Мой наставник — Учиха Обито

      Мы никогда, никогда не должны были прийти к такому. Никогда, даттэбайо. Потому что мы с ней последние из своего клана. Брат и сестра. Я и Эми. Единственные Узумаки. Больше никого, только мы, мы не должны были прийти к такому.       Мы идём по берегу. Везде песок, камни, торчат обломки разбитых кораблей, а высоко в небе солнце. Жарко. Сейчас уже середина осени, но всё равно жарко, как летом. Ветер дует, и деревья колышутся, и звучит так, как будто они говорят друг с другом, а мы идём с сэнсэем по берегу, и песок так и пытается забиться в обувь, а идём мы уже долго, я не знаю, нет часов, но долго, слишком долго, ещё с утра, и никого и ничего интересного не встретили. Я спрашиваю у сэнсэя, почему мы идём так долго и что мы вообще никогда так не доберёмся до разрушенной Узушио, а он говорит, что не знает об этом месте так много, только моя мама рассказывала ему в детстве об этом острове и своей деревне и о своём клане немного, но больше он не знает, зато я хочу знать, есть ли у меня ещё родственники или я последний Узумаки. Поэтому мы здесь. Поэтому мы продолжаем идти.              Но как нам найти тогда деревню, и я говорю об этом сэнсэю, а он улыбается с таким прищуром своим единственным глазом и достаёт мешочек с деньгами и говорит, что местные за плату наверняка укажут точное место. У него всегда было достаточно денег. Он говорил, что научился многому, когда решил не возвращаться в Коноху. Он говорит, что уметь создавать что-то куда круче, чем уметь разрушать, ттэбайо. Нам тогда всем надо что-то строить, использовать чакру на это, ну почему сэнсэй иногда говорит такие умные, непонятные и сложные штуки? Он учил использовать чакру не для нападения, а для защиты, и тайдзюцу, и ниндзюцу для этого. Чтобы никого не убивать. Потому что по-настоящему крутой человек найдёт в себе силы не убивать, а помиловать, потому что нельзя так, потому что все связаны, говорит сэнсэй, потому что нельзя потом вернуть убитую жизнь, ттэбайо.       Мы идём дальше. Солнце греет сильнее. Я бы сейчас разулся и прямо в воду бы прыгнул. Жарко. И почему осенью греет так, как должно греть летом. Вдалеке стоят чьи-то дома. Деревянные халупы, как их вообще ветер ещё не сдул в море, даттэбайо. А местные смотрят так странно, будто впервые видят других людей, и одеты они тоже странно — просто блузы и штаны, у некоторых даже сандалий нет, а они окружают со всех сторон, но Обито-сэнсэй остаётся спокойным, его таким не напугать, и я не должен бояться, потому что сэнсэй тоже не боится. Только откуда все эти люди, ведь Узушио была центром жизни, как говорил Обито-сэнсэй, а теперь она разрушена, а клан Узумаки рассеялся, а я единственный, возможно, Узумаки, который пришёл сюда через столько лет, но люди до сих пор здесь, и они помнят о моём клане, и о деревне, и обо всём, что здесь произошло, они знают больше меня, больше сэнсэя. Но они здесь, и мы тоже здесь. Стоят на месте и смотрят. Дует ветер и качает сети на палках, которые стоят специально, чтобы сушить на них сети, а рядом на волнах качаются лодки, а дети с испугом смотрят на меня, но не с ненавистью, как было в Конохе, а с любопытством, им интересно, и я бы тоже с кем-нибудь из них поговорил, подружился бы, но нам надо идти дальше, скоро начнут наступать холода, а я должен, я точно должен узнать, что случилось с моим кланом, я точно должен знать, есть тут ещё Узумаки или мы должны искать в другом месте, потому что я хочу знать, что я не одинок, что у меня есть родственники, есть клан, как у Обито-сэнсэя. Он — Учиха, а они сильнейший клан в Конохе. И этот дурак Саске тоже из клана Учиха, они родственники с Обито-сэнсэем, но Обито-сэнсэй всё равно круче и лучше во всём, чем дурак Саске, у которого ещё сестра-близнец была, Киёми, да, красивая девочка и хорошая, но она повсюду с этим идиотом Саске, а вот когда я вырасту и Обито-сэнсэй научит меня крутецким дзюцу, я точно однажды надеру задницу этому дураку и… и вообще всем, кто меня обзывал, вот так, ттэбайо. А мы стоим, и тут выходит один дедуля, и он спрашивает, кто мы такие и что тут делаем, а Обито-сэнсэй говорит, что он историк из Страны Огня, из её столицы, города Карусимы, и он пришёл сюда, чтобы написать про клан Узумаки, потому что он пишет про исчезнувшие кланы, а я его ученик и помощник и пришёл сюда вместе с ним. А дедок этот поверил, но сначала не хотел идти вглубь острова, потому что они боятся онрё, демонов и прочую страшноту, но Обито-сэнсэй уговорил его, и мы пошли.       Сколько уже идёт прогулка. Полчаса, кажется. Здесь было странно, ттэбайо. Никогда не был в таком месте. Деревья такие высокие, их ветки закрывают собой солнце, а в высокой траве лежит тропинка, прямо как шнурок, и мы идём по ней. Рядом много ям. Старые упавшие деревья и серые пни. Я пытаюсь считать кольца. Одно, два, три… Они старше нас намного, старше даже, чем Обито-сэнсэй и этот дедуля, который согласился отвести нас вглубь острова, а солнце так странно и красиво светит через листья и ветки, одна часть тропинки такая светлая, а другая такая тёмная, и это всё как куча больших и маленьких пятен, и они разбросаны то тут, то там, а где-то в стороне поют птички, и мы идём дальше, но птиц становится меньше, а всё только тишина, и так не по себе становится, вижу каменную стену от какого-то здания, а рядом сидит скелет. Его почти не видно из-за травы, но я уже подрос, и я его вижу, а у него в глазу торчит кунай, и весь такой ржавый, и он, этот кунай, уже как будто стал частью стены и этого скелета, и этот скелет тоже как часть стены, а одежда такая старая, и почему она только ещё не развалилась, ведь столько времени прошло. Бедный человек. Не знаю, кто он и его имя, но как же это отстойно, умереть вот так, на улице и не быть похороненным и оплаканным, ттэбайо, умереть в одиночестве. Да что может быть хуже и отстойней во всём этом мире, чем одиночество? Когда люди друг друга просто так убивают и оставляют в одиночестве, и им никого не жалко, и вот это, вот это самое отстойное, даттэбайо. А Обито-сэнсэй и этот дедуля идут впереди, в траве шипит змея и потом поднимается и заползает в череп через глазницу, и быстро-быстро догоняю их, мне здесь не по себе, здесь так странно и немного жутковато, хотя сейчас день и солнце так ярко светит, что глаза начинают болеть сразу, как посмотришь на него, и приходится отвернуться, чтобы глаза не болели. А Обито-сэнсэй всё равно такой спокойный, и ему будто всё равно, что идём через такое место, и чем дальше в лес, тем больше такого. Вон там стоит дуб, а под дубом сидит скелет в доспехе, а в доспехе в груди торчит нагината, её древко уже почернело от воды и от времени, а лезвие заржавело, а вон там торчит из земли катана и кость руки, а вот какая-то разрушенная каменная штука, и из-под кучи камней торчат чьи-то ноги, а рядом ещё скелет, и ещё, ещё… Сколько же людей тут умерло и зачем, ттэбайо, и вот другой скелет, и на нём доспех, уже почти всё стёрлось, но я вижу на нём спираль, и мне так страшно и так обидно, потому что это мог быть мой дедушка, потому что это тоже Узумаки, и зачем они все просто убивали друг друга и сражались, чтобы вот так потом лежать и гнить посреди этого леса, под солнцем и небом, и чтобы это делало больно и приносило только слёзы, зачем, зачем, ттэбайо. Сэнсэй даже как-то говорил, что слышал, как после дождей здесь начинала разваливаться земля и люди находили кучи костей и старого оружия, и что весь этот остров как одна большая братская могила для тысяч человек, и они теперь навечно останутся здесь.       — Я бы хотел задать ещё один вопрос, — вдруг говорит сэнсэй. Я смотрю на него. И этот дедок тоже. — Есть ли на острове выжившие Узумаки, которые решили остаться в своём доме? Или весь клан покинул Узушио?       А дедуля этот ему и говорит такой:       — В той битве, что когда-то разыгралась здесь, погиб почти весь клан Узумаки и все его союзники из числа обычных ниндзя, и мне стало жутко, не по себе от такого голоса, как был у этого дедули в этот момент. Большая их часть ушла на континент, но небольшая группа осталась жить здесь. Они построили рядом с окраиной Узушио небольшое поселение на пару десятков лачуг. Война разорила эту страну, господин историк. Немногие остались жить здесь после той мясорубки, что произошла здесь. Узумаки отчаянно сражались, кровь лилась реками, гниющие трупы отравляли воду и воздух своим смрадом, и погибшим не было числа…       И мы шли дальше. Этот дедок говорил о чём-то ещё с Обито-сэнсэем, а я видел кучу скелетов, у них одежда была разная и в ужасном, просто отстойном состоянии, ттэбайо, но я видел протекторы Кири, Ивы и Суны и Узумаки и простых шиноби, которые тоже давно погибли здесь и вот так теперь просто валяются кучками костей, и никто их даже хоронить не хочет, и наверняка по ночам здесь можно увидеть гасядокуро, ттэбайо. А потом дедуля продолжает рассказывать о том, как мои соклановцы даже после уничтожения деревни всё равно остались жить здесь, что жили они отстранённо, но обменивались иногда с другими жителями острова и брали задания иногда, но теперь они были «другими», как говорил этот дедуля, и такими замкнутыми, «наверное, хотели в будущем отомстить тем, кто разрушил их деревню».       — …Я хорошо помню то осеннее утро, когда к нам пришла весть о том, что небольшое поселение рядом с нами было уничтожено начисто. В ту ночь бушевала невероятная буря, какой никогда не случалось на моей памяти…       — Полагаю, буря уничтожила то небольшое поселение на берегу моря? — сказал Обито-сэнсэй.       — В том-то и дело, что нет! — сказал дедок. — Это было чудовище! Оно вышло из моря и просто… смело все дома в поселении, как пушинки! А затем ушло куда-то вглубь острова. Я хорошо помню то, что мы увидели на месте разрушения. Дома были просто раздавлены вместе со всеми жителями, спасся лишь один мальчишка, рассказавший нам об этом монстре. И к тому же от разрушенных лачуг вглубь острова тянулась длинная просека поваленных деревьев. Это было что-то громадное, просто смявшее вековые деревья, как жалкие прутики!       Но разве существуют такие штуки, чтобы даже деревья вот так вырывать и валить? Я вспоминаю только Девятихвостого, но он сейчас запечатан в моём теле, а есть другие Хвостатые, но они тоже запечатаны, а что тут такого могло произойти, ттэбайо, а старик продолжает рассказывать, и мне жуть как интересно чем в итоге всё закончилось и кто или что разрушил ту деревню и получил ли потом за это по заслугам?       — …мы обратились к тем Узумаки, что остались жить здесь, ибо они были единственными шиноби на этом Богом забытом клочке суши… — я быстро подбегаю к сэнсэю, тут действительно мне почему-то не по себе. — Они приняли наш заказ, но всё же, мне кажется, они явно что-то утаили. Через три дня их посланец сказал, что они разобрались с монстром, но они так и не предоставили доказательств! Они даже не сказали, что это за чудовище такое было! Просто заверили нас в том, что чудовище больше не угрожает нам! А через несколько дней произошло что-то, что заставило меня лишь сильнее убедиться в том, что на этой деревне и ближних территориях лежит какое-то проклятие. Весь клан полностью исчез, а их дома оказались сожжены и разрушены какой-то битвой, которую мы застать не смогли, и это лишь к лучшему. Пожар едва не спалил весь лес к северу от руин Узушиогакуре, но когда он закончился, мы даже не нашли ни одного тела. Лишь следы крови и оружие… Потом, ещё через несколько дней, мы обнаружили кучи праха и сгоревшей одежды, но понять толком уже ничего не могли. Эти руины и земля вокруг них действительно прокляты. Даже спустя столько лет они продолжают забирать жизни и питаться смертью…       Как исчез, ттэбайо? Ведь здесь было столько моих соклановцев все эти годы, и это чудовище, и тут следы пожара, да, я вижу, стволы чёрные, а растения так пышно цветут на этой земле, потому что здесь было много пепла, сэнсэй как-то рассказывал, что пепел можно использовать как удобрение, а мой клан снова просто исчез, и что, я теперь единственный Узумаки здесь, нет, я не хочу верить в такое, здесь же должны быть следы, зацепки, хоть что-то, ну не могло ведь всё прийти к такому, ттэбайо, чтобы от клана Узумаки остался лишь один я. А старик говорит, что это чудовище наверняка всех уничтожило и потом ушло, и что оно было послано сюда как наказание от богов за все грехи, но если Бог или Боги любят нас, зачем же наказывать так жестоко и убивать, калечить, делать кого-то сиротами, это ведь полный отстой и незаслуженный, а я должен узнать хоть что-то. Мы шли дальше, а потом вдруг остановились, и я увидел две странные статуи, которые стояли по сторонам тропинки. Эти штуки походили на людей, но людьми точно не могли быть — у них были рога, жуткие рожи, зубы, в одной руке у каждой статуи танто, а в другой ритуальные бусы, я такие видел у монахов в одном храме, когда мы с Обито-сэнсэем шли в эту страну и зашли в один городок ненадолго, и там у монахов были такие бусы, и они в руках у этих статуй, и от одного взгляда на эти каменные штуки мне не по себе, так и хочется убежать, и ноги трясутся, и холодок ползёт по спине, они будто смотрят прям на меня и сейчас начнут говорить, а о чём мне с каменюками говорить, вот ещё, придумал себе.       Дедок останавливается. Он тоже боится. Не хочет идти дальше.       — Дальше я не пойду ни за какие деньги. Если вы хотите умереть — дело ваше. Но я ещё намерен пожить.       — Благодарим за ваши услуги.       Обито-сэнсэй отдал ему деньги, как и обещал. Дедок ушёл и мы остались с сэнсэем здесь одни. Такая тишина кругом. На кладбище и то не так тихо и жутко, как здесь.       — А мне всё-таки кажется, что этот дедок немного приукрасил. Здесь ведь нет никаких призраков, да?       — Не знаю, способны ли души после смерти оставаться в нашем мире, но здесь я чувствую иное… — говорит сэнсэй, — в этом месте пролилось очень много крови. Тысячи жизней угасли здесь, и души их так и не нашли покоя. Это… словно звук. Это словно очень старая рана, которая зажила лишь частично и напоминает о себе вспышками чудовищной боли… Этого рыбака можно понять. Судя по возрасту, он застал те события ещё будучи ребёнком, так что не нужно смеяться над ним. Люди в таких местах очень суеверны и набожны. Поэтому он с таким трепетом отнёсся к цели нашего визита и не решился идти дальше… Ибо сражение, разыгравшееся здесь когда-то, оставило рану в сердцах каждого, кто застал его…       — Но я всё же не понимаю. Здесь ведь кроме руин ничего нет? Чего тут вообще бояться можно?       — Такие места, как это, — порождения войн и кровопролития. Насилие изуродовало этот остров, само это место; оставило на нём очень глубокую, кровоточащую по сей день рану… Подобные места очень часто становятся жертвами мародёров и прочих искателей наживы, но, как правило, там они находят свою смерть. В этом мире есть много подобных мест, где ещё чувствуется эхо минувших сражений, и эти места питаются смертями. Они забирают жизни тех, кто посмел относиться к ним без должного трепета и уважения. Места прошлых сражений, как это, становятся настоящим средоточием всех человеческих бедствий. Старые раны, не успевшие зарубцеваться, и напоминающие о себе всякому, кто не лишён сочувствия. Зов таких мест силён, но ведёт он лишь к погибели… Этот старый господин не солгал, когда сказал, что руины питаются смертями, ибо так в действительности и происходит.       