей трепетали, видя, как юные души пробуют свои силы, как смелость и слабость сплетаются в единое испытание.       Под властью Тобирамы возникли и тайные стражи — АНБУ, чёрные тени Конохи, что скрытно и верно охраняли мир и порядок, оберегая тайны и справедливость. Но вскоре пламя войны коснулось и земли их: началась Первая Мировая Война шиноби, где не кланы, но уже деревни сталкивались в кровавых столкновениях, и каждый день приносил новые страдания и потери.       Тобирама, сражаясь и управляя, не сумел избежать собственной участи. Силы покидали его постепенно, и смерть его, громкая и неизбежная, снова обрушила печаль на народ Конохи.       И тогда взошёл молодой Хирузен Сарутоби, полный сил и духа, что казался едва ли зрелым, но уже обладал умом и сердцем, достаточными, чтобы вести людей. Он был избран Третьим Хокаге в смертный час Сенджу Тобирамы, и вместе с ним народ начал строить новый порядок, учась на горьком опыте прежних лет, укрепляя Коноху и готовя юные поколения к будущим испытаниям, которые неизбежно предстояли на пути шиноби.       Первая Мировая Война окончилась. Земля, казалось, ещё дышала дымом былых сражений, а города медленно поднимались из пепла. Пять Стран заключили мирный договор. Люди радовались, кто-то плакал, кто-то молча смотрел на разрушенные поля и сожжённые дома. Но мир был шатким.       Прошло двадцать лет. И вновь над землёй нависла тьма войны. Вторая Мировая началась, медленно, но неумолимо. Страны, что казались сильными, теперь скрипели в экономической нестабильности, лавируя между долгами и кризисами. Торговые пути разрушались, поля пустели, а народ голодал.       Главным полем битвы стала Страна Дождя. Туда стекались армии, туда приходили и беды, и страх, и кровь. С каждым днём земля покрывалась следами воинов, а ветер нёс запах пороха и гнили.       В это время появились Три Санина. Джирайя, высокий и худой, с глазами, полными любопытства и скрытой мудрости. Цунаде, с твёрдым взглядом и руками, способными лечить и разрушать. И Орочимару, чьи шаги были тихи, а мысли — непостижимы. Люди шептались о них, как о знаках нового времени, о тех, кто изменит ход истории.       И они шли по миру, который уже не мог оставаться прежним, по миру, где каждая битва оставляла шрамы, а каждый день был проверкой силы и судьбы.       Третья Мировая Война шиноби началась в условиях экономической нестабильности малых государств. Конфликт сначала носил экономический характер — страны соперничали за ресурсы, торговые пути и территории. Однако вскоре экономические противоречия перерастали в военные столкновения.       Многодневные бои шли за стратегически важные земли. На территории Страны Травы зафиксированы особенно крупные потери: с обеих сторон численность убитых превышала сотни, а порой тысячи. Основные силы Конохи и Ивы сражались друг с другом, поле боя покрывалось руинами деревень и выжженной землёй. В эти дни особо проявил себя Намикадзе Минато, командир элитных отрядов Конохи. Благодаря маневренности, скорости действий и своей технике он получил прозвище «Жёлтая Молния». Минато участвовал в ключевых сражениях и внес решающий вклад в удержание стратегических позиций Конохи.       После продолжительных боёв был подписан мирный договор, завершивший Третью Мировую Войну.       В ночь на десятое октября Четвёртый Хокаге, Намикадзе Минато, погиб при отражении нападения Девятихвостого на Коноху. Его действия позволили сохранить деревню, но стоили жизни ему и многим шиноби Листа.       После гибели Намикадзе Минато руководство Конохи, с согласия Даймё и совета Деревни Скрытого Листа, вновь было возложено на Сарутоби Хирузена, избранного повторно на пост Третьего Хокаге».       — Я… я всё равно не понимаю — если документ современный, то почему начало написано таким архаичным языком? — Киёми поправила выбившуюся из причёски прядь волос, растерянно повертела головой по сторонам, и странная неуверенность нашла на неё, как будто чувствовала она стыд. — Ещё и Ниншуу какое-то, сыновья Рикудо… Нет, я слышала от взрослых в своём клане, что по одной легенде мы происходим от Рикудо — но разве это правда? Мне всегда казалось, что рассказы о Рикудо Сэннине — это всего лишь старые мифы о происхождении шиноби…       — Автор труда таким образом хотел передать дух ушедших эпох, — монотонно промолвил Джуничи и встал со скамейки, разминая затёкшую спину. Он засунул руки в карманы шорт и медленным, прогулочным шагом направился в сторону Киёми — ему было любопытно, какое представление сейчас разыгрывают на той сцене. — Своего рода дань уважения предшественникам, и заодно способ показать эволюцию языка от архаичного до нынешнего. Но я считаю это просто позёрством, а не эволюцией языка и письменности. Так что перейду уже к самому катехизису. Я не стану пересказывать всё, а только основные положения: «Шиноби — человек обречённый. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Всё в нём поглощено единым исключительным интересом, единой мыслью, единой страстью — его исконным ремеслом. Он в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, со всеми законами, приличиями, общепринятыми условностями и нравственностью этого мира. Он для него враг беспощадный, и если бы он продолжал жить в нём, то для того только, чтобы идти вопреки всякой морали и всякой нравственности. Шиноби презирает всякое доктринёрство и отказывается от мирской науки, предоставляя её будущим поколениям. Он знает только одну науку — науку исполнения. Для этого и только для этого он изучает механику, физику, химию, пожалуй, медицину. Для этого изучает денно и нощно живую науку — людей, характер, положения и все условия настоящего общественного строя во всех возможных слоях. Цель же одна — наискорейшее и наивернейшее исполнение поставленной задачи. Ему неведомо общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него всё, что способствует исполнению поставленной задачи. Безнравственно и преступно всё, что помешает ему. Шиноби — человек обречённый, беспощаден для врагов, он и сам не должен ждать пощады для себя и с гордостью принимать смерть. Между ним и противником всегда существует война, непримиримая, явная и непрерываемая — на жизнь или на смерть. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других тоже. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности должны быть задавлены в нём единою холодной страстью к своему ремеслу. Для него существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех миссии. Другом и товарищем для шиноби может быть лишь человек, что поставил всего себя на исполнение заданных ему миссий. О солидарности шиноби и говорить нечего: в ней вся сила ремесла ниндзя. У каждого выдающегося шиноби должны быть ученики и подчинённые, верные его слову и общему ремеслу. На них он должен смотреть как на часть общего капитала своего ремесла, отданного в его распоряжение. Для него не существует уз любви, дружбы и привязанности, для него есть лишь одна вещь, что важнее всего остального, — успех поставленной задачи».       — Это больше походит на бред фанатика, чем на мысли здорового человека, — несколько мгновений между ними висела глубокая тишина, словно каждый генин думал о чём-то своём, и только Саске решил высказать своё мнение. — Если думать, что твои подчинённые — это деньги и их надо тратить, то так, рано или поздно, в деревне не останется ни одного шиноби. Я не удивлён, раз эту книгу не преподают в Академии, — он свесил правую ногу вниз, положив руку на согнутое колено левой, и с какой-то странной задумчивостью уставился в зелёную крону соседнего дерева. Пусть и была часть истины в этих словах, но сами утверждения вызывали в нём нечто подобное неприязни даже не к самому тексту, а к его автору. «Наверное, это написал такой же больной на голову, как Джуничи. Не удивлюсь, если они окажутся родственниками…»