Мой наставник — Учиха Обито

      Тень от рамы крестом легла на пол — уже восьмой час, и снова я слышу, как внизу собирается шумная компания пьяниц. Над кроватью — тот же невзрачный деревянный потолок, на стене — небольшая картина с иглобрюхом. Малопримечательный элемент интерьера с первого взгляда, а всё-таки в нём нашлась своя польза — для нашей с Забузой-саном миссии. Яд. Да. Нейротоксин отлично может справиться с этой задачей. Остальное — дело рук. И скольким же придётся умереть теперь…       Шиноби — инструмент, но даже у такого инструмента иногда просыпаются проблески милосердия. Ты сумеешь взять эту ношу на себя, Хаку? Это другие условия, но люди те же. Ты прирождённый убийца или этот путь не для тебя? Я не сомневаюсь в выбранном предназначении. Всё кругом в этой стране — сплошь одна мерзость из-за Гато. Те деревни, казни, убийства и разбои — здесь это всё уже расцвело и только становится сильнее, они наверняка могут и на город попытаться напасть, если не остановить их вовремя, потому что иногда только смерть может стать единственным способом остановить зло, а что ты называешь злом, а разве твой наставник не совершил зло, когда убил своих одноклассников и заработал позорное прозвище «Демона Скрытого Тумана», таковы были времена Четвёртого Мизукаге, он остался пятном позора в истории Кири, хотя эти дикие порядки были заведены ещё при Третьем, а Ягура довёл их до масштаба всей страны, и это ведь не обошло никого, он боялся за своё положение, особенно те, кто обладал кеккей-генкаем. Неважно, каким. Сам факт — уже смертный приговор для владельца генома. Юки не исключение. Наш клан почти исчез. Только маме повезло выжить и укрыться в одной деревне в горах, неподалёку от Кири.       Не люди, а зверьё; на войне всегда становились основной силой в сражениях, а многие и винили таких в началах всех этих усобиц. Он боялся за свою власть. Ягура был параноиком. Он довёл террор до таких размахов. Третий начал, но Четвёртый укрепил. «Кровавый Туман» был и до его прихода. Только теперь это прозвище крепко связано с его властью. Охота, чистка — уже нет смысла называть это. Оно в прошлом. Натуральная бойня. Мир шиноби не прощает ошибок. Эта политика только опорочила Кири. Она бежала. Горы, снег, Юки — известны своей силой. Хьётон — смешение воды и воздуха, стихия льда. Не единожды сражались за Киригакуре в её войнах. И до основания тоже. Кажется, так всегда — с самой древности люди только и делают, что убивают друг друга в войнах. За тысячу лет истории. Только восемьдесят лет были полностью мирными. Ни одного конфликта. Ниншуу, теперь ниндзюцу.       Мы — инструменты, у нас нет чувств, нет жалости и сожалений. Шиноби должен принимать смерть как данное, если погибает за то, что ему дорого. Это делает его сильным по-настоящему. Уже никого не осталось. Она одна выжила. Нашла убежище в той деревне. Вот мужчина — у каждого вспыхнули взаимные чувства друг к другу. Не знает, кто она и откуда, какая сила таится в крови, и что эта сила убила уже не одну сотню человек во всех предшествующих этому войнах, потому что Юки давно сражались на стороне Киригакуре, и говорят, что они пришли из Страны Снега, но я не знаю, правда это или вымысел, но в Стране Снега есть люди с Хьётоном, а в Кири только клан Юки, и его пытались истребить, потому что Четвёртый намеревался уничтожить всех, кто обладал такими геномами, он был безумцем — может, от рождения, от природы или потому что был джинчурики Трёххвостого демона, и тот так оказывал влияние на его рассудок и мстил людям, которые пленили и заточили его в тело одного из них, а он решил истребить их всех и довести Кири до безумства, и первым делом уничтожить самых опасных — одарённых геномами. Я смотрю в окно. Над бухтами и причалами уже во всю разливается рассвет. Оранжевые отсветы в небе и на воде. Здесь прямой путь к Стране Воды по морю. За морем — Киригакуре. Там всегда были шиноби. Здесь их нет. Как живут люди в таких странах — о чакре слышали только из слухов и рассказов свидетелей, но сами не видели, а к шиноби как относятся? Только потому, может быть, Гато сумел захватить власть в этой стране, потому что не было здесь шиноби, которые выдворили бы эту грязную шайку головорезов прочь из страны? У них нет сил на это. Он сломил их. Страхом перед новыми казнями. Что следующими будут они или их дети. Одни пьют, другие уже ушли, а третьи сами разбойничают.       У шиноби нет чувств и эмоций, он не знает сожалений, когда нужно — он выжидает часами и днями, и только ради одного действия, которое неизменно должно привести к успеху миссии. Забуза-сан говорил о многом подобном, когда только начиналось обучение. «Шиноби — человек обречённый. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Всё в нём поглощено единым исключительным интересом, единой мыслью, единой страстью — его исконным ремеслом», — Забуза-сан часто цитировал этот старый документ. «Катехизис шиноби», кажется. Старый документ. Авторство до сих пор неизвестно. Написан в начале Сэнгоку. Оказал большое влияние на многих знаменитых шиноби. Может, и на кого-то из Каге. А ты можешь точно говорить, что ты идеальный инструмент для своего наставника, если в тебе просыпается сочувствие, помнишь ту собаку в деревне, она охраняли своего хозяина даже после смерти и тех жителей, их всех убили с такой жестокостью, а тебе было жалко и ты чуть не расплакался, у тебя же нет чувств, Хаку, одно дело — убийство на миссии, потому что шиноби — это инструмент в руках заказчика, в руках своего родного селения или страны, а они убивают просто ради убийства, они не шиноби, они сброд, куча головорезов, свора бешеных собак, кровь почувствовали, безнаказанность, но расплата приходит за всё, рано или поздно; кармический закон, воздаяние — неважно. Смерть настигает свою цель всегда. Это миссия. Она должна быть исполнена. Ты уже убивал. Распорядитель стал первым в череде. Ты перешагнул через себя.       — …Это были страшные события, — говорит мама. Мы сидим на кухне, на столе стоит зажжённая свечка, а за окном идёт снег. Она сидит напротив меня. Отца нет. Он на охоте с другими взрослыми мужчинами. — И это самое ужасное, что есть на свете — убийство одного человека другим. Потому что каждый человек — это целый мир. А другой, такой же человек, уничтожает его навсегда.       — Но шиноби, они же…       — Не говори о них, пожалуйста, — сказала мама, а у самой слёзы на глазах. Тогда я даже не понимал, почему.       — Да, мама, — я опускаю взгляд и смотрю перед собой. Тарелка с рисом. Рис ещё тёплый, сварен недавно. Мама никогда не говорила о своём прошлом.       — Хаку, — зовёт она, я поднимаю глаза и смотрю на неё. Она улыбается, а на глазах всё равно слёзы. — Пообещай мне, что бы ни случилось, никогда, прошу тебя, никогда не становись шиноби, никогда не отнимай жизни у других людей.       — Но ведь у меня проявился кеккей-генкай! Я должен быть шиноби!       Она ничего не говорит. Слёзы начинают катиться из её глаз. А она всё понимала.       Я не понимаю. Ничего тогда не понимал. А она продолжает смотреть. Ей тяжело. Я спрыгнул со стула, — пол деревянный, немного пыльный, — и подошёл к ней. Она обняла меня. Я чувствую горячие слёзы, они падают мне на плечи. Она прижимает к себе, гладит рукой по голове. Она плачет, тихо повторяет моё имя, говорит «сыночек, сыночек» и «зачем, зачем, Боги, зачем всё это», а я не понимаю причём тут Боги и почему она плачет и что такого в том, что я пробудил улучшенный геном. Сначала как тепло, почти неосознанно, странно, а потом оно само — пузырь воды в руках, и я мог управлять им, а другие дети видели это, и мама тоже видела, и отец наверняка тоже теперь знает, как будет он горд, потому что у меня проявилась чакра и улучшенный геном — контроль воды и воздуха, это стихия льда — Хьётон. Кровь клана Юки.       Холодный свет разливается над землёй. Краснота в небе. Там виден дым от пароходов. Запахи рыбы и масла. Снова орут пьяные песни о женских достоинствах. Они внутри уже, собрались в зале, снова пьют и громко говорят о чём-то друг с другом. Это алкоголь так сближает людей или общее горе, или что-то другое? А он пришёл тогда не один, он был с другими взрослыми, и от него пахло алкоголем, он сказал утром, что пойдёт на охоту, деревня потому что нуждается в мясе, и он будет там не один, с ним пойдут другие мужчины, они тоже живут в деревне и будут охотиться вместе с ним, но не на дичь, а на нас с мамой, от него пахнет алкоголем, он держит в руках большой нож, от него пахнет алкоголем, мы с мамой на кухне, она обнимает меня, гладит по голове, плачет, пол пыльный, тут холодно, холодом тянет из-под пола, а они стоят в прихожей, закрыли единственный нормальный выход на крыльцо; у него красные глаза, он так и переполняется этой злобой, руки только крепче сжимаются на рукоятке ножа, а его дружки стоят рядом, говорят, «вот они, два отродья из клана Юки» и «Мизукаге щедро вознаградит нас за смерть этих поганых ублюдков», а мама плачет, она говорит «прости», «Боги, за что», а отец смотрит и что-то такое странное от него чувствуется, и смотрит он так неподвижно на нас с мамой, он хочет этого, только этого — убить нас. Я отхожу от мамы, она не пускает меня, она плачет, рыдает и плачет, а я не понимаю — почему и подхожу к нему, а он пинает прямо в лицо, я падаю, лицо наливается болью, слёзы на глазах, я смотрю на него, а он на меня, а кто-то из дружков говорит ему «прикончи выродка», он заносит нож, но мама, она кинулась и заслонила меня своей спиной, а я смотрю ей в лицо — её зрачки дрожат, губы чуть приоткрылись и лицо застыло на несколько секунд в таком странном, непонимающем выражении, а потом кровь, сначала тонкая струя в уголках губ, а потом сгусток изо рта вылетел и на пол с влажным, отвратительным звуком, «Хаку», шепчет она, «Хаку, прости меня, милый». А они подходят ближе, его дружки, и они тоже хотят только этого, мама больше ничего не говорит, она падает, её руки едва касаются меня, мне хочется кричать, но в груди такая тяжесть, тяжесть, как будто целая гора легла на грудь. Он заносит руку, лезвие сверкает в холодном свете зимнего солнца за окном, а я теперь хочу, чтобы умер уже он. Они все чтоб умерли. Тепло внутри. Это чакра. Она прорывается. Сама по себе очертание приобретает. Шип изо льда прямо из пола. Он пронзает одного. Его как на кол посадили. Он ничего понять не успел. Другие тоже. Они смотрят. Не понимают. Ещё один шип. Пронзает одного, кровь стекает по льду. Лёд от этого тает. Розовая вода капает на пол. Они не понимают. Я тоже. Пусть все сдохнут. Пусть все умрут. Умрут. Умрут. Умрут. Умрут. Умрут. Умрут. Умрут. Даже отец. Даже ты, папа. Тебе денежное вознаграждение было дороже своей жены и своего ребёнка, но ты любил. Я хочу запомнить тебя таким. Не убийцей. А любящим папой.       