Я никогда не мог особо понять все эти крутые и заумные слова сэнсэя, но я точно однажды пойму их, ттэбайо. И мы пошли дальше мимо этих статуй. Однажды и о них я тоже узнаю, но не сейчас. Деревьев становилось постепенно меньше, и мы скоро вышли к широкой каменной дороге, и между камнями в ней уже проросла высокая трава, на небе солнце, и так свежо и ярко, и совсем не так жутко, как было в лесу. Ветер медленно исчез. Где-то вдалеке снова запела птица. Но трава тут такая высокая, и мне ничего почти не видно, кроме деревьев. Сэнсэй пошёл вперёд, а я за ним по притоптанной траве, чтобы было удобнее, никогда бы не подумал, что трава может быть такой высокой, и мы подошли к краю какой-то каменной площадки, и мы увидели долину, а там реку и озёра, и так много тумана, а потом подул ветер, и туман медленно исчез, и я увидел руины деревни. Здесь когда-то жила моя мама, а теперь никого. Прямые улицы, стена вокруг деревни, разрушенный мост над рекой, какие-то ворота, здания, кучи камней, и ни одного человека за целые годы, но как же даже эти развалины выглядели по-своему красиво, ттэбайо. А потом мы продолжили идти — сэнсэй сказал, что на другом берегу за деревней он что-то увидел. И мы пошли прямо через деревню. Вокруг тишина. Только слабый ветер. Солнце высоко в небе. Серые стены и пустые окна, и иногда мне кажется, как на меня кто-то смотрит из окон, но там никого нет, и рядом с некоторыми зданиями почему-то лежат всякие деревяшки и сложенные камни, и ещё стоят «леса», да, кажется, эти штуки называются так. Здесь были мои соклановцы, но почему теперь никого?       — Что здесь произошло, ттэбайо? Это чудовище уничтожило здесь всё?       — Кто знает. Думаю, нам стоит здесь осмотреться…       И тут я заметил какую-то странную штуковину в высокой траве:       — Сэнсэй, смотрите! Я что-то нашёл, ттэбайо!       Я поднял эту штуковину и показал сэнсэю. Это был старый хитай-атэ Деревни Облака.       — Кумогакуре… Хм, становится интереснее, — сказал сэнсэй. Он помолчал, а потом сказал: — Я схожу осмотрю местность, а ты пока оставайся здесь.       — Как скажете, сэнсэй!       Обито-сэнсэй исчез сразу — использовал ту технику, которую показывал мне не так давно, — «Шуншин», кажется, называется. Крутая штука, но мой отец использовал технику намного круче, и за это ему даже дали крутое прозвище — «Жёлтая Молния», и когда я вырасту, я тоже хочу научиться использовать эту технику и тоже получить крутое прозвище, как у моего отца. Солнце начало опять припекать, и я решил посидеть и подождать сэнсэя под деревом, а вокруг одни только сгоревшие лачуги, кустарники, деревья и тишина, и больше никого, и я сел под деревом, и тут мне в голову чуть не прилетел какой-то ржавый кунай, но я уклонился, потому что я хорошо уже натренировался благодаря тренировкам Обито-сэнсэя, и если бы кунай пролетел чуточку левее, я бы уже умер, и что это вообще за фигня такая, что посреди бела дня откуда ни возьмись в меня начинают прилетать старые ржавые кунаи.       — Эй, какого фига, ттэбайо?! — я тут же вскочил на ноги и вытащил танто. Обито-сэнсэй подарил его мне на день рождения. Он сказал, что оно будет моим испытанием. Что это моя проверка. — Сэнсэй, если это вы так шутите, то шутка нифига не смеш…       Это была девчонка, которая запустила кунай в мою сторону. Ей было столько же лет, сколько и мне, наверно, ростом она была на полголовы ниже. У неё были длинные красные волосы и тёмно-синие глаза, и бледная кожа, и лицо, такое лицо, оно очень сильно напоминало мне моё лицо и лицо мамы в воспоминаниях Обито-сэнсэя, такое знакомое, такое близкое лицо, а она смотрела и так и говорила взглядом «убью», и было вообще пофигу на наше внешнее сходство, и одета она была так бедно: изношенное тёмно-синее кимоно без рукавов, шорты и сандалии, в одной руке катана, а в другой ещё один ржавый кунай. Я хотел поговорить с ней сейчас же, а она не послушала, кинула один кунай, а я отбил его, и она тут же напала, и мы начали драться, и в эти свои удары этой катаной она вкладывала всю силу, и была она очень сильно, сильнее некоторых пацанов, ттэбайо, я пытался поговорить, а она сказала, что ей не нужны разговоры с чужаками, и она продолжила пытаться убить меня, но я не хотел её убивать или калечить, потому что это неправильно, потому что она же Узумаки, это моя родственница, и она сейчас прямо передо мной. И что вообще здесь такого произошло, что она так с катушек слетела и хочет убить просто ни за что, ттэбайо? Она била быстро и точно, но я был сильнее физически, и всё же она тоже была сильна, она как-то умудрилась и поймала момент и засадила мне в челюсть правый боковой на скачке, я тогда еле устоял и чуть не отрубился, но, наверно, всё-таки отрубился и сразу пришел в себя, и бьет она очень больно, особенно этим правым боковым на скачке, у нее будто вместо кулака настоящая кувалда, ударит — мало не покажется. А она тут же попыталась прикончить, но я защитился и попытался поговорить, а она не стала отвечать, и я сумел поймать ее за руку и разоружить, а она отпрыгнула и так легко, превосходная растяжка, и сложила печать птицы и сказала так тихо «Конго Фуса», и тут из ее рук, ног, живота повылезали цепи из чакры золотистого цвета, я еще никогда в жизни не видел подобного дзюцу, а она сложила печать птицы и дала технике ускорения, и эти странные штуки в виде цепей понеслись прямо на меня и начали виться вокруг, потому что она управляла ими, а это была плотная чакра в такой форме, отпадное дзюцу. И я все-таки не дал себя задеть, а она хотела наброситься снова в драку, но тут появился сэнсэй, и она решила отступить.       И она убежала, и на месте, где только что стояла она, закружился вихрь листьев и пыли. Листья уже опавшие. Жёлтые и сухие. Осень наступает.       А я хотел побежать за ней тут же, остановить, попытаться поговорить по-нормальному, но сэнсэй остановил меня и не дал отправиться за ней. Он выглядел задумчиво.       — Почему, сэнсэй? Почему вы не дали мне пойти за ней? — говорю. — Мы ведь можем расспросить её и узнать, что здесь случилось! Она ведь… она ведь выжившая Узумаки, ттэбайо! Наверняка рядом есть и другие!       — Я узрел здесь достаточно… — говорит Обито-сэнсэй. — Старик не соврал нам: кем бы ни был этот монстр, он никого в живых не оставил, кроме неё.       Мы ушли из этого места дальше. Сэнсэй что-то нашёл. Мы пришли туда. Это было большое поле, заросшее высоченной травой, и мне приходилось вставать на носочки, чтобы попытаться увидеть хоть что-то, а там посередине этого поля стояла такая же странная статуя этой рогатой фигни с танто и бусами, и здесь тоже так странно было чувствовать себя, в этом месте, будто внутри пусто и везде холодно, и вообще даже жить не хочется, но сэнсэй был рядом, и мы шли вместе с ним через это поле, и это оказалось большое старое кладбище, вот старинная могильная плита, но имён и дат уже не осталось, вот холмик могильный, там старый покосившийся крест, а здесь множество холмиков, а вон там стоит ваза, нет, не ваза, это погребальная урна, но она открыта, а внутри только малюсенькая кучка праха, который от воды из-за дождей прилип к фарфоровым стенкам такими небольшими тёмно-серыми точками, а ведь это всё, вся эта пыль на стенках в этой несчастной вазочке, всё, что осталось от когда-то жившего человека. А тут всё равно так тепло, солнечно, ветер есть небольшой, но всё равно как-то не по себе, я смотрю на статую, а она будто смотрит на меня и ухмыляется своими жуткими зубищами и глазищами и так и говорит: «Я заберу твою душу, Наруто», и почему здесь трава такая высокая, ага, а вот здесь уже нет — кто-то её иногда срывает, тут много холмов и есть несколько ваз, а там в стороне следы от большого огня, сгоревшие ветки и много земли, а тут большой могильный памятник, и мы подходим к нему, здесь, наверно, похоронен кто-то очень крутой и очень богатый, потому что это самый большой памятник на этом кладбище, и так много имён и цифр, здесь покоится целая семья, наверно.       — Ашина Узумаки, — читает одно имя Обито-сэнсэй. Я смотрю на могилу. Да. Там есть это имя. — Хм… Это имя кажется мне смутно знакомым. Кажется, так звали лидера клана Узумаки, жившего в одно время с Хаширамой Сенджу…       Очень старое захоронение, если этот человек жил в одно время с самим Первым Хокаге. Мне нравилось представлять, что я тоже однажды стану таким же сильным и крутым как Первый Хокаге, но больше мне нравилась история Четвёртого, который защитил Коноху от Девятихвостого, и я всегда хотел стать круче, чем все они вместе взятые и самым сильным и благородным Хокаге, чтобы меня начали уважать, ттэбайо. И такие крутые люди получают даже надгробия крутые.       — Так это общая могила лидера клана и его родных, сэнсэй?       — Скорее всего, Наруто.       Мы потом ещё немного походили по кладбищу, а потом сэнсэй сказал нам собираться и идти дальше, нам нужно было найти себе место для ночлега, не ночевать же в развалинах деревни или прямо в лесу, раз здесь есть несколько поселений. Когда мы шли, всё начало оранжеветь, и солнце уже висело прямо над сопками, и всё становилось таким странным, но таким красивым, затих ветер и опустилась тишина, но теперь она не пугала так сильно, как было до этого, а где-то в стороне плыли тучи, и вода в реке так ярко искрилась, пока реку и деревню не накрыла огромная тень от сопок, заросших лесом, а мы ушли оттуда и пришли в небольшой городок; с холма открывался красивый вид на его улицы и море вдалеке, и мы спустились и начали искать подходящее место. И здесь так необычно: эти люди ничем не отличались от жителей Конохи и не смотрели с таким страхом, интересом и тревогой, как жители в той рыбацкой деревне, они не смотрели на нас, не обращали никакого внимания, им было просто по барабану, а сэнсэй спросил у одного из них что-то, и он подсказал нам дорогу, это был постоялый двор. Его хозяйкой была добрая женщина лет сорока, и она выделила нам комнату на своё усмотрение, потому что постояльцы здесь бывают редко, а на стенах я заметил оружие и одна катана, да, катана, она выглядит точно также, как катана у той девочки, наверняка это как-то связано, точно.       — А где вы взяли эту катану? — спрашиваю. Это точно должно быть связано, ттэбайо. Не может же тут просто так оказаться катана один-в-один как у той Узумаки.              — …Одна девочка иногда приносит мне разные безделушки из руин деревни в обмен на нужные ей предметы… В основном на одежду, небольшой провиант и ритуальные благовония. Она вроде как одна из последних выживших Узумаки на этом острове, хотя остальных выходцев из этого клана я уже не встречала очень давно… Она говорит слишком мало, будто воды в рот набрала…              — И она не сказала, как её зовут?       — Говорила, но я и сама толком не помню. Она уж слишком неразговорчивая особа. Юми, кажется… Может, Ами? Или Эми? Не суть, в общем. Как я говорила, она иногда наведывается сюда и приносит вещи из руин, а затем сразу уходит. Я пыталась с ней пару раз поговорить, но манеры у неё так себе, раз уходит даже не прощаясь… Но, по крайней мере, она исправно выполняет свою работу.       — И вы не боитесь кары мёртвых? Эти вещи ведь наверняка в прошлом принадлежали кому-то, — Обито-сэнсэй сказал. — Руины ведь и по сей день хранят в себе память о той ужасающей бойне, которая произошла здесь когда-то.       — Кара мёртвых не страшна так, как дыра в кошельке… — сказала эта тётя с улыбкой. — Я не знаю, что в действительности происходит на руинах, но суеверные твердят, что по ночам со стороны деревни можно услышать крики и плач убитых здесь людей. Не знаю, так ли это в действительности, но сама деревня, её окрестности и северное побережье острова — это огромный могильник под открытым небом. Говорят, там до сих пор находят кости людей и оружие…       Они потом начали говорить о всяких заумных штуках с хозяйкой, и я старался понять, но не понял, и потом наступил окончательно вечер. Сэнсэй разрешил мне прогуляться недалеко от постоялого двора, но далеко не отходить, потому что скоро настанет ночь и надо хорошенько выспаться, чтобы утром не испытывать особых проблем. Здесь пахло немного сыростью, а рядом с берегом на языке чувствовался привкус соли — море ведь рядом, и с него дул лёгкий и приятный ветер, а к причалам подходили корабли с выловленной рыбой, и тут же на берегу, на столах, люди начинали разделывать эту рыбу, потрошить и раскладывать по ящикам, а завтра всё это пойдёт на продажу. И они все так делают это — одновременно и так слаженно, как будто механизм, а совсем рядом играют дети, вот трое девочек, две держат скакалку и крутят ею, а третья прыгает, а там в песочнице строят два замка, которые сражаются друг с другом, а вот пацаны играют в шиноби. Один кидает в другого какую-то щепку и говорит, что это «Супер-кунай-но дзюцу» и что он убивает и поражает всех и вся на своём пути, а другой говорит, что это не так, а остальные тоже начинают спорить с другими и кричать друг на друга, кидаться палками и малюсенькими камешками, а я хочу подойти, но почему-то не могу, почему-то вдруг страшно и не по себе, и не станут прогонять, кричать, обзывать, нет, не должно быть, не бойся, Наруто, потому что всё это в прошлом, и всё равно страхово. Нет, просто возьми и соберись, ттэбайо, как собрался быть крутым шиноби и становиться Хокаге, и вообще, ты же сын Намикадзе Минато, так что просто возьми, подойди и скажи, никто тебя гнать не будет.       — Привет, ребят, с вами можно? — говорю одному из них. Они перестают ругаться и поворачиваются ко мне.       — Я тебя здесь раньше не видел, — сказал один. Наверно, он был самым старшим и самым главным, потому что был самым высоким. — Ты не местный, что ли?       — Вроде того, даттэбайо. Я здесь со своим сэнсэем нахожусь по важному делу. А так-то мы с ним из Страны Огня и здесь впервые.       — Ух ты, из Страны Огня? А откуда — из Конохи или Карусимы? Или из другого города?       — Из Конохи, ттэбайо, — сказал я.       — А ты видел Хокаге, да?       — А Монумент Хокаге? Видел? Видел, да?       — А Четвёртого Хокаге? — спрашивает один, а другой тут же отвечает:       — Дурак! Четвёртый Хокаге умер десять лет назад, когда на Коноху напал Девятихвостый лис! А Конохой сейчас правит Третий Хокаге, Сарутоби Хирузен. Его прозвали Богом шиноби и Профессором.       Я чувствую какое-то необычное ощущение в солнечном сплетении, и мне хочется улыбаться. Они знают о моём папе, но не знают, что перед ними стоит его сын. Это даже интересно.       — А ты можешь рассказать о Конохе? — спрашивает один. А остальные начали качать головами. Им тоже было интересно.       — Конечно, ттэбайо! Спрашивайте, что хотите!       — А это правда, что Коноху чуть не разрушил Девятихвостый лис? — один интересуется. — У нас просто, говорят, одно чудовище вышло из моря и уничтожило деревню. Может, это Девятихвостый был?       — Хах?! Думаешь, Кьюби делать больше нечего, как пересекать половину мира, пролив и уничтожать деревню в Богом забытом месте? — корчится другой. — Ха-ха-ха, ну и ерунда!       — Ничего это не ерунда! Только Девятихвостый мог сделать такое! Потому что… потому что он Девятихвостый, вот! А демонам нравится разрушать просто по приколу! Мой папа так говорил!       — Нет, демоны — это наказание богов за всю фигню, которую творят люди! Так что жителей той деревни раздавил Девятихвостый, который вышел из моря! Потому что они были грешниками!       — Девятихвостого убил Четвёртый Хокаге! Об этом любой дурак знает во всём мире! Потому что Четвёртый, — был самым крутым шиноби!       — А это не значит тогда, что Четвёртый тоже был грешником, раз он умер в битве с Кьюби? И половина Конохи тоже оказалась грешниками?!       — Ну так Четвёртый был всё-таки шиноби, а они людей убивают! Вы разве не слышали, как Четвёртый в одиночку уничтожил армию Ивы в тысячу человек! И Цучикаге пришлось сдаться и признать победу Конохи! Так что Четвёртый Хокаге был ещё тем грешником, ведь людей убивать — это плохо! Это самый страшный грех. Папа мне так говорил.       — Не ври! — кричит третий. — Богов или Бога вообще нет! Это всё полная чушь! И демонов как наказаний тоже не существует! Девятихвостый — это сказка, которую придумали, чтобы пугать непослушных детей! Вот!       — А кто тогда Коноху чуть не уничтожил, а?! Половина деревни сама по себе просто разрушилась и умерла куча людей?       — Четвёртый был грешником! Он убил тысячу человек и за это его наказали Боги! Девятихвостый был послан ими!       Да ничего мой отец не грешник, он же любил меня, отдал жизнь вместе с мамой, да, он запечатал Девятихвостого и я долго не знал о нём ничего, но он не такой, как думают эти ребята, и Девятихвостый тоже не послан в наказание, ттэбайо, он просто… он просто Девятихвостый Демон-лис, вот и всё. И отец оставил тебе это как «подарок», сделал из тебя джинчурики и козла отпущения, ненавижу тебя, ты убийца, прочь отсюда, монстр, так ещё и сестра у тебя сумасшедшая маньячка и ты недалеко от неё ушёл, тебе же хотелось, чтобы твои обидчики страдали, потому что ты сын Четвёртого, а они не знали этого, а другие знали и не говорили, и ты ничего не знал, пока Обито-сэнсэй не сказал об этом. Что ты сын Намикадзе Минато и Узумаки Кушины. И папа мой не грешник и не поехавший на голову маньяк, которому нравилось убивать всех без разбора, а может и не было никакой тысячной армии Ивагакуре и всё это преувеличение, не верю, чтобы мой папа убил бы как ни в чём не бывало целую тысячу человек. Он же… он же не такой человек, я знаю, я знаю, что это не так, что он никогда бы такого не совершил. И зачем вообще весь этот глупый спор, нет бы просто взять и продолжить играть, так вместо этого они продолжают кричать друг на друга, спорить, есть Боги или их нет, зачем нам ломать голову над такими вопросами, если даже взрослые не знают ответа на него однозначно, так что просто можно продолжить играть, а не надрывать себе горло в глупых попытках доказать, что ты прав, а другой не прав. Солнце к тому же почти село. Мы ещё немного поговорили, поиграли, но никто так и не узнал, что говорили они о моём папе и что Девятихвостый реален и наверняка сейчас слышал все их разговоры, а они даже не знают, кто такие джинчурики и я здесь, и Девятихвостый тоже, а ведь уже сколько времени прошло с того момента, когда я с ним разговаривал в первый и последний раз, тут порой и забыть можно о таком-то «соседстве». А ты думаешь, те ребята не правы, а сестра сказала, как говорил ей её отец, что твой папа перебил их всех, пока они стояли лагерем, и тогда была ночь, а он резал их, как скот, а дети отвечают за грехи отцов, и вот тебе наказание за то, что твой отец убил тысячи невинных людей и сам сделал столько сирот и вдов, ты сын убийцы.       Когда я вернулся обратно, я сразу подумал, что нет более страшной вещи на этом свете, чем это равнодушие одних к другим, потому что это делает больно, это заставляет чувствовать себя одиноким и никому не нужным человеком, может, и Девятихвостый стал таким, какой он есть, из-за одиночества в своём прошлом, какой же тогда идиотизм, что и мне приходится пережить это, нет, не стоит уже держать на них зла, потому что тогда и ты потерял своих маму и папу, Наруто, а раньше я просто думал, что из-за того, что я сирота, меня и решили сделать козлом отпущения, а оно вот как всё оказалось, и я хочу поговорить с той девочкой, точно и непременно, ттэбайо, потому что она единственная Узумаки на этом острове, единственная родственница, у нас одна кровь, она сестра, и я должен узнать её получше, может, она придёт сюда скоро опять, и я смогу поговорить с ней, а пока спать, надо восстанавливать силы перед завтрашним днём; кажется, ещё никогда я не засыпал с таким-то удовольствием, как в эту ночь, потому что я точно знаю, я поговорю с ней рано или поздно, потому что она Узумаки, сестрёнка, может, и наши предки были тоже родственниками, а не состояли лишь в одном клане, может, поэтому даже лица наши похожи, и Обито-сэнсэй сказал об этом, и хозяйка постоялого двора тоже: «Знаешь, а ведь вы с ней даже похожи, почти как брат и сестра. Удивительно встретить подобное совпадение», — говорит она. Это никакое не совпадение. Я просто знаю, что у нас одна кровь течёт. Вот уже и утро, завтрак, полдень, обед, я в комнате. Сэнсэй отошёл по своим делам, я один в комнате, а снизу слышу, как открывается дверь и кто-то заходит внутрь, и голос, да, точно, это её голос, такой тихий, спокойный, но грустный, и взгляд, у неё такие грустные глаза, она так будто не хочет показывать, как ей больно внутри, но я вижу, как ей больно, и я хочу помочь не только потому, что мы брат и сестра и Узумаки, а просто потому, что могу, потому что это правильно, даже незнакомым людям помогать. Вот и она, стоит рядом со стойкой. Я спускаюсь вниз, и она поворачивает голову и видит меня, быстро хватает вещи и убегает, а я за ней. Но не успел. Она уже сбежала. Даже поговорить не захотела. И вот зачем сразу бежать, почему так сложно просто взять и поговорить, даттэбайо?!              — Уж не знаю, что произошло такого в её прошлом, но что бы это ни было, Наруто-кун, это оставило свой отпечаток, — сказала хозяйка, когда я зашёл обратно. Ей-то почём знать о прошлом этой девочки. — Но у тебя обязательно будет шанс поговорить с ней снова. Возможно, она рано или поздно решит сама дать такую возможность.       — А откуда вы её знаете? — спрашиваю. — Как вы вообще с ней так… договорились, ттэбайо? Чтобы она вам всякие штуки, и вы ей тоже всякие штуки взамен давали?       — Я встретила её почти четыре года назад, — сказала она. — Помню, на улице тогда шёл сильный дождь. Я возвращалась из магазина обратно и тут увидела её — девочку лет шести, худую, с бледной кожей и осунувшимся лицом. Одета она была бедно, одежда поношенная, и, видать, за ней никак не ухаживали. У неё были красные волосы, и я сразу поняла, что это была молодая представительница Узумаки. Но странно ведь, что ребёнок делал под дождём да ещё в таком виде. Я подошла, спросила, всё ли в порядке, она ответила, да, но я же видела, как она дрожала от холода, и взгляд… Я никогда не забуду такой холодный, пустой и пугающий взгляд. На меня пустота будто смотрела, а не ребёнок. И всё-таки я отвела её к себе, отогрела, накормила и предложила остаться до утра; может, во мне внезапно проснулся материнский инстинкт, уже не знаю. Только девочка ушла той же ночью, так и не дождавшись утра, а потом принесла несколько безделушек; я ей во время нашей первой встречи рассказала, что мне нравится коллекционировать старые вещи. Вот так и зародилось наше сотрудничество. Я ей отдаю часть еды, одежду, благовония и прочее, а она иногда приносит безделушки из руин Узушио…       — А она не рассказывала, что произошло с кланом Узумаки?       — Если бы я могла охарактеризовать её парой слов, то сказала бы одно: до ужаса замкнутая и неразговорчивая особа, — с ухмылкой говорит она. — Тут ходило много слухов. Что Узумаки вовсе покинули Страну Водоворотов, или что их всех давно перебили, а в Узушио живут их озлобленные призраки и гасядокуро из скелетов убитых, которые по ночам выходят на охоту и уничтожают всякую живую душу, посмевшую приблизиться к руинам. Третьи говорят, что из моря вышло чудовище и оно убило всех Узумаки. Верить им или нет — решать только тебе. Но что бы ни произошло с кланом Узумаки, возможно, этой тайне лучше так и оставаться тайной. И кстати, почему тебя так интересует эта девочка? — она смотрит с какой-то странной улыбкой. И мне от неё даже немного не по себе, ттэбайо.       — Ну… я просто хочу её расспросить, ттэбайо, и помочь, вот. Потому что надо помогать даже незнакомым людям!       — В этом ты прав, Наруто-кун, только доброта не всегда вознаграждается добротой. Иногда зло может совершаться, проистекая из добра.       — Но ведь это прямо противоположные штуки, ттэбайо! Как зло может происходить от добра и наоборот, если так?!       — Вырастешь — обязательно поймёшь, — сказала она. — Так что расти медленней, Наруто-кун, в будущем ты поймёшь, что, возможно, детство было лучшим периодом твоей жизни.       — Но разве взрослым быть не круто? — сказал я. — Взрослые ведь умные, знают столько и могут делать то, что мне и другим детям нельзя делать.       — Да, могут, но порой то, что они делают, просто ужасно. И страшнее всего понимать, что самые отвратительные, кровожадные чудовища тоже когда-то были детьми.              — А разве человек может быть монстром? — я спрашиваю, потому что для меня это почему-то вдруг стало важным; потому что полжизни я слышал это в свой адрес, ттэбайо.       — Чудовищами не рождаются, а становятся. Наследственность, кровь… нет, Наруто-кун, у всего, что творит человек, начало лежит в сердцах.       — Надо сердца себе вырезать, чтобы быть добрыми? Но ведь без сердца жить же невозможно, ттэбайо! Оно же кровь гоняет!       — Сердце в образном смысле, Наруто-кун. Это называется «метафорой», — говорит она с доброй улыбкой. — Человек по природе своей хищник, но что отличает его от других зверей — способность здраво осмысливать свои поступки и их последствия. А самое отвратительное здесь то, что человек уже покорил самые высокие горы, научился использовать чакру, пересёк величайшие пустыни, покорил море и, наверное, скоро сумеет покорить даже небо, а только одному он так и не научился: человечным быть. Хотя кто знает: может, то Боги дают нам выбор, испытывают так, посылая всю эту дрянь в наш мир, позволяя одним творить всякую мерзость над невинными, — сказала она. Я смотрю на неё, но ничего не понял. Она улыбнулась. — Ах, прости, Наруто-кун, это просто мысли одинокой сорокалетней женщины, которыми ей поделиться толком не с кем. Но ты мальчик умный, несомненно, и со временем точно поймёшь всё сказанное.       — А я уже сейчас почти понимаю — я ни за что не буду творить мерзость и… и буду добрым, даттэбайо!       — Верю в это, Наруто-кун, — говорит она и гладит рукой по голове. — Охотно верю. Уверена, тебе суждено яркое будущее. Ты встретишь много трудностей на своём пути. Но ни за что не забывай об этом обещании и идти к нему, несмотря ни на что. Оставайся верен своему сердцу, малыш.       Потом пришёл сэнсэй, а я дождался вечера, я знаю, где она будет сегодня, и я выхожу из номера, из здания, вот и городская окраина — просто подъём в холм по тропинке, быстро запрыгиваю на одно дерево, разгоняю чакру и бегу в нужную сторону, я запомнил дорогу, главное успеть до наступления ночи, а то вдруг всё это правда и меня на обратной дороге разорвут на кусочки онрё, юрэй и гасядокуро, а быть разорванным на кусочки неупокоенными душами своих соклановцев я точно не хочу, и к тому же на кладбище я взял с собой одну вещь — фотографию мамы, она наверняка хотела бы этого, быть похороненной на родной земле, и я хотя бы так сделаю что-то, уже снова начинается закат, на долину падает огромная и длинная тень, и оранжевым цветом заливается небо, а ветер так приятно дует прямо навстречу, а ведь сегодня утром было холодно и туманно, а сейчас опять тепло, почему погода здесь так странно меняется, то тепло, то холодно, то холодно, то опять тепло, и так по кругу, нет бы что-то одно, а оно меняется и меняется без конца. Быстро перебегаю через улицы деревни, поднимаюсь в гору, иду дальше, вот и она — нужная мне поляна, я с ветки дерева вижу впереди — она стоит у одного памятника на коленях и молится, не буду отвлекать, просто подхожу тихо, а она наверняка уже успела заметить моё присутствие, но не нападает и не убегает, встаёт с колен и открывает глаза, насколько же они красивы, но такие грустные и такие болезненные, несчастные, и всё же есть в них что-то, я точно вижу и чувствую это.       Она сначала ничего не говорит, смотрит на меня. Вокруг ветер. Трава шумит. Деревья качают ветками. Ветер уносит дым от зажжённых благовоний. Она смотрит и не моргает. Жуткий взгляд. Кожа бледная и болезненная. Она на труп больше похожа, чем на живого человека, ттэбайо. Глаза тёмные. Как два уголька.       — Почему ты так настойчиво следуешь за мной, чужак? — спрашивает она. — Почему ты не можешь спокойно уйти из этого места?       Да потому что мне нужны были ответы и я прямо ей говорю об этом. А она сказала:       — Ответы? Здесь ты ничего не отыщешь, чужак. Узушио не примет тебя, ты должен уйти, если не желаешь найти здесь свою смерть.       — В моих жилах течёт кровь Узумаки, не называй меня чужаком, ттэбайо! — Она отошла на шаг назад, удивилась наверно тому, что я сказал. — Я пришёл сюда, чтобы найти хоть кого-нибудь из своих родственников, потому что кроме моего сэнсэя у меня больше никого нет. И здесь я надеялся побольше узнать о прошлом своей мамы… О своей настоящей семье.       — Узу-маки? Так ты… полукровка?       Я понятия не имею, к чему был этот вопрос, но что-то мои слова теперь и значили для неё, потому что она над чем-то задумалась, а потом я увидел, как на её лице появилось то ли изумление, то ли страх, и она пошла спиной назад, пока не уткнулась в дерево.       — С тобой всё хорошо, ттэбайо?       — Внутри тебя… Внутри тебя что-то живёт. Чудовище… — сказала она.       — Я — джинчурики Девятихвостого, — говорю. — В день моего рождения на Коноху напал Девятихвостый Демон-лис. Мой папа был Четвёртым Хокаге, и ценой своей жизни вместе с моей мамой он запечатал Кьюби во мне…       — Скажи… какой была твоя жизнь?       Я ей рассказал всё и не хотел что-то скрывать, потому что, в конце концов, я должен с ней подружиться, а дружба строится на доверии, ттэбайо.       Но у меня тоже было много вопросов. И она поняла это и рассказала всё, и тогда я узнал кем она приходится мне, и как же это круто теперь, знать, что у меня есть кузина.       — Здесь похоронена вся моя семья… — Она указала на надгробие, где стояли свечи. — Мама, мой младший братик Тоширо и… отец. — Слово «отец» она сказала с ненавистью, я сразу услышал это. — Пять поколений нашей семьи лежат в этой могиле, и лишь прах сестёр моей мамы так и не нашёл здесь своего пристанища…       И я вспомнил о фотографии, вытащил её и поставил на могиле, потому что там было написано её имя. Мама. Ты хотела этого. Хотя бы так ты будешь рядом с родной кровью. И я повернулся к ней, а она стояла всё это время в стороне и молчала, и я говорю:       — Я думал оставить это здесь. Мама наверняка хотела бы, чтобы её похоронили вместе с её семьёй, ттэбайо… А знаешь? Моя мама, когда сильно волновалась или её что-то интересовало, говорила «даттэбане», а я говорю «даттэбайо». Может… это у нашего клана так заведено, не знаешь?       — Братец?..       Я не поверил сначала, но потом понял, что ей нет смысла лгать, потому что это правда. Потому что это то, что должно было произойти, и оно произошло, и мы стоим здесь, я и она, но даже не называем имён, и я обнимаю её и тихо-тихо говорю только одно слово: «Сестрёнка», и так хочется плакать, но не потому что грустно или больно, а потому что я понял: я не один, у меня есть сестрёнка, и мы единственные Узумаки остались на этом свете, и она всё время была здесь, и вот мы встретились, но она не хочет говорить, сказала, что привязанности делают больно и любовь тоже, и никого лучше не любить, даже себя, она ушла, а я снова не успел даже толком поговорить с ней, и теперь наступает закат, и надо уходить, а вокруг такие непроходимые леса, ттэбайо, в Стране Огня таких нет, и сколько она так уже живёт и даже имени своего не сказала, да я и дурак, тоже не сказал своего имени, но я должен поговорить с ней ещё раз, потому что… Потому что больше ничего не остаётся делать, потому что ты — моя сестрёнка.       