Кровь. Тепло. Она падает с ледяных шипов. Кап-кап, кап-кап, что они там отсчитывают? Тьма постепенно уходит от глаз. Всё тот же потолок и холодный свет. Зима за окном. Снег хлопьями падает на землю. Розоватое влажное пятно на полу. Щепки, куски досок, там чья-то рука торчит. Пальцы скорчились. На половицах следы от ногтей. Они лежат. Их несколько. Тело ощущается слабым. Ноги как из ваты. И руки тоже. Но кровь — она чья? Моя? Их? Почему так много, почему здесь лёд и он в форме шипов? Они мертвы. Все. Лицо мамы уже бледное. Кровь течёт с губ на подбородок, уже небольшая лужица рядом с головой, а её волосы в этой луже и они слиплись, её прекрасные тёмные волосы вымазаны в своей крови, а на спине бордовое пятно и она не дышит, не дышит, не дышит, её тело холодеет и она больше не дышит, а глаза так и застыли и лицо тоже застыло, а отец лежит рядом, у него пробит живот, его дружки мертвы, но он ещё жив, он ещё дышит, у него лужа крови под животом, он дышит с хрипами, я чувствую это тепло, оно липкое, оно противное, оно везде, от него тепло и от него противно, такой запах металлический, он лежит и смотрит на меня, он ненавидит даже сейчас, я подползаю, а он смотрит и говорит «Будь ты проклят, выродок», и его голова стукается о пол, глаза закатываются и тело расслабляется и он тоже больше не дышит. Брызги крови летят. Мне на ноги. Из-за двери, там на дворе шум, кто-то пришёл. Голоса. Это жители. Это они пришли. Я один среди мертвецов. Они заходят в дом. Они видят меня, я вижу их. Они хотят добить. И я бегу. Потому что я не хочу умирать, не хочу, не хочу, не хочу, я ничего не сделал вам, я прыгнул в окно. Холодно. Изо рта идёт пар. Снег падает на землю. Небо серое. Холодный свет холодного солнца. Все умерли. Клана Юки больше нет. Мамы не стало. Папа убил её. А ты его. И их тоже вместе с ним. Это был геном. Ты один. Хаку. Ты один. А они стоят позади, бросают камни и палки и проклинают и желают самой страшной смерти, а я бегу и не поворачиваюсь и ветки так больно хлещут по лицу, волосы путаются в них, и больно, больно, и холодно, я в одной лишь рубахе, штанах и босой, и так холодно, я умру. Я один. Никого. Никому не нужен.       Снег уже глубокий, небо серое, пар валит. Здесь окраина деревни. Там овраг, я не вижу. Снег идёт. Небо серое, ему плевать на всё, что внизу. Ветви больно хлещут по лицу, плечо царапается за колючий куст, здесь овраг, я бегу туда, я не разбираю дороги. Сердце стучит в голове, тук-тук, тук-тук, быстро, быстро, быстро, это как боевой барабан, я срываюсь с вершины по склону, склон усеян мелким и колючим кустарником, здесь снег, взрыл всё, хлопья, белые пушистые хлопья подлетают вверх, больно, капли крови падают на белый снег, и холодно. Здесь ручей течёт. Руки и ноги и спина болят, в груди тяжесть, слёзы подступают к глазам — почему, почему, почему, почему? Тихо журчит ручей. Он ещё не замёрз. Удивительно. Но зима только наступает. Волосы падают вниз. Одежда изорвана. Даже обуви нет. Снег слишком холодный, вода в ручье тоже холодная, а они идут, я слышу это, они хотят убить, разорвать в клочья, на куски, нужно убегать. Только бежать, только бежать, бежать отсюда, больше ничего не остаётся, только бежать. Земля холодная. Снег тает под ногами, им холодно, одна только лёгкая одежда. Скоро начнёт темнеть, скоро уже настанет ночь. Мне не пережить. Ты умрёшь, Хаку. Ты умрёшь вот так. От холода, в этом лесу. Пальцам холодно. Руки и ноги начинают дрожать. Согреться. Хотя бы самый маленький, ничтожный костёр. Ничего. Под ногами хрустит валежник. Он мокрый от снега. В кожу больно впивается. Здесь ничего. В груди уже тяжело. Дышать плохо. Свернуться в клубочек, уснуть и никогда, больше никогда не просыпаться. Будь ты проклят, выродок, а если бы ничего этого, не узнал бы ты никогда о геноме — ничего бы этого сейчас не было жизнь такая странная удивительная и жестокая вещь несколько часов назад даже подумать нельзя было о том как всё изменится за один час я хочу запомнить тебя любящим отцом а нашу семью самой самой счастливой на свете.       Уже темнеет. Солнце почти скрылось. Холодно и жутко. Рядом никого. Даже ветра нет. Только сухие ветки хрустят под босыми ногами. Холодно. Я почти ничего не чувствую. Тепло, да, во всём теле тепло, лечь прямо здесь, под этим деревом, так тепло, так свободно, так легко, скоро мы с тобой снова встретимся, мама, и мне уже никогда не будет холодно. Нет. Нет. Это иллюзия. Это обман. Тебе не тепло. Тебе холодно. Это фальш. Полная фальш. Обманы. Тело обманывает себя, потому что не хочет закоченеть от холода. Почему ты ещё пытаешься сопротивляться, ты никому не нужен, теперь-то разве не понятно это, отец отвернулся от тебя и от мамы, просто усни и ты больше не будешь страдать. Здесь пахнет сырой землёй и гниющими листьями. Корни дерева такие большие. Так удобно голову положить на них, как вместо подушки, а земля вместо футона. А в небе уже загорелись