И бегу обратно в город, на улице уже темно, на небе звёзды, а Обито-сэнсэй стоит рядом со входом и в свете фонаря, руки сложены на груди, и выглядит он так серьёзно, будто думает над чем-то очень сложным, и потом он смотрит на меня и спрашивает: «Ты нашёл ответы на вопросы, которые интересовали тебя?» А что мне тут отвечать, что моя единственная сестрёнка убежала почти сразу, как мы познакомились, что ей так больно и невыносимо, и она просто убежала и не захотела больше говорить, да что здесь вообще такого произошло с нашим кланом и с ней, потому что это уже походит на мои сны при температуре в тридцать семь градусов, когда я однажды нечаянно заболел, а это было до того, как я познакомился с Обито-сэнсэем, и вот тогда снилась такая чушь, что описывать стыдно, а я только узнал и понял, что она была моей кузиной, потому что моя мама и её были сёстрами, поэтому мы, наверно, тоже так с ней похожи, а потом она ушла, сказала никого не любить и не привязываться, потому что это сделает больно в будущем, но разве любовь может делать больно, ведь если человек кого-то любит, ему не должно быть больно, а Обито-сэнсэй говорит, что да, боль приходит, но не из-за любви, а когда умирает кто-то дорогой, любимый, но разве тогда лучше действительно никого не любить, нет, это тоже неправильно, да, любовь связана со смертью, но не становится ли она от этого только сильнее? И теперь ещё ждать, ждать и даже неизвестно сколько ждать, но ждать придётся, и на следующий день сэнсэй куда-то ушёл, даже не сказал, а потом вернулся и сказал, что обо всём позаботился и теперь я должен делать то, что хотел изначально, и завтра утром я отправился обратно — она стоит под деревом, высоким, с такими длиннющими ветвями, а позади уже встаёт солнце; вода щекочет пальцы, сегодня ночью был дождь, ветер шевелит её волосы, и как же она похожа на маму, но в то же время это не мама, есть отличия, и взгляд у неё совсем-совсем другой, но он изменился, так что возьми себя уже в руки, Наруто, и начинай, начинай, потому что такая возможность в твоих руках, ттэбайо.       — Я думаю, нам уже стоит нормально познакомиться! Меня зовут Наруто Узумаки, и мне десять лет, ттэбайо! А как зовут тебя?       А она отвечает спокойно и таким странным голосом:       — Эми Узумаки. — Короткое, но красивое имя. Только она никогда не улыбается. Почти. Эми и улыбка — два противоположных понятия.       — Круто, мы наконец-то познакомились, даттэбайо! — говорю искренне. — Я помню, как мечтал о том, чтобы у меня была семья: мама, папа, братья и сестрички… И… часть этой мечты стала реальной! У меня действительно есть сестрёнка! Это так нереально офигенно, ттэбайо!       Она немного помолчала, думала над чем-то, а потом сказала:       — Идём со мной… братец.       Мы пошли вместе, и солнце уже начало вставать, и в траве блестели капельки воды после дождя, выглядело красиво. Эми шла впереди. Мы разговаривали. Вокруг пахло дождём. А она рассказала, что у наших бабушки и дедушки было три дочери, одна старшая и две младшие — они были близнецами. Моя мама и её. Поэтому мы тоже внешне похожи. Потому что они были близнецами. И ведь зачем-то их разлучили, потому что у моей мамы проявилась какая-то генетическая аномалия, а в то время потом была уничтожена Узушио и почти весь клан Узумаки, но кто-то всё равно уцелел, и мама Эми тоже, но она умерла, когда Эми было два года, и Эми её не помнит, только от других взрослых знает, что у её мамы была сестра-близнец, и мы тоже почти как близнецы, я смотрю и вижу своё лицо, но оно немного отличается, и она много рассказала о нашем клане, о нашей деревне, этой стране, о реке Сандзу и царе Яме, и о Преисподнях, о тех статуях, оказывается, они изображали Шинигами, которому тоже здесь поклонялись, и много кому поклонялись, потому что это клан шиноби, а где шиноби — там смерть, потому что шиноби и смерть неотделимы друг от друга, ттэбайо, но сэнсэй учит меня совсем другому, не тому, чему учат шиноби, он говорит, что хочет научить меня быть человеком, но ведь я и так человек, ттэбайо, зачем меня учить быть им, если я уже он, почему сэнсэй любит говорить такие сложные и заумные штуки, которые никак не поймёшь.       Мы весь день гуляли там. В Узушио красиво, и нет тут никаких призраков, Эми так сказала, и что она никогда и ничего такого не замечала, потом пришли к ней домой, а это оказалось полуразрушенное святилище, и она в одной комнате живёт, а там футон, какая-то деревянная штука, а на этой штуке стоит погребальная урна, и чей там прах, хочется спросить, но не стану, а рядом с футоном стоит сямисэн, а я и подумать не мог, что у неё есть сямисэн и она наверняка умеет играть на нём, иначе зачем в её комнате стоит этот сямисэн, и мы садимся на энгаву, а она смотрит куда-то в сторону, и так жалко её, так хочется просто обнять, прижать к себе, утешить и сказать просто «всё хорошо, Эми, всё хорошо», и я спрашиваю, почему она осталась одна, она говорила, что у неё был младший брат и его звали Тоширо, но его нет, никого здесь нет, только Эми, почему только одна Эми, и она говорит, монстр уничтожил всех, а ей удалось выжить, и теперь она здесь совершенно одна, и зачем ты только спросил такое, Наруто, и что стало с тем чудовищем, нет, больше никогда не спрошу об этом, пока она сама не разрешит, потому что это неправильно вот так спрашивать и про такие вещи, и теперь сидим. Вокруг тихо. Ветер качает кустарники и деревья. Эми не смотрит на меня. Я на неё. Но так приятно быть рядом. Потому что она здесь. Моя сестрёнка. И к чему теперь-то всё пришло, а, Наруто, кем в итоге обернулась твоя сестра, ттэбайо, а ты даже ничего не сделал, а просто позволил этому случиться. И потом уже наступает вечер, она показывает дорогу обратно и идёт до самого города. Ну а мне уже пора идти, сестрёнка, но завтра мы встретимся обязательно, и я ухожу, махаю ей рукой и улыбаюсь, потому что знаю, что это будет так, а навстречу идёт Обито-сэнсэй. Он что-то несёт в одной руке, он говорит с Эми. Я не знаю о чём, а завтра уже знал. У нас была тренировка. Она назвала его сэнсэем. Теперь она тоже будет со мной и тоже будет учиться у Обито-сэнсэя, да разве может быть что-то лучше. Он провёл нам тренировку и потом дал подарки, мне — свиток с Расенганом, эту технику создал мой папа, а Эми он подарил боевой цеп — очень сложное оружие, но Эми начала быстро учиться владеть им на других тренировках.       — А ты знал, что нунчаки тоже можно с небольшой натяжкой назвать боевым цепом? — сказала она, когда мы тренировались вместе.       У неё серый спортивный костюм и сандалии, как у меня. Волосы заплетены в пучок. Но он выглядит некрасиво. Эми сказала, что не умеет заплетать волосы. Никто её этому так и не научил.       — Нет, не знал, — говорю. — А что, это правда, ттэбайо? Откуда тебе знать?       — Нас учили владеть большинством видом оружий — от куная до нунчак. Взрослые хотели, чтобы мы были идеальными шиноби.       — Зачем оружие? У тебя ведь и так есть та потрясная техника в виде золотых цепей из чакры! Вот бы и мне научиться такому дзюцу!       — Ты про Конго Фуса? — сказала Эми с улыбкой. — Это хиден-дзюцу нашего клана, Наруто, так что ты имеешь полное право научиться использовать его.       — А ты научишь, да, научишь меня этой технике, сестрёнка?       — Спрашиваешь, конечно, научу. Но это будет очень долго. Даже одну цепь создать сначала и контролировать — о-о-очень сложно, братец.       Она говорит не так, как раньше, но по-прежнему спокойно и тихо, но она улыбается, и взгляд больше не хочет убивать. Потом пришли холода, и нам пришлось уйти из Страны Водоворотов, потому что тут холодно. Наступал последний месяц года. За ним другой, и ещё один, ещё… Она всегда рядом, мы тренируемся вместе, вместе встаём, завтракаем, идём на зарядку и тренируемся. Обито-сэнсэй шутит, что мы теперь точно одно целое с ней, я и Эми. И поэтому всё не должно было прийти к такому, Наруто, но ты, ты, ты допустил это, это всё твоя вина, ты во всём виноват. А потом настаёт весна, и мы уходим опять, потому что Обито-сэнсэй говорит, что нельзя детям вечно быть на одном месте, и идём в небольшую деревушку неподалёку, Обито-сэнсэй иногда туда заходил, чтобы пополнить запасы, ему еда вообще не нужна, он сказал, что у него тело отличается от обычного человеческого, но мы не такие крутые, как наш сэнсэй и еда нам нужна.              — Скажи, а ты о чём-нибудь мечтаешь? — Мы с Эми лежим под большим дубом в его тени и смотрим на небо. Тепло. Солнечно. Ярко. Она не говорит сразу. Думает. Я жую колосок. — Ну там, стать кем-то или совершить что-то такое крутое? Я вот раньше мечтал Хокаге стать.       — Не знаю, никогда не думала об этом, — сказала Эми. Она лежит, закинув одну ногу на другую, пальцы рук сцеплены, на голову надвинута соломенная шляпка. Она выглядит так мило в ней. — Но… может, просто быть рядом с тобой.       — А разве ты не мечтала о чём-то вместе со своим младшим братом, ттэбайо?       — Наверное… я просто хотела бы жить с Тоширо отдельно от отца, — говорит она. — Наверно, я не могу сказать точно.       — А каким он был, твой папа? И почему ты так странно говоришь о нём?       — Не называй его моим папой, — Эми сказала с равнодушием. — Он и как человек, и как отец был просто никаким. И я даже рада, что его больше нет. Весь наш клан был поехавшим сборищем психов, но наш с Тоширо отец — даже среди других был самым поехавшим.       — Э-э-эй, но ведь ты о нашем клане говоришь, ттэбайо! — говорю. — Разве можно так говорить о родне?!       — Поживи ты в нём хотя бы год, точно также начал считать бы, братец, — говорит она с ухмылкой, но в глазах я вижу боль. Ей неприятно говорить об этом. — Мало чем отличаются от козлов, которые ненавидели тебя в Конохе.       — Но они просто скорбели по своим родственникам, которые погибли в день моего рождения. И я понимаю их, потому что в тот день я потерял своих маму и папу.              — А это повод избивать шестилетнего мальчика, обзывать его всякими разными словами, не разрешать своим детям играть с ним? — говорит она тихим голосом. Я молчу. Она поворачивается и продолжает: — Фигня это всё, Наруто. Просто взрослые — дураки, а считают себя умными и что мы должны их слушаться. Конечно, не все взрослые такие, — Обито-сэнсэй не такой, к примеру, но другие — дураки.       — А почему ты сказала, что наш клан был поехавшим?       — Они хотели отомстить людям, которые разрушили нашу деревню много лет назад, — сказала Эми. Шляпа съехала ниже и закрыла глаза. — Мстить мертвякам — это глупо, братец. Потому что те, кто разрушил деревню, уже давно умерли. И часть из них так и осталась лежать в руинах Узушио.       — Это… это правда? Что взрослые из нашего клана так были одержимы местью?       — А какой мне смысл врать? Они хотели вырастить из нас «первоклассных шиноби» и добивались этого всеми способами, — сказала Эми. — Отец был двинутым на голову, и другие взрослые тоже. Как-то на одной тренировке он со всей дури вмазал мне по лицу, что у меня челюсть заклинила. На другой тренировке — в наказание вообще сломал мне правую руку. Ему нравилось видеть, как кому-то больно, как кто-то мучается — от животного до человека. Но сильнее всего — самому причинять боль другим. Даже нам с Тоширо.       Да, я вижу. Раньше не замечал особо, но сейчас вижу прям хорошо, отчётливо. Её правая рука не выпрямляется до конца. Не может. Кости срослись неправильно. О, милостивые Небеса, да насколько же поехавшим надо быть, чтобы родной дочери руку сломать в наказание, ттэбайо?! Но ведь не все же были такими, да?       — Но ведь наверняка не все взрослые были такими! Вот, вот, наверно… Наши матери, они ведь… И бабушка с дедушкой, и…       Я замолкаю и смотрю на неё, потому что не могу подобрать нужных слов, а она смотрит на меня и так обвиняюще, будто я украл у неё что-то или совершил преступление, но я просто сказал свою мысль, а ей не понравилась эта мысль. И мы встаём и начинаем разминаться, а потом тренировка, тут подходит Обито-сэнсэй, и у нас теперь спарринг, все спарринги мы проводим только под его наблюдением и никогда не бьём в полную силу, но даже так у Эми всё равно сильный удар, особенно этот правый хук на скачке, она сказала, что как-то отец сломал ей руку в локте в наказание и перелом сросся неправильно, поэтому я заметил, что её правая рука до конца не разгибается, но зато так появился идеальный угол для бокового удара, поэтому она бьёт так сильно, и Обито-сэнсэй сказал, что у Эми идеальная комплекция для такого стиля и для такого удара на скачке, поэтому ей хорошо подходит такой атакующий стиль и взрывные удары, чтобы вырубать мгновенно, но лицо всегда такое спокойное, она вообще будто не напрягается во время спарринга. Нет. Ей даже нравится это. И вот к этому всё пришло — вы начали выяснять, кто прав, а кто нет на кулаках и без надзора Обито-сэнсэя, до чего же ты жалок, Наруто. Мы всегда тренируемся вместе. Обито-сэнсэй рассказал нам много нового и научил тоже многому, от Эми я научился Конго Фуса, но пока что могу нормально контролировать только шесть цепей, а Эми уже двенадцать, а я научил её использовать Расенган и создавать Теневых Клонов, а ещё она сказала, что мы в будущем обязательно должны научиться фуиндзюцу, ведь мы же Узумаки, ттэбайо.       — …Наш клан когда-то в прошлом был очень крутым, — говорит она. Мы сидим на кухне нашего дома. Обито-сэнсэй когда-то построил его для себя. Теперь мы все здесь.       Сзади две кровати. Одна — моя, вторая — Эми. Моя не заправлена. Я не вижу в этом смысла. Обито-сэнсэй говорил, что надо, но я не буду — всё равно вечером ложиться. Зачем заправлять тогда, ттэбайо, а Эми говорит, что надо, она пыталась научить, но мне всё равно — я не буду заправлять кровать, не хочу и не буду.       — Наверное поэтому на нас напало столько человек, — говорит Эми. — Наши запечатывающие техники считались самыми крутыми во всём мире, нашу деревню называли «Деревней долгожителей»…       — А «Аловолосые дьяволы»? — спрашиваю. Эми смотрит с удивлением. — Ну… я просто слышал, что нас тоже так называли, ттэбайо.       — Это от кого ты такого наслушался? — говорит она. Мне даже почему-то стыдно стало. — Мы себя никогда так не называли. «Деревня долгожителей» — да, но… «Аловолосые дьяволы»? Я в жизни не слышала ничего более идиотского.       — А почему? Это разве не так, ттэбайо?       — Конечно, мы себя так не называли. Потому что это самое идиотское прозвище, какое только можно придумать.       — А Конго Фуса? Это точно техника? — говорю. — Просто это на улучшенный геном больше походит, вроде Хьётона там, шарингана, ттэбайо…       — Геномы — это предрасположенность, которая уже есть в крови, — сказала Эми. — А Конго Фуса при желании любой дурак может выучить, потому что это обычная чакра. Но на то это секретное дзюцу, что его учат только в нашем клане.       — А если бы сэнсэй попросил научить его — ты бы это сделала? — спрашиваю.       — Глупый вопрос, — она складывает руки на груди, отворачивается. Смотрит в окно. На небе серые тучи. Солнца не видно. Холодно. Уже зима.       — А-а-а-а, ну так что? — с улыбкой говорю я. — Не станешь учить его, ттэбайо?       — Что за идиотский вопрос? Сэнсэй и без этих техник сам по себе крутой. Они ему ни к чему, — говорит она. Не поворачивается, но что-то в её глазах изменилось. Едва заметно улыбается. — Он, конечно, говорит иногда слишком сложные и непонятные штуки, но он умеет слушать и понимать, а это — самое главное. Он ни разу не ударял меня за ошибку, не обзывал… я и не думала, что можно учить так — без издёвок и унижений.       