звёзды. И так холодно и тихо, так загадочно, пар вылетает изо рта при дыхании, тело болит, устал, ты устал, сынок, отдохни, ты заслуживаешь. Нет, вот ещё тут, тут лежит сухой хворост и ветки, и это должно полностью, это полностью хватит. Давай, ты же знаешь, что нужно делать. Снег перестал падать. Тут темно, но ещё достаточно видно. Звёзды сверкают в ночи. Их свет холодный. Мама, ты там, среди звёзд, я найду тебя среди них? Вот так, валежник в кучу, а под ним вот эту толстую ветку. Она трухлявая. Это хорошо, это хорошо, потому что такое и нужно, теперь эта палочка и натирай, начинай тереть, давай, пальцы скрипят от холода, холодно, снег вокруг, один этот высокий дуб, звёзды просто светят, им всё равно, мамы там нет, тепло, да, просто ложись здесь и засыпай, потому что здесь тепло, нет, нет, нет, нет, уснуть — уже никогда не проснуться, это обман, не обманывай себя, Хаку, не обманывай. Вот и запах уже, а поток такая тоненькая серая прожилка и крохотный оранжевый отсвет. Огонь, это огонь, это он, наконец-то и тепло, но теперь настоящее, наберись воздуха и дуй, дуй, пока всё не разгорится. Теперь свет режет тьму как ножи. Огонь охватывает валежник. Трещит. Дым идёт в небо. Вверх, тянется к звёздам, тянется к небу, а небу всё равно. Руки первыми тянутся к огну, хочется лечь прямо на него, обнять, согреться, на ночь хватит, а потом… а что потом, куда и зачем, почему всё так обернулось.       Когда проснулся, солнце уже вставало над лесом. Так тихо, свежо и спокойно, одежда вымазана в золе. В волосах запутались листья и комья земли. Большие хлопья снега падают с веток деревьев. Там в стороне тихо журчит тот ручей. Холодно. Но надо идти дальше. За ночь успел согреться, пока костёр не погас. Почему я ещё жив, почему, почему, почему, почему, куда теперь нужно идти, они не стали искать, они наверняка думали, что я за ночь и так умру, а я выжил. Для чего, почему смерть не забрала меня, почему я до сих пор жив? Иди, просто иди, куда глаза глядят, просто возьми, иди и не оглядывайся, эта деревня больше не для тебя, и эти люди для тебя теперь никто, просто иди. Снег тает на коже. Поднимаюсь вверх. Это был тоже какой-то глубокий и длинный овраг. Чёрное пятно среди белого снега под тем деревом. Где-то кричит птица. Пар идёт изо рта. Там деревья расступаются. Это просека, а там дорога, да, это дорога, она ведёт в другое селение, рядом с нашим, тогда иди туда, потому что больше некуда. В груди тяжело, может свалиться в снег, он тёплый, всему телу так тепло, давай, просто усни, ты встретишься с мамой так скоро, и с папой тоже, просто приляг здесь, ты заслужил этот отдых, Хаку. Иди, иди, просто иди, видишь, здесь следы на снегу, тут проехала телега, запряжённая лошадьми, так что просто иди. Солнце уже высоко. Светит во всю. Снег так красиво блестит в его лучах. Зима приходит. Там уже видны дома. Ты должен идти. Я начинаю бежать, будто во мне внезапно открылось второе дыхание, хотя я не ел со вчерашнего дня, ни крохи хлеба, только ел снег, от холода зубы ломит. Вот и дома, вот и улицы. Люди идут мимо, одна женщина смотрит на меня и видит, и понять не может, она чего-то испугалась, она подходит прямо ко мне и смотрит сверху вниз с таким пугливым взглядом.       — Боги, что с тобой стряслось? — спрашивает она. Я даже ответить не могу. Смотрю ей в лицо, хочется сказать что-то, но не могу, слова сами по себе застревают в горле. — Откуда ты?       — Небось из Киригакуре или её окрестностей сбежал, — говорит один мужчина. — Это где ж тебя так потрепало, малец?       — Киригакуре отсюда слишком далеко, — говорит другой.       — Сбежал откуда, что ли? — произнёс один, глядя на меня. — Точно из плена вырвался.              — Раб?       — С каких это пор в Стране Воды рабство узаконили?       — Ягура с его заскоками и до такого может дойти, будь уверен. Чего только стоит этот экзамен с одним выжившим.       — У моего брата сын погиб в прошлом году на этом экзамене. Пацану всего двенадцать лет было.       — Ты бы потише себя вёл, — сказал кто-то. — Если Ягура узнает о таких мыслях — всей нашей деревне несдобровать.       — Сирота может? — сказала ещё одна женщина. — Потому что какой родитель может довести своего ребёнка до такого?       Иногда и такое случается, да, Хаку? В этом виноват ты или твой папа?       — Ты хоть скажи, как тебя зовут, малыш? У тебя ведь есть имя? — говорит та женщина. Я киваю. Глазам больно.       — Хаку, — отвечаю ей. — Хаку.       — Приятно с тобой познакомиться, Хаку-чан, — говорит она с мягкой, доброжелательной улыбкой. Ей лет пятьдесят, может чуть больше. Она берёт меня за руку и ведёт за собой. — Пойдём, надо тебя отогреть и привести в порядок. Потом ты расскажешь, что с тобой случилось.       Я хочу упереться и не идти за ней, но не могу. Почему-то не могу. Тело не слушается. Она же ничего не сделает тебе, Хаку. Всё позади. А она идёт вперёд и ведёт меня за собой. Говорит о чём-то с улыбкой. Вокруг столько снега. Другие люди идут мимо и смотрят с удивлением. Почему эта незнакомая женщина ведёт под руку какого-то странного, плохо одетого и выглядящего ребёнка?       Вот и её дом — это одноэтажное строение с окнами, дверью и трубой для дыма. Из трубы валит серый столбик в небо. В небе ни одного облачка. Только солнце светит и так ярко искрится снег, как будто кто-то рассыпал здесь целую гору самоцветов, а она говорит, что её зовут Мико и ей пятьдесят один год, она вдова, а её единственный сын давно покинул эту деревню и живёт сейчас где-то очень далеко, она говорит, чтобы я сейчас же сначала сел на этот вот стульчик, я сделал, как она сказала, а она подошла и начала расчёсывать мне волосы, потом сказала, чтобы я сейчас же снял свою одежду и лёг на кровать под одеяло, а она отнесла мои вещи и замочила их в воде, а потом взяла бутылку со спиртом, намазала им свои руки и начала растирать мне тело и сказала теперь лежать под толстым одеялом, потому что я должен согреться, иначе могут умереть от воспаления, так что мне теперь необходимо быть в тепле. «Не хватало, чтобы ты ангину или того хуже, пневмонию схлопотал», — говорила. Камин растоплен. Горящие поленья трещат, искры улетают вверх вместе с дымом. Мико-сан сидит в кресле рядом с камином, тени так причудливо играют на её лице от огня, и она говорит о чём-то, а мне почему-то хочется и спать, и слушать её.       И накрыт одеялом, под ним тепло, глаза слипаются сами по себе и сознание отключается само по себе. Я вижу маму — она стоит посреди бескрайнего поля снега. Поле источает снег. Он летит вверх, не вниз, летит в небо. Оно как будто смеётся над всем этим. Солнечно. Она поворачивается ко мне и улыбается, она зовёт к себе, я хочу подойти, но не могу, тело просто не слушается, нет, ещё рано, рано тебе, Хаку, ещё не пришло это время, ты должен жить, сынок. Уже вечер. За окном темно. Я просыпаюсь, Мико-сан сидит рядом и пытается спицами выткать что-то, а рядом лежит моя сложенная одежда. Она спрашивает: как мне спалось, а я говорю, что хорошо, но не так хорошо, потому что я не понимаю зачем остался, а мама не осталась и что теперь мне делать, а Мико-сан смотрит на меня и говорит: «Если тебе некуда идти — можешь остаться у меня, я всё равно уже который год живу одна. А так хоть компания есть. Можешь быть мне сыном». Я ничего не говорю ей, я даже не знаю, что можно ей ответить, потому что я никогда не стану для неё ребёнком, потому что не она моя мама, потому что моей мамы больше нет, потому что она была из клана Юки и мне передалась эта сила, потому что отец узнал об этом и не смог вынести, потому что Четвёртый Мизукаге возненавидел таких людей, как я и моя мама. Мико-сан опасно знать об этом, уйти или остаться, но её тоже могут убить, если узнают, что я здесь и что я жив, и жители всей деревни, что тогда будет, ты должен идти, Хаку, найди тёплую одежду, поблагодари Мико-сан за доброту, но уходи, уходи отсюда, сегодня же ночью, оденься теплей и уходи, потому что ты несёшь опасность этой доброй и ни в чём неповинной женщине, уходи, Хаку. Здесь ты никому не нужен. Нет, я нужен ей, она хочет, чтобы я остался. Я надеваю свою одежду — тёплая, высохла недавно и пахнет приятно. Мико-сан смотрит на меня и предлагает еды, а я соглашаюсь. Я должен наесться и уйти сегодня ночью. Там в углу висит меховой плащ. Он может подойти. С ним будет намного теплее. Это свежесваренное мясо с рисом. От него идёт пар, горячее. Она садится напротив меня и улыбается, а я начинаю есть. Мама готовила что-то похожее. Еда комом встаёт в горле, хочется заплакать, но нужно сдерживать себя, потому что слёзы уже ничего не сделают, потому что больше никого и ничего не осталось.       Ночь опустилась. Нужно спать, но я знаю, что нельзя, потому что я должен уйти сегодня же. Я не хочу подставлять её жизнь под угрозу. Она никто. И всё-таки она не должна страдать. Лучше уйти сейчас, но дождаться, когда она уснёт. На небе снова холодные, далёкие и безразличные звёзды. Светит полумесяц. Снег перестал падать. Эти поля и заснеженные леса выглядят так загадочно в этом лунном свете, насколько упала температура, я должен уходить. Она не ложится спать, она сидит у камина и смотрит в него так пристально, будто видит в этом огне что-то, но там ничего, просто огонь, просто горящее полено, может всё-таки остаться тебе, Хаку, потому что кому ты нужен сейчас, ей, а если уйдёшь — умрёшь, и больше никого и ничего нет, ты должен, должен, должен уйти отсюда и до утра, лучше всего до утра, но почему она не спит, она сидит в кресле и напевает себе песню, говорит, что это колыбельная, она пела её, когда её ребёнок был ещё маленьким, но теперь он уехал, а мужа она похоронила, и она живёт здесь одна и скучает по своей прошлой жизни, потому что это уже навсегда потеряно и ничего счастливого не вернуть, она продолжает говорить, но замолкает, потому что в дверь начинает кто-то стучаться, а затем просто открывает, в дом входят люди, много людей, у них дубины и верёвки в руках, трое сразу кинулись ко мне, я ничего не успел понять, один удар по голове, я не потерял сознание, перед глазами всё плыло, размыто, как в тумане, как жирные разводы на стёклах, свет холодный, мама, где ты, почему ты оставила меня, а Мико-сан в ужасе кричит, ничего не понимает, а один из них говорит ей: «Этот ребёнок — вчера в соседней деревне убил своих родителей и их друзей, когда выяснилось, что у него есть улучшенный геном. А ты сама знаешь, Мико, что с такими следует делать по закону», а она стоит на месте и