Мы молчим. Солнце не показывается из-за туч. Она смотрит в окно. Белые снежинки падают. Сугробы растут. Сейчас декабрь. Тренировок теперь не так много. Днём — холодно, а ночью — ещё холоднее. Скучно. Зачем сидеть так?       — Точно! — говорю я. Эми отвлекается и поворачивается ко мне. — Сэнсэй как раз недавно нам тёплой одежды купил. Пошли! Пошли на улицу! Я такую классную вещь покажу щас!       — Какую ещё вещь? О чём ты?       — Увидишь! Увидишь! Давай, одевайся быстрее, ттэбайо!       Я быстро надел свою кофту, тёплые штаны и ботинки. Даже немного непривычно в закрытой обуви. Затем — шапка белого цвета с синими узорами. Эми странно смотрела на меня, но всё-таки оделась. Мы вышли на улицу. В носу сразу защипало от холодка, Эми надвинула капюшон и затянула красный шарфик на шее. Он хорошо ей подходит. Я выбирал. Она сама сказала, что не умеет подбирать одежду и что она не «модница» и ей всё равно на это. Пар изо рта. Небо серое. Ветра нет. Холодно. Снег липкий. Это хорошо. Руки в варежках. Тёплые, а внутри мех.       — Ты когда-нибудь лепила снеговика?       — Снего… чего? — переспрашивает Эми. — Это какая-то поделка — как тэру-тэру-бозу, что ли?       — Ну, снеговика, — говорю. — Это такая… э-э-э, типа кукла из снега, ттэбайо! Никогда не слышала о такой штуке?       — Впервые слышу, — сказала она.       — Чем вы вообще зимой в Узушио занимались? — сказал я.       — Тренировались, — сказала Эми.       — А весной или осенью?       — Тренировались, — говорит. Руки сложены на груди. Она так мило смотрится с этим шарфиком. — И так каждый день и почти весь год. Они были просто… одержимы этой затеей. Может в них мононокэ или юрэй вселились — кто знает. Хотя больше кажется, все они просто помешались на идее мести нашими руками. Они растили нас не как детей… мы скорее должны были отомстить тем, кто разрушил нашу деревню и поставил клан под угрозу исчезновения. Любовь — это не про них. Так что зимой мы не играли, а тренировались, как и в любое другое время года.       — Тогда мы будем исправлять это, ттэбайо, — говорю. — Смотри, Эми, — беру в руки немного снега, начинаю лепить. — Сначала скатываешь такой шарик, а потом начинаешь катить его по снегу. Когда налипнет много снега — надо остановиться и сделать ещё один шар, но чуть поменьше. А потом третий — самый маленький. Он будет как голова.       Она ничего не сказала. Но, наверно, это всё-таки её заинтересовало. Спасибо тем ребятам из Конохи, у которых я подсмотрел это, ттэбайо. Взяла немного снега, скатала, как я ей показал. Я подошёл и мы начали катить вместе. Снега тут много. Первый шар получился большим, но на этом нельзя останавливаться. Теперь второй шар. Эми решила скатать его сама. Сказала: «Дай-ка я сама, хочу немного потренироваться». Я не против. Она катит шар. Он всё больше и больше. Шапка на голове и с помпоном выглядит так мило. Шарфик чуть висит вниз. Она совсем не как в нашу первую встречу, ттэбайо. Щёки чуточку покраснели. Второй шар закончен. Мы ставим его на первый и самый большой. Теперь главное — голова. Её мы сделали вместе, поставили туда, где ей самое место.       — Как-то это… скучно, — говорит Эми, — просто три шарика из снега друг на друге.       — Потому что снеговик ещё не закончен, — говорю. Смотрю по сторонам — тут как раз сэнсэй недавно выбрасывал угли из очага. Отлично, они подойдут! А заодно ещё ветки. Беру два уголька и ветки, подношу к снеговику. — Вот, теперь смотри, сестрёнка. — Угольки ставлю вместо глаз, а ветки втыкаю в средний шар, чуть повыше к верхнему, — это вместо рук. — Во-о-о-о-от, это снеговик!       — Всё равно… как-то не то, — сказала Эми. — Просто куча снега в форме шара. Здесь определённо чего-то не хватает. — Она подходит ближе и большим пальцем рисует линию вниз. — Вот, так-то лучше.       — Он же грустный, ттэбайо! — говорю. И вправду — кончики линии рта смотрят вниз, а теперь кажется, что он опечален чем-то.       — Конечно, грустный, — с едкой улыбкой говорит она. — Он же в конце концов просто превратится в лужу. Как тут не загрустить?       — Фигня, зимой веселится надо, — говорю. Стираю то, что нарисовала она и переделываю. — Вот так, теперь он не будет грустить.       — Весной посмотрим, — говорит она.       — Я думаю, нам нужно дать ему имя, — говорю. — Иначе зачем ему тут просто стоять, и без названия?       — Это же просто кусок снега. Он потом возьмёт и растает.       — И что? Мы же его сами сделали, ттэбайо! Надо его назвать. Ну же, придумай что-то, — толкаю её локтем об локоть. Она смотрит на снеговика. Потом поворачивается ко мне.       — Пусть будет Снеговик-сан, — говорит Эми. — Я больше ничего не смогла придумать.       — Уж лучше так, чем вообще ничего, — говорю. — Добрый день, Снеговик-сан!       — Весной мы устроим вам пышные похороны, — Эми снова улыбается этой своей фирменной, издевательской улыбкой. — Где бы только кладбище для снеговиков найти, если такое существует.       — Какая же ты зан… — Я закрываю глаза и чешу нос рукой, и тут чувствую толчок в грудь. Эми стоит в четырёх метрах от меня. В правой руке снежок. У меня на груди кусочки липкого снега. — Ах, вот оно как… ну, держись, сестрёнка! Я забросаю тебя снегом!       — Посмотрим, — спокойно говорит она и кидает снежок в меня. Я уворачиваюсь. А она кидает ещё один.       — Тот, кого забросают снежками — весь этот месяц моет посуду, даттэбайо!       Теперь нам уже по двенадцать лет, Обито-сэнсэй говорит, что со временем мы стали ещё сильнее похожими друг на друга. И кто меня за язык тогда тянул, ттэбайо… Это снова тренировка, сэнсэя сейчас нет, он отошёл по делам, мы с Эми на улице, сейчас уже жарко, тепло, солнце светит вовсю, потому что сейчас середина мая, а скоро наступит лето, а потом осень, и мне будет тринадцать лет, а Эми зимой исполнится тоже тринадцать, и мы стоим друг напротив друга, она одета в чёрное кимоно и шорты, а у меня кофта и белые шорты, сейчас разминка, уже тепло, она подходит к краю озера и берёт в руки немного воды и ополаскивает лицо, а я подбегаю и начинаю брызгать на неё, а Эми снимает сандалии и заходит в воду по колено и начинает брызгать на меня, я тоже снимаю сандалии, и теперь мы друг друга так брызгаем, я смеюсь громко, она тоже начинает смеяться, ей радостно, и я чувствую и вижу эту радость, и, чёрт возьми, как же приятно видеть, как она искренне улыбается, потому что улыбаться она не привыкла, но она не такая холодная и замкнутая, она может радоваться и улыбаться, как сейчас, но теперь вся одежда мокрая и пропитана водой, а скоро придёт сэнсэй, но ругаться он вряд ли будет; он пришёл скоро, велел нам переодеться, а сам развёл костёр и опять ушёл по своим делам, но мы уже здесь столько времени, и я говорю Эми: «Давайте уже пойдём в путешествие какое-нибудь там, потому что мы целыми днями торчим только здесь», да, потому что это так, мы тут ничего не делаем, Эми тоже должна с этим согласиться, а она жмёт плечами и говорит в ответ: «Можно, но лучше посоветоваться с сэнсэем», и я подхожу к нему и говорю об этом, «Зачем?», спрашивает он, а я говорю, и рядом стоит Эми, и она всё слышит: «Почему бы нам не пойти в какой-нибудь город или страну и не увидеть других людей? Другие страны», а Эми сложила руки на груди, улыбнулась и сказала: «Ттэбайо», а я посмотрел на неё, а она на меня с улыбкой, а Обито-сэнсэй всё-таки согласился, и мы решили, что это будет Страна Волн, она как раз не так далеко находится и от Страны Огня, и от Страны Водоворотов; мы вышли через несколько дней, взяли с собой одежду, но её скоро надо будет менять, Обито-сэнсэй купил нам ещё дождевые плащи и касы, и уже несколько часов тут льёт ливень, так ещё грохочет гроза над головой, и когда всё это только закончится, ттэбайо, да, потому что Обито-сэнсэй мог спокойно нас переместить уже в город какой-нибудь своей техникой Камуи, чем нам вот так вот идти фиг знает сколько часов в незнакомой стране, и никто почему-то нам до сих пор не встретился на дороге, а дорога совсем пустая, по обе стороны тянутся деревья, большие и маленькие, и обочина заросла высокой травой, а на земле ещё видны следы от колёс проехавших телег и следы подошв, но так сыро и уныло кругом, что выть хочется, ттэбайо, я говорю сэнсэю об этом, что мог бы он нас переместить в любое место с помощью Камуи, а Эми говорит с сарказмом: «Почему бы нам не пойти в какой-нибудь город или страну и не увидеть других людей? Другие страны?», и ещё лицо у неё стало таким ехидным, а улыбка как будто издевается надо мной, «Ты сам хотел увидеть другую страну — вот и «наслаждайся» зрелищем», сказала Эми опять, «Но ведь ничто не мешает просто взять и переместить нас в какой-нибудь город, чем вот так целый день тратить на дорогу, даттэбайо, разве ты не согласна со мной, сестрёнка?» И я-то надеялся, что она поддержит меня, но сестрёнка иногда любит поиздеваться, и она ничего не сказала, просто промолчала, и тогда я признал, да, это так, «Ну ладно, я просто хотел действительно увидеть другие страны, города и людей, чем целыми днями прозябать в одном месте, но я даже не думал, что путешествие — это такая скука! В прошлый раз всё было не так уныло, ттэбайо!» И Обито-сэнсэй тогда высказался, что в этом путешествии мы могли бы узнать много нового всего и научиться тоже чему, да чему вообще можно научиться в этой залитой дождями стране, хотя, наверное, тутошний дождик ни в какое сравнение не пойдёт с дождями в Стране Дождя и Амегакуре, как вообще там люди могут жить, целый день с неба капает и капает, кап-кап, кап-кап, и ни конца ни края этому нет, кап-кап, так свихнуться просто можно, и всё-таки этот дурацкий дождь наконец-то закончился, а к тому времени уже начало темнеть, и небо снова окрасилось в такой оранжевый красивый цвет, как это всегда бывает на закате, но тут ни одной деревни или постоялого двора, Эми тоже сказала об этом — у неё очень сильная сенсорика, она может за несколько километров ощутить чужую чакру, но иногда эта сенсорика притупляется, Эми так сказала, что если она сильно нервничает или переживает или сильно на чём-то зациклена, а тут рядом никого, и что нам вообще тогда делать, ночевать посреди мокрого леса после дождя; Обито-сэнсэй в стороне от дороги что-то увидел, и мы пошли за ним, это оказался какой-то очень старый и очень давно заброшенный дом из двух этажей, мы зашли внутрь, а там куча сваленной старой одежды, которая от времени уже слиплась в одну какую-то непонятную фигню и такую твёрдую ещё, а ещё всё было перевёрнуто вверх дном, тут-то мы и решили заночевать, и что, теперь на этот раз обойдёмся без постоялого двора, что ли, а вдруг здесь онрё или юрэй остались, а Эми говорит мне: «Никаких онрё, юрэй, гасядокуро, Ханако-сан и прочей нечисти не существует, братец…», но ведь такие штуки не придумывают просто на пустом месте, сестрёнка, «Существа из старых сказаний — попытка нашего рода объяснить то, что сейчас может объяснить наука, поверья не возникают из ниоткуда, Наруто, но если здесь рядом есть постоялый двор — конечно, заночуем там», а Эми сказала, что никого она здесь в ближайших километрах не чувствует, так что придётся заночевать здесь, мы поднялись на верхний этаж, здесь было светлее, чем внизу, потому что окна были не заколочены, и мы с Эми выбрали комнату, тут стояла старая кровать и комод, а у окна как раз было чисто, и мы расстелились там, а потом наступила ночь, и окончательно потемнело, мы с ней спустились вниз и вышли на улицу; Обито-сэнсэй сидел на крыльце и думал над чем-то, он заметил нас, и мы сели рядом с ним, и он вдруг рассказал нам эту историю — об одном бедном человеке, который стал убивать других людей, он был дубильщиком, но не получал с этого много денег, и тогда он начал наряжаться в бедняка и клянчить деньги, но один молодой человек уличил его обман и устыдил его, ттэбайо, тогда дубильщик пригласил его к себе, они хорошо поговорили с женой и детьми, а потом молодому человеку надо было идти, он дал немного денег семье дубильщика, но дубильщик начал просить больше, и его опять застыдили, тогда он сказал, что проводит молодого, а когда они вышли, он напал на него и убил, но за ними всё время шла жена дубильщика и его дети; они увидели, что совершил дубильщик, его прогнали от тела убитого, жена похоронила молодого рядом, а сын возненавидел своего отца; дубильщик потом начал убивать других людей и грабить их, пока его не отловили и убили ниндзя из одного нанятого клана, а его сын вырос, но в итоге тоже закончил как отец — стал наёмником, и его тоже убили; «Это должно было произойти в любом случае», сказала Эми, «Он причинял страдания невинным людям, разрушил свою семью и убивал тех, кто ничего плохого ему не сделал, боль за боль, смерть за смерть, дубильщик предопределил свою участь в тот самый момент, когда оборвал невинную жизнь из-за жадности, таких, как он, нужно истреблять», продолжает говорить Эми, но только это совсем неправильно, ттэбайо, потому что убийц от этого меньше точно не станет, ты сама становишься убийцей, а Обито-сэнсэй сказал тогда просто, что убийство одного человека другим — это худшее преступление на свете, и что он надеется, что мы однажды поймём эту истину, а пока что нам лучше отправляться спать, потому что завтра мы продолжим идти дальше.       И лучше бы никогда не наступало это злосчастное утро, ттэбайо, мы с Эми сразу заметили, что Обито-сэнсэй сегодня почему-то мрачный, он это услышал и просто сказал, что встал не с той ноги, а потом через несколько часов мы пришли к воротам одной деревни. У входа лежала мёртвая корова с разрезанным горлом, под ней уже разлилась запёкшаяся кровь, а во рту и в глазах копошились черви и воняло так страшно, я сразу закрыл нос, но почему корова лежит здесь вот так и никто не убрал её труп отсюда, мне стало не по себе, хотелось сейчас же сбежать отсюда, но мы вошли в эту деревню, а там везде трупы — женщины, дети, старики, никого живого, все… абсолютно все… каждого… кровь… вонь такая сильная… Эми падает на колени и не может сдержать, изо рта сыпятся остатки вчерашней еды, и мухи, мухи, это ужасное жужжание, ж-ж-ж-ж, они летают над мёртвыми телами, а мы идём за Обито-сэнсэем и вот он стоит перед деревом на краю небольшой площади, а на ветках дерева висят ребята нашего возраста — им прокололи горло под нижней челюстью и они вот так вот висят здесь как какие-то игрушки на дереве, они уже все распухли и посерели и так жутко воняет и так страшно, страшно, почему с ними всеми сотворили такое, чем они заслужили эту смерть и плакать, нет, уже не было сил, слёзы катятся вниз, кап-кап, падают и разбиваются о землю, кап-кап, «Простите», шепчет Обито-сэнсэй. Простите, простите… Нет, я… я… это я предложил всё это, я должен извиняться, почему всё к этому пришло, так не должно было быть, вся эта страна, все эти головорезы, и Гато этот, и все-все-все, почему оно дошло до такого, и люди, зачем мы истребляем друг друга, и вот они с такой жестокостью это сделали и мы ушли, но на следующий день опять такая же деревня, а ночью кошмары, а днём мужчина, он выжил, но уже был смертельно ранен, в ране завелись черви и он умирал, но он рассказал всё, а потом закричал так страшно и так громко, а сэнсэй велел уходить и он сам всё сделал, он убил его, но я знаю, что Обито-сэнсэй не любит такого и ему было тяжело и мы ушли с Эми, а он остался и похоронил всех, мы стали ждать его на берегу протоки, и ты, ты, ты в этом виноват, Наруто, потому что ты предложил эту глупую идею с путешествием, ттэбайо, лучше бы ты вообще разговаривать не умел, твой язык только творит всякую дичь, ты помнишь, как тому чунину сказал со злости, что съел его жену и дочь, а они погнались и начали избивать, но такого никогда до этого не было, а потом случилось, потому что ты не стал держать язык за зубами, а теперь снова ты, и вот мы продолжаем идти дальше, тут разбойники на дороге, а мы раскусили их и победили, Обито-сэнсэй допросил, теперь надо найти какого-то Тазуну, но сначала надо найти лодочника и отправиться дальше.       На столбе висит тело повешенного человека, а до этого на мосту тоже трое висельников, чайка клюёт одному глаз, они висят, ветер качает их, и этот мерзкий запах гниющего мяса, ттэбайо, почему всё пришло к такому, теперь трупы даже так оставляют у входа в город, что сделал этот человек, почему он висит вот так, и никто, никто даже не хочет его хоронить, он был злым или наоборот, что здесь случилось, почему их повесили, они были против Гато или… или что теперь, уходим, вот и постоялый двор, рядом находится порт, склады, задворки, бордели, мы с Эми в отдельной комнате, спать ложимся, но сон отвратительный — я вижу пустую Коноху, её улицы, никого нет рядом, а на месте резиденции гора отрубленных человеческих голов, и они смотрят теперь на меня, сверху падает ещё одна голова, она точно выглядит как моя, они смотрят на меня и падают, падают вниз и катятся волной, я бегу, но не успеваю и просыпаюсь; в комнате прохладно, окно открыто, лунный свет на полу, в небе полумесяц, пижама и простыня пропитались потом, мне страшно, сердце тук-тук стучит в висках, тук-тук, тук-тук; Эми подходит, в руке стакан воды, и даёт его мне, я выпиваю, зубы ломит, холодно, но приятно, а на улице орут пьяницы, Эми подходит к окну и закрывает его. «Вот, Наруто, выпей, тебе должно полегчать», — говорит Эми, «Пей, братец, ты очень сильно вспотел», она продолжает говорить, но её голос такой слабый, такой надломленный и тихий, она будто хочет заплакать, но из последних сил держит себя в руках. Но она рядом. Просто рядом, и это никак не отнять. Это главнее всего. Разве мог я мечтать о большем, чем о семье, и ничто нас никогда не разделит. Мы брат и сестра, я и Эми.       — Лучше ложись спать, Наруто, — сказала Эми. — Завтра у нас тяжёлый день…       — Я не могу, ттэбайо, — говорю ей. — Паршивые же дни выдались. Как бы я хотел, чтоб это был просто очень дурной сон…       — Это не сон, это реальность, и нам придётся жить с этим, братец, — сказала Эми. Она сидит на своей кровати. Её лицо выглядит таким необыкновенным и пугающим в бледном свете луны. Она смотрит в пол и улыбается жуткой ухмылкой. — Я не понимаю… Может, всем нам просто пора смириться с этим? Что… взрослые порой творят такие ужасные вещи. А если это так — я не хочу взрослеть. Я хочу просто жить и забыть этот кошмар…       — Ни фига это не нормально! Нельзя мириться с такими вещами, понимаешь, ттэбайо?! — громко говорю ей. Она прислушивается. В комнате душно. — Нафиг такой мир, невинные не должны умирать! После всего, что мы видели, после слов сэнсэя… Ты правда думаешь, что можно закрыть глаза и жить как прежде?       — Ты видишь другой исход? Тогда скажи — как унять эту боль в сердце? Ты знаешь лекарство? — Эми говорит с равнодушием, неужели ей просто уже плевать на весь этот кошмар. Нет, так ведь не может быть. Она же не такая. — После всего… лучше быть бесчувственной, чем мучиться от увиденного. Зачем терзать себя? Тратить силы на скорбь по незнакомым людям? Зачем сопереживать всем, если это опустошает? Если причиняет боль?       — Это неправильно, Эми, — сказал я. — Так становятся безумцами. Закрывая глаза на чужую боль, ты доказываешь, что и сама не заслуживаешь сострадания. Это саморазрушение. И ради чего? Чтобы перестать чувствовать? Быть бесчувственным сухарем… ти убийцы уже мертвецы. Ходят пустые оболочки. Сэнсэй ведь говорил: сострадание — как вода для дерева. Без него оно засыхает. Они уже мертвы в сердце, а по земле ходят просто… пустые оболочки, ттэбайо.       — Если они пусты внутри, если это всего лишь сосуды без наполнения… каков прок им существовать?       Её голос слишкой спокойный, слишком ровный, чтобы быть настоящим, ттэбайо. Это говорит словно не она, а кто-то другой на её месте.       — …Да просто убить их всех, — говорит она и поднимает глаза на меня. — Посуди сам, Наруто: с одной стороны такие же ребята, как мы с тобой, их родители, братики и сестрички… А с другой — свора рехнувшихся маньяков, которым что даже младенца убить — как воды выпить… У тебя есть выбор: спасти сотни и тысячи жизней, оборвав те, которые заслуживают этого. Что ты выберешь — счастье для невинных или ничем не сдержанная жажда истязать для безумцев? Представь: сотни спасённых, десятки счастливых семей. Разве одно убийство не искупается счастьем тысяч?       — Нет… Это неправильно, Эми. Не все, кто убивал, остались бессердечными, ттэбайо! — Потому что это так, и я хочу доказать это. — Обито-сэнсэй тоже убивал, но он не псих. Ему стыдно, он хочет загладить вину. Он ведь никогда почти не рассказывал нам об этом, потому что частица его умерла с убитыми. Ты не понимаешь? Отнимая жизнь, ты убиваешь часть себя. Никто не вправе решать, кто достоин жить. Даже убив убийцу, ты сам становишься убийцей, потому что по второму кругу запускаешь долбанутую карусель насилия…       — Тогда убей двоих. От этого их точно меньше станет, — сказала Эми с усмешкой на лице.       — Н-нет, Эми, это неп…       — А лучше валить всех, — она продолжает говорить. — Без пощады. Эти ублюдки считают себя хозяевами, думают, что жизни принадлежат им. Но их жизни тоже кому‑то принадлежат. Они — больные мерзавцы, свора бешеных собак. От бешеных собак избавляются. С ними нельзя договариваться. Если убили раз — убьют снова. Единственное, что их остановит, — смерть.       И говорит так спокойно, так уверенно, фиг теперь переубедишь. Да что теперь-то смысла с ней разговаривать, ттэбайо, к тому же хочется жутко спать; под одеялом тепло, я слышу пьяные оры с улицы, Эми сидела у себя и смотрела куда-то вверх, а потом подул ветер, и закрытое окно начало дрожать, а потом ещё один пьяный крик с улицы, и давай, Эми, сойдёмся хотя бы на том, что нужно подыскать другой постоялый двор, потому что здесь спать невозможно, ттэбайо, а утром снова идти.       Почему все лица такие равнодушные, почему им всё равно даже друг на друга? Мы идём мимо, Обито-сэнсэй, Эми и я, но никто не смотрит, им нет дела, кто-то пьяный лежит у канавы и его тошнит, другой мужик просит денег, у него нет одной ноги, одежда вся грязная и воняет, а они идут мимо и им всё равно, никто не хочет помочь, и тут наступает уже вечер, собираются тучи и начинает лить дождь, но нам нужно найти другое место, потому что там невозможно даже нормально уснуть, и идём через улицу, а там впереди женщина и ребёнок, а потом что-то неладное, Эми почувствовала это с помощью чакры, и мы бежим туда с ней, а эти трое, один пытается убить мальчика, а двое других держат женщину, Эми сорвалась как с цепи — она сломала кисть тому мужику с ножом, который пытался убить мальчика, и вырубила его, и остальных мы тоже вырубили. Её зовут Цунами-сан, и она дочь Тазуны, а её сына зовут Инари, а эти трое хотели надругаться над ней, а Инари убить, потому что он заступился за свою маму, да как же… Разве можно поднять руку на ребёнка, разве можно пытаться сделать такое с женщиной на глазах собственного сына, ттэбайо. Может права Эми и таких надо мочить, мочить и только мочить, потому что они никогда не исправятся и будут делать больно другим. Нет у тебя никакого права отнимать жизни, Наруто, потому что не ты их давал и не тебе забирать их, ты с убийством часть себя самого мочишь, ттэбайо, ты себя убиваешь, а не другого человека, нет… Я бы никогда, никогда бы не смог совершить такого, взять и убить, ухлопать одним ударом и всё, нет такого права ни у кого, и сэнсэй этому хочет научить нас с Эми, но разве всех можно оставлять в живых или нет, потому что убийцы всегда будут, и уходить от наказания тоже будут.       Они разрешили остаться нам у них, нам с Эми дали отдельную комнату; утром снова была гроза и я проснулся от грома, спустился вниз, на кухне висит фотографию со счастливой семьёй, только её верхний угол отодран, там был кто-то, — наверно тот мужик, о котором рассказывал один из разбойников, — отчим Инари, кажется, да, именно он, как бы я хотел, чтобы мама и папа были живы и мама Эми тоже, и мы бы тоже стояли так и нас фотографировали, но хотя бы сэнсэй и сестрёнка рядом, и это главное, мне всё равно, пока есть хотя бы два человека, которых я люблю и которые любят меня, мне будет всё равно на ненависть, а не будет тебе пофигу из-за того, что поссорился со своей сестрой и не остановил её от необдуманных действий, а, Наруто, что ты на это скажешь? Кого теперь тут называют Мясником? А Цунами-сан говорит, что я проснулся так рано и спрашивает, что я шиноби, нет, мы не шиноби, не совсем так, сэнсэй учит нас владеть чакрой, но совсем не так как шиноби это делают, он говорит ещё много заумных вещей, и что-то я уже понимаю, а что-то нет, но однажды обязательно пойму. Как ты поймёшь? Ты себя понять не можешь, и сестру свою тоже, идиот. А Эми спускается со второго этажа, она уже оделась и умылась, Цунами-сан смотрит на неё, потом на меня, наверно тоже заметила, как сильно мы похожи с сестрёнкой друг на друга, у нас с утра всегда небольшая пробежка, но сэнсэй вчера вечером сказал пройтись по магазинам, потому что одежда уже старая — шорты износились и сандалии тоже, она дал нам на это денег и мы вышли с Эми. Вокруг пахнет дождём, с веток тальника падают маленькие капельки воды, а на востоке встаёт серое солнце, и мы храним молчание, проходим через ямы, овраги с помостами, поля и дороги, вот и городская окраина, дальше идём, снова окраина и тут магазин, совсем неприметный, зашли туда, там женщина-продавщица, денег как раз должно хватить, я оставил себе кофту, но мне попались хакама и дзори и взял их, а ещё синее хаори для Эми и хакама с дзори тоже для неё. Хаори красивое, тёмно-синее, как глаза Эми. Мне — кофта, а тебе — хаори. Оно хорошо подходит под цвет глаз. Оно подойдёт тебе, Эми. У тебя очень красивые глаза. Хаори тоже красивое. Синее. Она не сказала ничего, но переоделась и мы пошли обратно, снова тишина на дороге, идём через поле, а рядом озеро. Крестьяне выходят на работу, смотрят на нас, а Эми на них.       — Тебе стоило всё-таки выбрать другую одежду, — сказала Эми. — Эта привлекает слишком много лишнего внимания.       Хаори распахнуто. Ветер треплет завязанный пояс на хакама. Пыль поднимается под шагами. Это ведь крутой прикид. И чего она взъелась?       — Ладно хаори и кимоно с кофтой, но ты ведь в курсе, что хакама в старину были роскошью, доступной для аристократии и очень зажиточных людей?       — Ну, мы вроде как из крутого и древнего клана, так что нам можно носить такие вещи, ттэбайо, — говорю. — Узумаки ведь по возрасту не уступают Учиха, Сенджу, Хагоромо, Кагуя или Хьюга. Да и по легендам мы происходим от одного из прямых потомков самого самого Рикудо Сэннина. Мы тоже своего рода аристократы, ттэбайо!              — Вот только от Узумаки, Сенджу и Учиха, считай, одни названия остались, — говорит Эми со всей серьёзностью, — а Хагоромо и Кагуя вовсе исчезли полностью, одним только Хьюга повезло уцелеть и выжить.       Она складывает руки на груди, прям как взрослая, и смотрит на меня. Как же раздражает, когда она вот так командует и мозги выносит!       — Тем более что за выходцами из таких старых кланов всегда велась охота силами других деревень ради обретения кеккей-генкаев и хиден-дзюцу, — продолжает говорить Эми. — А верный признак аристократа — дорогая одежда, которая сразу бросается в глаза даже самому фиговому шпиону.       — Ты серьёзно сейчас будешь придираться к хакама?       — Да, буду. И я не говорю о том, что девочкам и женщинам очень долгое время нельзя было их носить.       — Ой, подумаешь. Это ведь было раньше, а сейчас времена изменились, ттэбайо. Одежда мало что значит. Это просто кусок ткани, нужный для того, чтобы тело оставалось в тепле.       — Слишком беспечно говорить такое, братец. — И вот опять эти её речи; она моя сестрёнка и я люблю её, но иногда она очень раздражает. — Мы чужие люди в этой стране. Мы не должны привлекать внимания. Кто его знает, может, здесь есть шиноби, которые сразу поймут, что к чему, едва увидят нас? Осторожность ещё никому не вредила. Лучше быть осторожным и незаметным, чем пижоном, ставящим себя под неоправданный риск.       — От повсеместной осторожности можно свихнуться и всех кругом начать считать врагами, ттэбайо…       Да о чём теперь вообще с ней говорить, и мы так и пошли дальше, ничего не говоря и даже не смотря друг на друга, а стоило бы хотя бы тогда попытаться увидеть или поговорить о разговоре в постоялом дворе и о том разговоре ещё до, когда Обито-сэнсэй рассказал историю дубильщика, а Эми сказала, что он заслуживал только смерти и все убийцы должны быть убиты, потому что если убил ты, то справедливо, что потом замочат тебя, вот мимо проехала какая-то телега, лошадь совсем старая, бедная, ттэбайо, а этот мужик в повозке смотрит так, будто ударить кого-то из нас хочет, и тут такой сильный запах гнили, Эми стоит на краю водосточной канавы, а я подхожу, а она ничего не говорит и не отвечает, как будто не слышит, а в канаве труп, и это от него так жутко воняет, и я не могу уже, и меня рвёт прямо вот здесь, посреди дороги, а Эми плачет, она уже не может сдерживаться, почему всё снова так, будет у нас хотя бы одно утро без всей этой мерзости, ттэбайо? А мимо проходит какая-то бабулька, и она сказала, что нельзя лить слёзы по такому человеку, пусть он и дальше лежит здесь и гниёт, потому что он людоед и он убил свою падчерицу и двух сожительниц, а падчерице было всего четыре года, бедная девочка, а он пусть гниёт, потому что даже нормальных человеческих похорон не заслуживает, а бабушка ушла, и мы остались с Эми снова вдвоём. Да разве вообще правильно такое — на жестокость отвечать жестокостью, ттэбайо? От такой фигни разве не станет жестокости только больше?       Топ-топ, камни брусчатки под ногами уже такие старые, вот травинка растёт прямо в щёлке между ними, а люди идут мимо, и им всё равно, там трое мужиков избивают своего собутыльника, а тут какой-то мужик избивает полуголую тётю за что-то, и никто не вмешивается, потому что эта тётя — «проститутка» и она торгует своим телом, чтобы зарабатывать деньги, и никому нет дела до такого, почему вокруг теперь столько пофигистов, ттэбайо, ведь это совсем, совсем неправильно, когда прямо на улице все друг друга избивают и калечат и матерят просто так, ради какого-то тупого прикола, а им пофигу, они идут дальше, вот один здоровый мужик обижает бабулю — он забирает у неё деньги и бьёт по лицу, а всем пофиг, все идут дальше, и никому нет дела, а Эми идёт следом за ним; «Это он», — говорит сестрёнка, это тот самый тип, который пытался вчера убить Инари-куна, Эми поняла это по сломанной руке и выбитым зубам, она ему выбила зубы, когда пнула, я никогда не видел её настолько разозлённой, как в тот момент, она убить его хотела. Ты должен был заметить это, потому что ты её старший брат, в конце концов, а что сделал ты? Ты закрыл глаза, хотя видел всё, ттэбайо, ты во всём виноват, Наруто. Мы идём за этим мужиком, он сворачивает в переулок, рядом никого нет, между зданиями висят верёвки, а на них сушится бельё, и ветер его раскачивает, а он идёт вперёд и не обращает внимания, Эми запрыгивает на одну крышу, я — на другую, смотрим друг на друга, она кивает мне, а я ей, я прыгаю первым, обгоняю мужика и бью в живот, он ничего не понимает, начинает ругаться и смотрит по сторонам, и тут Эми спрыгивает, он видит её, подходит, тянет целую руку, а она хватает его, этого дядьку, и бьёт со всей дури, теперь он вырублен, я забираю кошелёк, нужно вернуть его той бабуле, но Эми не останавливается, она садится ему на груди и начинает бить по лицу; один удар — летят зубы, второй — нос смят и вдавлен внутрь, третий — на руки хлещет кровь, а она не останавливается, ей приятно это, я вижу по глазам, ей нравится тепло крови и то, что она калечит его, а он жив и чувствует это, он лежит теперь, но он ещё жив, а лицо как кровавая каша, и он жив, а Эми хочет закончить всё, она берёт с земли его кинжал и хочет ударить в сердце, и только сейчас я опомнился и не дал ей прикончить этого мужика, хоть он плохой, да, но кто ты такая, чтобы решать — жить ему или умереть, Эми, не ты давала эту жизнь, не тебе её отнимать, сестрёнка.       — Ты чё, нахрен, творишь, даттэбайо?! — кричу ей, уже не в силах сдерживать себя и свои чувства. — Я понимаю всё, Эми, но это уже слишком!       — Этот ублюдок вчера пытался убить восьмилетнего мальчика, — говорит она пофигистично. — Эта тварь не заслуживает ничего, кроме самой страшной и мучительной смерти. Так что отойди в сторону и не мешай. Я должна прикончить эту мразь.       — Довольно! Ты вырубила его и отдубасила так, что мать родная не узнает! Но его убийство не принесёт тебе ничего! Этим ты лишь ставишь себя на один уровень с ним! Пойми же, Эми… Его смерть тебе ничего не даст, ттэбайо. Он и так давно мёртв, по земле ходит его оболочка. Не ровняй себя с ним. Ты ведь выше этого, сестра, я знаю…       А она поднялась на ноги и таким взглядом посмотрела, меня будто холодной водой окатило, и мне захотелось дрожать от этого противного, колкого холода, как будто в кожу вонзают иголки, вытаскивают и вонзают опять. Она заговорила про бездействие, потому что я ей так говорил, потому что сэнсэй тоже рассказывал мне об этом, да, это мои слова, я сказал их тебе, но она говорит, что она не бездействует, я не бездействую в отличие от тех, кто живёт здесь, и она хочет доказать теперь, что она права, но это не так, это нельзя вот так делать, просто мочить людей посреди бела дня, потому что они плохие и потому что ты шиноби и у тебя есть чакра и ты можешь мочить кого захочешь, нет, ты не можешь убивать кого угодно, вообще убивать, это просто отвратительно, а ты хочешь убить, а она говорит, что у наших предков руки по самые локти в крови, и что её мама была убийцей, и моя тоже, а мой отец так вообще величайший убийца современности, он по самую шею в крови, она рассказала об этом, он не просто победил тысячную армию Ивы, он напал на лагерь и убивал, пока большая часть спала, а из этого сделали подвиг, а он убил людей, которые ничего ему не сделали, скажи, папа, разве это так, разве ты не герой, а герои разве должны убивать людей?       Что бы ты сказал мне, папа, скажи, пожалуйста, но нет, не скажешь, тебя нет вот уже двенадцать лет, а она ушла, мы поссорились. «Значит, мы пришли к одному — разговор больше не имеет смысла. Дай знать, когда передумаешь, братец», — говорит она с тем же пофигизмом, отворачивается и уходит, а я беру этот несчастный кошелёк с деньгами, иду обратно и отдаю его той бабуле. Она благодарит меня, на глазах слёзы, но она улыбается и благодарит, а Эми ушла, и что теперь делать мне здесь, я иду не знаю куда, столкнулся пару раз со взрослыми, потому что смотрю себе под ноги, и так непривычно немного носить дзори, когда между большим и вторым пальцами продет ремешок и немного натирает, а домов всё меньше и меньше, зато больше зелени, это какой-то парк, и вокруг так много деревьев, так всё ярко, но в тени хорошо, прохладно, и рядом никого, а мы поссорились с ней, да, мы не всегда соглашались, но мы любим друг друга, и ничто и никогда не могло встать между нами, а вот надо же было этому мужику испортить всё, зачем было отнимать деньги у той бедной бабули, зачем вообще делать другим людям плохо, только больному на голову человеку будет нравится причинять боль другим и забирать у них силой их вещи. Ветер качает ветки, свежо и чисто, трава растёт в брусчатке, рядом молодой тальник. Уже цветёт. Почки распускаются. Конец мая уже. Скоро наступит лето. У аллеи стоит скамейка, там кто-то сидит. Это какая-то девчонка чуть старше меня. Она одета в розовую юкату, у неё тёмные волосы и такие же глаза. Большие. Красивые и такие грустные. Она почти красива как Эми. А она ест мороженое, я сажусь рядом, но не хочу говорить, тогда говорить начинает она, и что ей-то от меня надо, сначала я с Эми разругался, а теперь какая-то незнакомка хочет со мной побеседовать. «Я вижу, тебя что-то гложет. Поделись своими чувствами, если это тебя не затруднит», — говорит она с каким-то интересом, ну и я тогда всё же рассказал, что поссорился со своей сестрой, а она сказала, что такое бывает, но если я прав, то Эми это однажды поймёт, она собралась, выбросила упаковку от мороженого, встала, начала уходить, и вдруг остановилась, сказала:       — И, к слову, я, вообще-то, парень.       Да это как так получается, чтобы какой-то пацан походил на девочку, даттэбайо?! И всё-таки оно вот так обернулось, незнакомая девушка оказалась вовсе не девушкой, ну хоть бы юкату другую напялил, что ли, потому что в этой розовой юкате ты реально больше на девушку походишь, чем на парня, а он ушёл, и я тогда тоже пошёл, потому что делать тут было больше нечего.       Тут снова запахи рыбы, снова пыль, она поднимается от подошв дзори, пахнет пыльцой, она кружит в воздухе, а где-то очень далеко на краю неба уже собираются тучи, и они медленно ползут сюда, к этому городу, я иду мимо уже знакомых зарослей и оврагов, и где сейчас только пропадает Эми и чем она занята, может, она пришла раньше меня домой к Тазуне-сану? С моря веет солёный бриз, я чувствую солоноватый привкус прямо на языке, а ветер качает деревья, чайки кричат и срываются в воду, тут мангровые деревья растут, в этой лагуне, а вода так ярко искрит, что хочется сразу закрыть глаза, как только взглянешь на неё. А Обито-сэнсэй тут, на улице, и Тазуна-сан вместе с ним, они меняли крышу на новую, я подхожу ближе, и Обито-сэнсэй спрашивает, где Эми, а что мне отвечать-то, я так и сказал ему, что мы повздорили немного, а он сказал, что раньше такого никогда не было, потому что мы с ней всегда делали всё вместе и никогда не доходило вот до такого, а теперь дошло, потому что ты не уследил, не остановил вовремя, Наруто. Он спросил, слышал ли я об Учиха Мадаре, так, кажется, звали одного из основателей Конохи, и сэнсэй как-то упоминал его в разговоре с Девятихвостым, этот Мадара был крут настолько, что его мог остановить только такой крутой шиноби, как Сенджу Хаширама, а ещё он подчинил Девятихвостого, и косвенно поэтому я стал джинчурики Кьюби спустя много лет, а ему нужно было поговорить получше с Первым, может, тогда бы они пришли к согласию, а не стали сражаться, а мне интересно теперь увидеть это место — Долину Завершения. Насколько же сильными были тогда шиноби, ттэбайо?       Цунами-сан позвала нас обедать, а за окном уже начали собираться тучи и моросить мелкий дождик, а скоро и гроза начнётся; Эми долго не было, я начал беспокоиться, но она пришла совсем скоро — вся бледная, даже кушать с нами не стала, а ушла наверх, помылась и легла спать, хотя сейчас ещё день, и началась гроза, а она сказала, что перегрелась на солнце, я потом поднялся в комнату — она уже спала, а за окном было слышно, как дождь колотит по крыше, молния где-то сверкает наверху и несётся гром, а она спит, но спит беспокойно, у неё лихорадка, и так весь день, я лёг спать, когда наступил уже поздний вечер, но тоже не мог долго уснуть, потому что не знаю, не могу уснуть, а она начала тихо плакать и стонать во сне, но я уснул, а потом проснулся, было ещё утро, солнце даже не встало, но на востоке было чуточку светлее, чем на других сторонах неба, тихо совсем в комнате, только слышно ровное дыхание Эми и работу часов на стене. Тик-так, тик-так, что они отсчитывают? Эми не спит. Она лежит на месте, дышит слабо, одеяло не шевелится, волосы разбросаны на подушке. Она не умеет их заплетать. Никто не научил. Она смотрит в потолок. Эми лежит неподвижно. Как труп. Но дыхание есть. Ей снились кошмары. Она поворачивается ко мне и предлагает тренировку. Да. У нас давно не было тренировок. Слишком давно. Так можно потерять форму. Нужно тренировку провести. Но ещё утро. Ещё есть время. Она снова засыпает. И сначала спокойно. Тихо. Никто ещё не проснулся. Она начинает плакать во сне. Она зовёт Тоширо. Она умоляет отца. Она плачет. Слёзы катятся по щекам. Уже светло. Я толкаю её за плечи. Осторожно. Она вздыхает и просыпается. Медленно открывает глаза. Но сначала будто понять не может, где она. Я дал ей воду. Она ничего не говорит. Молча пьёт и ложится. Что ей снилось, она говорить не хочет, я и не буду допытываться, она хочет поскорее на тренировку, и я ухожу, чтобы она могла привести себя в порядок. Цунами-сан, Обито-сэнсэй и Тазуна-сан уже внизу. Что-то обсуждают, а тут Эми спускается. Она взяла наши с ней рюкзаки, там бинты, полотенца, фляги и другие штуки для тренировок. Обито-сэнсэй спрашивает, всё ли хорошо с Эми, и чтобы мы там не переусердствовали, и чтобы осторожнее вели себя в городе, потому что сейчас там неспокойно.       А все взрослые только и говорят о каком-то Мяснике. Он или она вчера грохнул двух головорезов Гато, разрезал их тела на части и насовал в мусорные мешки за то, что они убили какую-то проститутку, и все говорят, что это была девочка-шиноби, что у неё красные волосы и ей где-то двенадцать лет, а Эми идёт, и ей пофигу на эти слова, а некоторые взрослые смотрят в её сторону с таким подозрением, но ей пофигу. Мы завернули в какой-то переулок, да боги, небеса, хоть кто-то, скажите мне, что это не так, что это всё глупая неправда и просто какое-то идиотское совпадение, что моя сестра — не двинутая на голову маньячка, и я ей прямо сказал об этом, а она даже как будто этим гордится, что убила тех двух и что разрезала их тела на части.       — Я не маньячка хотя бы потому, что мне не наплевать на чужие жизни в отличие от тех, кого я прикончила. Была бы возможность — не сомневайся, — я бы убила их снова.       Чувствую, как пот стекает по лбу. Её это даже забавляет. Она говорит с таким голосом, что вообще не видит никакого смысла в этих жизнях. Всё бессмысленно.       — Они заслуживали быть убитыми. Если бы ты был рядом и видел, что они сделали с той бедной девушкой — ты бы сам перерезал им глотки, — пожимает плечами. — Я жалею только о том, что не успела вовремя избавиться от трупов и спалилась перед прохожими, ведь теперь ко мне прицепилось это нелепое прозвище… И мне всё равно, что скажешь ты или сэнсэй. Если вы не способны взглянуть правде в глаза, то мне незачем к вам прислушиваться.       Как же так, Эми, как же так, почему всё пришло к этому, ты же не такая, да потому что в этом есть и твоя вина, Наруто, это ты за ней не уследил, а она стоит и смотрит и улыбается, но улыбка такая жуткая, ей нравилось убивать их и нравилось расчленять тело, почему, что с ней такого произошло, чтобы ей начало нравится это, чтобы кайф ловить от трупов, крови и расчленёнки, да от такого только всякие психи могут получать удовольствие, но ведь ты же не такая, да потому что ты о своей сестре вообще ничего не знаешь, её отец был психом и пытался сделать из неё такого же психа, и, кажись, ему это удалось, а что сделал ты, кроме того, как говорил, что любишь и ценишь её, Наруто. И что теперь-то стоять и думать, пойдём уже, улицы всё равно пустые, никто не видит и никто не услышит, тропинка отходит от дороги, ведёт в какие-то деревья, а за ними вдалеке блестит вода, тогда надо идти, идти туда.       Это большое озеро. Берег зарос камышом, рогозом, осокой, тут ещё растёт тальник. На песке видны следы от старых костров, рядом лежит какое-то бревно. Эми села на него, сняла рюкзак, расстегнула, вытащила бинты. Вот теперь-то всё понятно. И даже без разминки, ттэбайо, а она говорит, что правила прежние — никаких кунаев и сюрикенов, из техник только Шуншин и укрепление тела чакрой, а всё остальное будет засчитано как поражение, она мотает бинты, заканчивает и встаёт на ноги, снимает своё хаори и встаёт в стойку. Ноги едва не утопают в холодном песке, правая рука и нога впереди, руки сжаты в локте — это правосторонняя стойка. Эми левша. С левшами всегда было неудобно драться. Саске тоже левша. Я запомнил это. Так Эми ещё и колотит с такой дурью. Даже чакру не выпускает. Но удар очень сильный и очень больно. Мы стоим друг напротив друга, и такая тишина почему-то вокруг, ветер срывает с дерева лепесток, и он медленно падает между нами, и мы срываемся друг другу навстречу и начинаем бить друг друга. Она атакует агрессивно и успевает защищаться, у неё энергичный стиль, постоянные движения корпусом, уворачивается от удара, раскачивая торс вправо и влево, как маятник, честное слово, скрещивает руки и принимает удар в этот блок, потом бьёт в ответ, бьёт нижними боковыми по бёдрам. Да. Так она хочет снизить подвижность, ноги мне отсушить хочет. Не на того напала. Я знаю все твои примочки. И я не уступлю тебе. Не потому, что ты мой враг, а потому, что я должен донести правду как старший брат. И всё же… Как же это отстойно — выяснять всё на кулаках, когда говорить бессмысленно, ттэбайо, а она тут подскочила ко мне, подпрыгнула и ногой с разворота ударила со всей дури, развернувшись кругом вокруг своей оси. Я ничего не успел понять, как уже лежал на земле, а челюсть болела и голова гудела так страшно. И взгляд такой, она так и говорила: «По-другому уже нельзя. Слишком поздно. Ты опоздал, Наруто».       Ещё ничего не поздно. Я знаю. Нет. Нет. Нет. Ещё ничего не поздно. Я не проиграю тебе, Эми, я донесу правду, потому что ты ошибаешься, Эми, потому что это долг старшего брата. Она атакует опять, я бью в ответ. Она прекрасно читает все мои движения, ттэбайо, и скорость реакции у неё ничуть не уступает моей, и вот-вот я поймаю момент для удара, но это она поймала меня, я ударил прямым в грудь, чтобы сбить дыхание, но удар встретил только локоть, а она улыбнулась, собралась силами и как с наскока зарядила мне правым боковым в челюсть со всей дури! Этот правый хук на скачке… Как же я ненавижу его, даттэбайо, я вот действительно не понимаю: как она при своём росте и весе бьёт с дурью взрослого мужика, да это прям про неё: «Левый — коронный, правый — похоронный», а она стоит напротив и просто смотрит, и ей вообще будто не жалко, она просто хочет доказать всё силой, я это понимаю, но я докажу, что она не права, силой, не силой — неважно, она должна понять это. Ты мне, кажись, челюсть вывихнула, нет, Наруто, ничего я тебе не вывихнула, потому что при вывихе челюсть клинит в одном положении, по себе знаю, ну так что, хочешь продолжить? А мне по челюсти будто кувалдой со всей дури двинули или крюком от грузового крана, и всё-таки я не уступлю так просто. Давай, сестрёнка, понеслась! Мы снова начали просто выколачивать всю дурь из друг друга, и она умудрилась выбросить меня на озеро, и теперь мы сражались на его поверхности, прям как настоящие шиноби, сэнсэй обучил меня контролю чакры, и я с лёгкостью теперь мог стоять на воде, а она и так была обучена этому задолго до нашего знакомства, она бежала теперь прямо ко мне, от неё по обе стороны поднимались волны, а чакра так и рвалась из тела, она, кажись, сама себя уже не могла контролировать, а только и хотела, что поколотить меня посильнее, чтобы я признал, что она права, но она не права. Я докажу это тебе, Эми. Ты не права. Я схватил её за руку и не дал нанести этот противный правый хук и лобешником прямо ей в лоб, она закачалась, но устояла, а я поймал её и не дал нанести этот удар, потому что знаю, насколько он опасен, и во второй раз это не пройдёт, ттэбайо. Опять удары, она вкладывает всю силу, и я тоже, никто уже нормально соображать не может, все хотят выиграть, но победитель всегда только один, и вот-вот, сейчас, одна ошибка — и ты ошиблась, — я поймал её за руку, схватил и не дал вырваться, и со всей дури вмазал ей по лицу правым боковым. Вот тогда поднялась волна, я сам от такого прифигел, ттэбайо, а Эми как стрела пролетела через всё озеро и теперь была на берегу.       Всё тело такое тяжёлое, руки и ноги болят, лицо горит, жажда, я встаю на колени и пью прямо из озера. Вода ещё холодная, приятно, но Эми там, там, на берегу, что теперь с ней, один прыжок, песок разбросан, волосы на нём, руки и ноги раскинуты, неподвижно смотрит на небо и дышит, дышит так тяжело, будто ей на грудь камень положили, она хочет встать, а я говорю ей: «Нет, не надо вставать, сестрёнка, не надо», но она хочет продолжать, а смысла продолжать нет, ты понимаешь это, Эми, я победил, больше не нужно драться, мы и так выложились на полную, на губе рассечение, кровь медленно стекает по щеке вниз и по подбородку, сверкает на солнце, тёмная, красная, липкая, она стирает её, она говорит, что имела полное право прикончить их и ей это нравилось, я вижу по глазам, Эми вся в крови, в воде, в песке, ей нравилось убивать и резать, ей нравилось, нравилось, нравилось, нравилось это, как вообще такое может нравится, почему всё пришло к этому. Она встаёт, собирает волосы, надевает хаори и сматывает бинты, и сэнсэй — он уже здесь, он говорит, что знает обо всём и чтобы мы сейчас объяснились перед ним. И об убийстве Эми, и о том, как мы побили того типа, который пытался убить Инари и забрал деньги у одной бабули. «Что объяснять, сэнсэй? Я делала то, на что не хватает сил у вас», — сухо сказала Эми. «Вы ведь… Вы ведь сами говорили о том, что если для таких, как эти монстры, ценность человеческой жизни ничтожна, может, и их жизнь тогда не имеет ценности. Вы сами это сказали нам. Так почему я должна видеть ценность в их жизни? Я ведь не людей, а паразитов уничтожила». А сэнсэй ей: «Для них ценность чужой жизни ничтожна, но для тебя, Эми? Для тебя она не имеет ценности? Ты ведь создана для чего-то большего, нежели отнятие жизни у других людей. Ты связана с жизнью узами своего дара… Разве это не так? Разве в тебе не вызывает боль это ощущение — отсутствие жизни там, где она должна быть неизменно? А смерть? Тебе не больно ощущать, как угасает чакра и неизбежно гибнут чьи-то мечты и надежды? Ты обладаешь величайшей сенсорикой, какую только можно представить. Твой истинный дар — это не ощущение чакры, а ощущение уз самой жизни. Вот чего не смогли понять ни твои наставники, ни ты сама. Тебя учили ненавидеть жизнь, а не тому, как видеть в ней подлинную красоту. Ты не головорезов убила, Эми. Ты себя убила…» А сестра ничего ему не сказала. Она задумалась. Обито-сэнсэй повернулся ко мне. Сказал, что я поступил крайне необдуманно, но я же ничего тому типу не сделал, только один разочек в живот двинул, я никого не убивал, да, не уследил потом, но не убивал, и ты всё равно поступил необдуманно, вы наказаны на этот месяц. А думаете, мне самой не противно, Эми говорит, что мне нравится это — резать, потрошить, расчленять, меня учили этому, я хочу делать это, оно как жажда, и я могу управлять этой жаждой, нет, от неё надо избавиться, пока не поздно, не поддаваться ей, я даже думала над тем, чтобы убить и распотрошить ваше тело, чтобы замучить Наруто. Видите? Это всё, что оставил мне мой отец и мой клан. Эту жажду убивать, резать и мучить. Я виноват перед вами, честно сказал Обито-сэнсэй. Ему было стыдно не за нас, а за себя.       Я вижу снова этот переулок и снова этого мужика, а Эми сидит и бьёт его по лицу, у неё все руки в крови, но ей нравится это, а солнце так высоко, от шагов поднимается пыль, бьёт прямо в нос, тальник начинает цвести, ветер несёт пыльцу, жарко, совсем жарко, скоро уже будет полдень, похоже, а ведь совсем недавно было прохладно, а теперь жарко, а мы идём за Обито-сэнсэем и молчим, нам уже нечего говорить ни себе, ни друг другу. Заходим в один переулок, домов снова много, переулок как тот, в котором Эми избила того головореза, а там, спереди, площадь, и людей, так много людей на этой площади. Они толпятся вокруг деревянной штуки под названием «эшафот», на эшафоте три виселицы, на двух висят двое ребят — мальчик и девочка нашего с Эми возраста, они уже мертвы, а рядом низкий мужик в странном костюме. Это Гато. Это он. Виновник. А люди кричат ему, рвутся вперёд, а его прихвостни столпились вокруг эшафота, а ветер качает мёртвых ребят и волосы тоже развевает. Они погибли из-за Мясника. В наказание за её преступления. Они спутали ту девочку с Эми, а этого мальчика… За что убит он, за что убиты они оба, они ведь непричастны, никто из них не делал этого, никто из них не был убийцей, а кто-то кричит вдруг: «Бей ублюдков! Бей за всё!», и они начинают убивать друг друга, крики, топот, вот кровь — мужику какому-то полоснули ножом по горлу, кровища во все стороны, прямо на людей хлещет, а им всё равно, это их только раззадоривает, они только с ещё большей яростью убивают друг друга, жители и прислужники Гато, а они ведут его кольцом от эшафота прочь и от этой разъярённой толпы. Шмяк, шмяк, шмяк — это катится голова. Это мужчина. Кровь тонкой вереницей тянется за ней. Голова у моих ног. Глаза смотрят мне в глаза. А на лице придурковатое выражение. Он ничего не понял. Не понял, как лишился головы. А они убивают и убивают друг друга, ими будто какая-то неведомая фигня овладела, как одержимыми, онрё вселились ли или юрэй. Я убираю ногу от головы. Почему они убивают друг друга? Один мужик встаёт перед другим, здоровым мужиком с катаной, а тот разрубает его на две части, и кишки шмякаются на камни, и кровь, столько крови, как вёдрами льют эту кровь, вон одна женщина упала — ей проломили череп, и слышен свист, а свист от дырки в черепе.       — Уходим отсюда, живо. — Обито-сэнсэй взял нас с Эми за руки и мы быстро начали уходить от этой площади. Я оборачиваюсь назад. Они по-прежнему убивают друг друга. Обито-сэнсэй видит это. — Не смотри туда, Наруто. Не смотри…       У него такой взгляд — напуганный, напряжённый, совсем не такой, какой он был всегда. Обито-сэнсэю было страшно. Впервые я вижу, как ему страшно. Я встал спиной к кирпичной стене. Она холодная. Пахнет пылью. И кровью. Толпы рядом нет. Шум в ушах. Шум и ярость. С такой жестокостью. Они просто мочат друг друга, как помешанные, ттэбайо. Обито-сэнсэй молчит. В его глазу появился шаринган. Шаринган меняет узор. Это мангекё. Он хочет использовать Камуи. Холодно. Но не на улице. Внутри почему-то. В груди тяжесть. Даже дышать трудно. Слёзы… Плакать. Эми… Она упала на колени, её рвёт. Она плачет. Ей больно. Пальцы сжимает. Идёт кровь. Сорвала ногти. Я рядом, я рядом, сестрёнка, но нет, она не чувствует, не слышит, она не здесь, она там, но она здесь и не здесь, тело дрожит, она падает в сторону, прямо на брусчатку.       — Э-Эми? Эми, что с тобой?! — Я перевернул её на спину. Глаза закрыты, дыхание тяжёлое. Обито-сэнсэй тут же подошёл, взял её на руки. Так бережно. Как будто он её настоящий папа, а не тот, кто им был. Отца она ненавидит. Обито-сэнсэй не такой.              — У неё паническая атака. Ей сейчас нужен отдых, — сказал он, когда прощупал ей пульс. Встал на ноги, держа на руках Эми. Я взялся за его руку. Он использовал Камуи. Мы стояли на энгаве дома Тазуны-сана. Открыл дверь и зашёл внутрь. Цунами-сан и Тазуна-сан были на кухне. Они вскочили со стульев. Обито-сэнсэй не сказал им ни слова, а они будто поняли всё без слов.       Зашли в нашу с Эми комнату. Он положил ей на футон. Снял хаори, сложил его и положил рядом. Я зашёл за ним, а Цунами-сан за мной.       — Боги, что произошло? — сказала Цунами-сан. — Что случилось, Обито-сан?       — Я… — он не может продолжить. Задумался ненадолго. Я стою рядом с футоном. Эми дышит тихо. — Всё потом, Цунами-сан, — сказал Обито-сэнсэй. — Прошу вас, обработайте их раны… Я расскажу обо всём. Обязательно. Но… не сейчас. Позже. Пожалуйста… извините… Я должен идти…       А Цунами-сан уже хотела расспросить его побольше, но не успела — Обито-сэнсэй использовал Камуи и исчез у неё на глазах.       Она стояла так секунду, потом повернулась ко мне. Я не знаю, как выгляжу в её глазах. Она смотрела. Потом вышла и зашла только через минуту. В одной руке она держала баночку с бесцветной жидкостью и надписью «Пероксид водорода» и несколько ватных палочек, а в другой бинты и вату. Она села рядом с футоном Эми — напротив меня. Ничего не сказала. Вытерла салфетками пальцы Эми от крови, обработала то, что осталось от ногтей, этим пероксидом водорода, наклеила пластыри. Потом вытерла кровь на подбородке и щеке, обработала рассечение на верхней губе.       — Это предотвратит попадание всякой дряни в раны до заживления, — сказала она. — А теперь давай сюда своё лицо.       Я не могу. Я не могу. Даже сказать ей что-то. Слёзы текут по щекам — я чувствую этот горький привкус на губах. Моя левая щека стала больше. Зубы болят. Последствия ударов Эми.       — Наруто-кун, ты меня слышишь? — говорит она. Я киваю. Я всё ещё здесь. Но тоже где-то не тут. — Тогда не шевелись. Сейчас я обработаю твои раны.       Я цепляюсь пальцами за свои хакама. Жарко. Хочется снять кофту. Слёзы капают вниз. Впитываются в ткань. Падают прямо на руки. Цунами-сан обрабатывает сечку от удара Эми. Ей больно смотреть. Она хочет многое спросить, но не может. Дышать трудно. Всё в слезах. Я плохо вижу даже её лицо. Левая щека опухла. Левый глаз тоже почти не видит. Цунами взяла кусок ваты и приклеила его пластырем на глаз. Теперь я почти как сэнсэй. Куда он ушёл? Зачем? Он оставил нас? Цунами-сан закончила. Она взяла то, что принесла, и вышла, потом пришла снова. В руках держала теперь пакет со льдом. Подала его мне. Я всё понял. Приложил его к левой стороне лица. Холодно. Кожа горит от холода и слёз. Дышать тяжело. Слёзы идут. Почему всё пришло к такому? Эми лежит передо мной — не шевелится, только дышит, совсем тихо, надрывисто, с тяжестью, лицо бледное, больное, цвета нет совсем, как мертвец. Тут пыль. Солнце светит через окно. Рама скрипит на ветру — скры-ы-ы-ы-ы-ы, и так жалобно, так громко, как будто какой-то котёнок чего-то боится, а я чувствую пыль — вот она, летает по комнате. А на потолке лампа. Потолок серый. Доски старые. Щели между ними чёрные. Тёмные. Кровь на брусчатке тоже тёмная. От той головы. Ты помнишь, Наруто. Это твоя сестра натворила. Это она Мясник. А тех ребят убили из-за Мясника.       Мы не должны были прийти к такому. А они, на той площади… в каждого будто демон вселился. И они кричат, бьют друг друга, там голова катится, от неё кровь льётся, а они всё бьют, бьют, ттэбайо. На брусчатку кто-то упал. А по нему уже идут. Рёбра трещат. Этому человеку больно. А они топчут его, а ему больно, кости переломаны, зачем, зачем, зачем всё это они так делают. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть.       Я сижу спиной к обоям, а над головой подоконник, а передо мной — футоны и на одном лежит Эми. Она без сознания. Она дышит. Тихо. Надрывисто. Тяжело. Ты должен был остановить это, ты видел ведь это, Наруто, а ты не остановил, почему, почему, почему, почему ты не остановил, ты должен был тогда остаться с ней а ты не остался и она в итоге убила и ей это нравилось она сама тебе сказала да кровь на руках тепло нравится я не людей а паразитов убила нет Эми ты себя убила вот что а твой отец был величайшим убийцей Наруто не отрицай этого но я-то не он да он убивал а я нет я никогда никогда никогда никогда никогда никогда никогда никогда никогда не стану делать такого потому что нельзя так вот и всё жизнь только одна нет права у тебя забирать её а эти взрослые такие идиоты сами творят такое и зачем почему они убивают друг друга и детей мы ничего не сделали им убирайся отсюда монстр я не монстр у меня есть сестра есть наставник сестру зовут Эми а сэнсэя Обито Учиха у монстра нет этого он не способен любить если ты любил почему не уследил даже за своей сестрой да ты ещё после этого себя старшим братом называть смеешь скажи-ка пойди Эми туда и она послушается тебя а она ведь не всегда слушала а всё равно вы соглашались и того мужика вы вместе решили проучить а она убить хотела а ты не хотел а если бы он вдруг хотел убить Эми что тогда Наруто что тогда скажи ты бы убил я знаю я знаю знаю знаю что убил ты не смог спасти даже свою сестру от этой ошибки а ещё Хокаге стать хотел признания хотел ты просто идиот Узумаки Наруто чего ж ты тогда ушёл я так думал хотел однажды мы попробуем с ней рамэн в Ичираку а тот парень-девушка сказал она поймёт что не права её лихорадило потому что она убила да что за поехавший отец был что она стала такой мама почему тебя нет может ты бы навела порядок в нашем клане она мертва уже двенадцать лет осень октябрь десятое число Кьюби потому что её убийца и убийца твоего папы теперь всегда с тобой он внутри он всё слышит наблюдает а возьми ты эту силу мог бы остановить всё это но не стал не стал не стал.       — Что случилось, Наруто-кун? — Цунами-сан зашла в комнату. Дверь открыта. Тазуна-сан стоит в проёме. Цунами-сан сидит снова напротив. Руки на коленях. Цунами-сан пахнет паром. Она беспокойна.       — Эми, она… она…       Я не могу даже сказать нормально. В груди тяжело. Слёзы не дают видеть. Пыльно. Вода. Пот. Тело тяжёлое. Кровь. Такой запах. Она ещё свежая, тёплая. А там уже кровь сгнила. Куда вы, сэнсэй, почему вы даже ничего не сказали, а просто ушли и ничего не сказали, сэнсэй, почему вы ушли?       — Что произошло там? — говорит Тазуна-сан. Цунами-сан поворачивается к нему. — Это правда — о Мяснике?       — Д-да.       — Боги, — сказал Тазуна-сан.       — Оставим их пока что, папа, — сказала Цунами-сан. — Отдыхай, Наруто-кун.       Дверь закрылась. Они вышли. Мы с Эми одни. Она не здесь. Нет сознания. Тихо дышит. Лучик ложится на лицо. Ноль реакции. Она спит. Она не спит. Она не во сне. Где-то дальше, чем просто сон. Ветер дует. Душно. Рама качается. Снова скрипит. Больно. Жалобно. В комнате пыльно. Под ногами тоже пыль. Хакама касаются досок. Обои за спиной старые. Сухие совсем. Как трава. Выцвели. Пыль везде. Везде эта пыль. В носу уже свербит. Песок забивается. Этот берег, там солнце такое яркое. Не как той зимой. Помнишь, мы лепили снеговик. Это лучшее, что было, ттэбайо. Не вставай. Нет, я хочу продолжить. Не вставай уже нет смысла понимаешь нет я победил Эми ты хотела доказать всё силой а чем ты лучше ты убила опустилась до убийства хватит уже говоришь будто я убила двух хороших они были плохими нет у тебя права мочить людей какими бы они ни были даттэбайо а ты думаешь мне не пофигу даже на собственную жизнь я думала об этом я хотела этого уснуть и не просыпаться но я живу ради тебя ради памяти о Тоширо да у тебя же крыша поехала сама подумай что сказал бы Тоширо ты о сути нашего разговора я о сути твоей башки ттэбайо почему почему почему почему всё пришло к такому Эми пыль там над площадью они бегут кричат убивают кровь течёт бей ублюдков бей за всё за они висят им мало тот мальчик и та девочка ты должен был Наруто ты мог остановить всё это. Ты мог. Мы никогда, никогда не должны были прийти к такому. Никогда, даттэбайо. Потому что мы с ней последние из своего клана. Брат и сестра. Я и Эми. Единственные Узумаки. Больше никого, только мы, мы не должны были прийти к такому.