поверить не может, я чувствую тепло на щеках и горькоту на губах, слёзы идут, почему всё это, я не убивал маму, я не убивал, не убивал, вы лжёте, а им просто плевать, они смотрят с презрением, связывают и выводят так, в одной одежде, а Мико-сан упала в обморок, сердце прихватило, они тащат, один держит верёвку и толкает, люди с домов выходят на улицу и не понимают, только всё уже ясно, слишком быстро разлетелась новость, они наверняка прочесали лес, а я выжил и пришёл сюда; это главная площадь деревни, здесь в центре стоит высокий столб, на нём металлический обруч, толстый, а к обручу приделаны цепи; один из них ударил и сбил меня с ног, снова холодно, дышать тяжело, а они смотрят и с такой ненавистью, им нравится видеть, как мне больно, почему, только из-за моей крови, моего происхождения, почему все они… Они берут меня за руки, спиной к столбу, на шею металлический обруч и цепью пристёгивают его к обручу на столбе, как собаку на цепь посадили, я не понимаю, плечи дрожат, а ногтями цепляюсь за гладкое, холодное дерево, а они стоят всей толпой вокруг.       — Слушайте все! — громко кричит один, тот, что был во главе этой «процессии» — мужчина уже в возрасте, лет шестидесяти, со стриженной бородкой и пронзительным взглядом. Он староста этой деревни. — Любой из вас знает законы: каждый мужчина, каждая женщина или ребёнок, обладающий каким-либо улучшенным геномом, — подлежит немедленному уничтожению! Вы знаете, что Четвёртый-сама может сделать с теми, кто не повинуется его законам! Поэтому если не хотите умереть, как это отродье, — посмотрел на меня, — впредь соблюдайте закон!       — Да вздёрнуть ублюдка! — кричит кто-то.       — Убить, и дело с концами!       — Пусть умирает изо дня в день! — отвечает староста им. — Пусть каждый из вас видит и понимает, что может случиться, если не соблюдать законы!       — Он же ещё ребёнок, — выкрикнула одна женщина. Мико-сан здесь нет. Это не она. Надо было раньше, Хаку. Бежать сразу.       — Этот ребёнок убил своих родителей! Жители соседней деревни передали нам это!       — То-то мне он сразу показался подозрительным! Не беглый раб, а убийца своей семьи!       — Неблагодарное чудовище, как ты мог поднять руку на своих родителей!       И вот уже летит первый камень, а один подходит и бьёт в живот. Дышать невозможно. А голос повторяет «неблагодарное чудовище».       Я никогда, нет, ни за что бы, вы ничего, ничего, ничего об этом не знаете, отец, он, он… Это он, я бы никогда, мама, не оставляй меня. Но им-то плевать, они смотрят, им нравится, что ты боишься и не понимаешь, они хотят, чтобы ты умирал, потому что ты не ребёнок, а чудовище, ты никому не нужен, совсем, больше никого и ничего, такой, как ты, жить не должен, ты не человек, а генетический урод, сама твоя кровь несёт проклятие, а им нравится, они хотят видеть эту смерть, чтобы завтра к утру у этого столба лежал только твой холодный труп, а они будут пинать его и повесят на столб в назидание остальным, почему они так злятся, почему так ненавидят, я не убивал их, я правда клянусь, почему вам так нравится ненавидеть и смотреть?       Они все разошлись, на улице темно, светит только полумесяц высоко-высоко в небе. Снова идёт снег, белые хлопья кружатся и падают на землю, заметают следы, здесь холодно, зубы стучат, руки и ноги сводит судорога, пальцы почти не чувствуются, а слёзы на щеках превратились в ледышки и холод от них так больно впиваются в кожу, так я умру, такая смерть ждёт тебя, Хаку, только ветер теперь шевелит волосы, и никого рядом, на снегу много следов, сколько часов прошло, смерть уже рядом, я чувствую это, мы скоро увидимся, мама, папа, вы же ждёте меня, ноги уже не держат, я падаю, спина прислонена к столбу, холодно, он твёрд как камень, почему всё это случилось со мной, а завтра они найдут моё тело и поиздеваются над ним, выколят глаза, отрежут голову, руки, ноги, выпустят кишки и им это будет нравится, потому что ты не человек, а чудовище, таких как ты истребляют, нет, нет, нет, я не хочу этого, почему всё ещё хочется жить, почему смерть так противна. Ты никому не нужен. Ты совершенно один. Один, один, один. Я не хочу этого. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Ты же должен сделать что-то. Почему ты так хочешь жить. Тело, оно само не хочет умирать, разум тоже, ты не должен умирать сейчас. Ты всё равно не нужен никому. Я не хочу умирать. Просто сделай это, у тебя же есть эта сила, давай, просто сделай, ты сумел это один раз, неосознанно, но сделал, сделай теперь, потому что ты должен жить, потому что мама не хотела бы этого, но ты никому не нужен, живи всё равно, ты должен жить, потому что ты появился на свет, ты должен жить. Цепь в руках, холодная на ощупь, остро, как будто иглы в кожу тыкают. Ты чувствовал эту силу, сделай это, сосредоточься, плевать на холод и слабость, просто сделай это. Никто не видит, никто не помешает.       Я сжал её звенья в руках, закрыл глаза и обратился внутрь себя, я снова почувствовал это странное ощущение слабого тепла в своём теле — кажется, это то, что называют «чакрой». Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я приказываю ей двигаться дальше, от живота и груди к рукам и чувствую, как тепло перемещается, переходит, как вода стекается сюда, к ладоням, лёгкая корка льда покрывает цепи, лёд нарастает, мне хочется засмеяться от счастья, от того, что это получилось с первого раза, но нет, нельзя, никто не должен слышать. Когда льда стало достаточно, я медленно распрямил цепь, лёд чуть потрескивал, а потом попытался сжать звенья в один комок и они разлетелись со звоном и треском, кусочки льда и замороженного металла упали в снег, а он абсолютно белый, а дома, лес и горы тёмные, теперь только уходить. Бежать отсюда. Ноги уже сами несутся по себе, здесь только смерть, плевать на холод, голод, жажду, уходить надо. Вот один переулок. Я не знаю куда, но бежать. Там стоит телега. Я быстро запрыгнул в неё, бесшумно, мама говорила, что к этому у меня настоящий талант — бесшумно двигаться, а там человек, он сидит впереди и держит поводья. Дышу тихо, очень тихо, чтобы не дать себя обнаружить. Он тронул лошадь. А я закрываю рот руками, я беру немного снега с досок и затыкаю в рот, чтобы не было пара, чтобы меня не обнаружили, а повозка уже тронулась. Он сидит впереди и что-то напевает себе под нос, что-то про женские груди, ничего не понимаю, потом запах — он начинает курить, а рядом качается фонарик на масле. Я не высовываю голову, я просто хочу оказаться подальше от этого места. Подальше от всего. Он едет и ни о чём не подозревает, а я пытаюсь не засыпать, я только и слышу эти похабные песенки, пока под полом скрипят колёса и иногда свистит кнут в руках кучера. Он направляется в один из небольших городов по близости. Остановился рядом с указателем. Тут развилка дорог. Солнце снова поднимается, почему я ещё жив? Я спрыгиваю, пока он не видит, в городе будет легче, он больше, а там… что дальше, что теперь, ты ничего не знаешь о том, как жить одному, без родителей, а эти будут только рады убить тебя, если узнают. Но он ничего не видел. Так и не узнал. Это хорошо. Даже кусок этой цепи с ошейником теперь не снять. Поймут сразу. Лучше никому не попадаться на глаза. Здесь тоже снег, но не так много. Помойки, зловонные лужи. Теперь это твоя жизнь, Хаку. От голода уже начинает болеть живот. Несколько дней прошло. Ничего нормального. Я знаю, здесь есть крысы, если… придётся и такое сделать, вот она, выползает. У меня в руках палка. Она принюхивается. Не видит, а я рядом и вижу её. Ещё немного, и БАЦ! Она оглушена, теперь быстрее, пока не очухалась, — я хватаю её, она начинает громко, отвратительно пищать, и это так мерзко, так бьёт по нервам, а я хватаю за шею, она пытается укусить, но не может, её шея у меня в руке, царапается, они разносят всякую заразу, только теперь не всё ли равно. Но она ведь ещё живая… нет, просто сделай это. Я свернул ей шею. Хруст. Писк, а затем её голова повисает и она не сопротивляется.       Я подношу её к губам, желудок сводит от тошноты, но он пуст, и даже рвать уже нечем, закрывая глаза, и прокусываю мясо. Тепло. Кровь течёт по губам и подбородку. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Желудок не выдерживает, и меня рвёт прямо здесь. Руки чувствуют брусчатку и тёплую кровь. Не на кого надеяться, я знаю, я попадался на глаза, они прогоняли, потому что ты никому, никому, никому не нужен. В твоей жизни нет абсолютно никакого смысла, зачем ты живёшь? Ни зачем. Чтобы питаться вот, по помойкам крыс ловить и жрать? Ни зачем. Чтобы тебя гнали отовсюду, потому что ты родился не у тех людей? Я не хотел. Папа, почему ты совершил всё это. Почему ты так испугался и так стал ненавидеть, я лежу здесь, у стены, холодно, снова идёт снег, есть хочется, но ничего нет, может, теперь смерть заберёт тебя, и тут шаги, кто-то идёт, и мне плевать, пусть меня убьют, только муки облегчат, но никто ничего не говорит, этот человек подошёл и смотрит на меня, а я поднимаю глаза и смотрю на него, а это молодой мужчина в форме шиноби Кири, наверное, Мизукаге послал его, чтобы он убил меня, но глаза, глаза, глаза, почему такие печальные и одинокие.       — У вас глаза… — даже сил сказать нет. Моё сознание гаснет, перед глазами тьма. А он смотрит на меня, этот человек. Ему всё равно. Я умру.       Это и есть смерть — темнота, ни звука кругом?       Где ты, мама?       Это загробный мир, это то, что ждало тебя, Хаку? Где мама?       Теперь-то уже всё равно, разве нет? Это всё закончилось. В тишине хотя бы спокойно. Нет ни голода, ни холода, ни этого равнодушия. Только я, пустота и темнота.              Пусть хотя бы так, чем вообще ничего. Но я не мёртв, я чувствую это, почему тьма исчезает и возвращается привычное ощущение. Я вижу — это горит костёр. А я лежу прямо перед ним. А этот человек с этими глазами — он сидит напротив меня. Его нижняя часть лица закрыта бинтами, хитай-атэ чуть съехал на бок, он по-прежнему в форме шиноби Тумана. Он не захотел убивать меня, значит, Мизукаге передумал или он сам решил нарушить приказ своего начальства, почему я ещё жив, почему этот человек не стал убивать меня?       — Проснулся, — говорит он равнодушно. — Я о тебе уже успел наслушаться, пацан. Говорят, ты убил собственных родителей и их дружков.       — Н-нет, — говорю. — Это не так. Папа… он хотел убить. Потому что мама была из клана Юки. И я тоже. У меня появилась эта сила.       — Улучшенный геном, — сказал этот человек. — Ягура просто тронутый психопат и параноик. Истреблять столько потенциальных шиноби — глупость. Я пытался доказать это другим, затем прикончить его и взять всё в свои руки, а толку-то, — Каратачи засел в Кири и окружил себя лизоблюдами и подхалимами, которые слова поперёк сказать не могут из-за страха. Но я не намерен сидеть сложа руки и ждать, пока прихвостни Ягуры явятся по мою душу, — я соберу достаточно денег, чтобы устроить революцию в Кири. И на пути к достижению этой цели мне пригодятся любые средства и любое оружие.       — Тогда… — говорю, — тогда я могу стать вашим оружием. — А он смотрит на меня, не отрываясь, кажется, он даже удивился такому. — Моя жизнь теперь полностью ваша.       — Тогда сперва назови своё имя.       — Хаку. Хаку Юки, господин.       — Момочи Забуза, — говорит он. Он смотрит на меня и, кажется, понимает, почему я смотрю на него с таким интересом и ужасом одновременно. Я слышал об этом человеке когда-то. И я знаю, почему он носит такое прозвище. — Ты ведь знаешь, какое прозвище дали мне?       — Да, Забуза-сан.       — И ты готов идти со мной?       — Да.       — Даже если ты можешь погибнуть, ты всё равно пойдёшь за мной?       — Смерть за вас может быть мне наградой, — говорю. — Я — ваше оружие и ваш инструмент. Меня не пугает смерть. Если я умру ради ваших целей, то пусть так оно и будет.       Он смотрит, ничего не говорит, но улыбается. Ему понравилась такая решимость, и он решил взять меня себе в ученики. Первым делом он учил меня управлять чакрой, контролировать её для хождения по вертикальным поверхностям и по воде, затем укрепление тела, тренировки на выносливость, на сюрикендзюцу и метание кунаев с сенбонами, и только потом техники стихий, которые заложены в моём геноме, чтобы научиться использовать уже его. Я сумел один раз сделать это, находясь почти на грани смерти, и Забуза-сан никогда не давал продыха. Он говорил, что только через нечеловеческие тренировки я могу стать для него совершенным оружием. Он рассказывал, что его объявили нукенином, когда он пытался убить Ягуру и свергнуть власть, он сделал это сам, в одиночку, по своей инициативе, хотя уже тогда в Кири была ячейка заговорщиков из членов АНБУ и ойнинов, старейшин, джонинов и других высокопоставленных лиц Киригакуре. Он знал, что такое амбиции и законы Ягуры, потому что из-за них получил своё прозвище.       — Я убил всех своих одноклассников, — сказал он. — Всех тех, кого называл «друзьями», с кем ел за одним столом. Я просто знаю, что в такой хищной среде может выжить только сильнейший. И в нужный момент я знал, что малейшая дрожь, малейшее промедление неминуемо приведут к смерти. Страх умереть, пожалуй, — это самый сильный вид страха.       — А если бы… всё по-другому, вы бы не стали убивать всех в своём классе? — спрашиваю. Передо мной разложены сенбоны. Забуза-сан сказал, что это идеально подходит для бесшумных операций. Осталось только на зубок выучить анатомию человека. Ты создан для этого, Хаку?       — Не загадывай «что было бы, если», — отвечает Забуза-сан. — Я сделал это, потому что мог сделать, а они оказались не готовы поднять руку на своего «друга» и закономерно поплатились за слабость. Шиноби всегда должен быть готовым к удару в спину даже от тех, кого он считает своими друзьями и близкими людьми, — он затачивает Обезглавливатель, огонь отражается в огромном лезвии и глазах Забузы-сана. — В одном старом манускрипте, ныне известном как «Катехизис шиноби», есть такая строка: «Шиноби — человек обречённый, беспощаден для врагов, он и сам не должен ждать пощады для себя и с гордостью принимать смерть. Между ним и противником всегда существует война, непримиримая, явная и непрерываемая — на жизнь или на смерть». Пожалуй, эти строки как нельзя лучше описывают суть нашего ремесла, Хаку. Теперь ты тоже ступил на эту дорогу. И однажды у тебя точно также будут свои ученики, которым ты должен показать, что значит быть истинным шиноби, — продолжает говорить Забуза-сан. Ставит Кубикирибочо рядом с собой. Смотрит на меня холодным взглядом. — Равно как я орудие в руках заказчика, так и ты орудие в моих руках. Ты должен будешь научиться давить в себе всякую жалость, потому что это чувство может обойтись слишком высокой ценой.       Ты не создан для убийств, Хаку. Это не твоё дело. Нет, теперь уже слишком поздно. Мама, ты бы не одобрила, ты не хотела. Слишком поздно. Теперь только так. Мы идём с Забузой-саном. Вокруг свежо, тихо, лёгкий пар идёт изо рта. Зима скоро закончится. Весна уже наступает. Снежок искрится на солнце. А там горы. Как те, около Кири. Родом из одной деревни. Они как на зверя собирались охотиться. Тут развилка дорог, но вместо указателя — высокий деревянный кол. А на него насажено тело какого-то молодого мужчины. Его кожа серая. Щёки впалые, рубаха залита кровью. Острие кола торчит прямо изо рта, а глаза открыты и смотрят в небо. А небо смотрит на него и небу всё равно плевать и теперь даже солнечный свет холоден, потому что солнцу плевать, оно для всех светит одинаково и смотрит на эти зверства. А на шее у мужчины висит табличка с надписью «Тварь». За что его казнили и оставили вот так, у дороги? Забуза-сан смотрит. Его это не впечатляет.       — Такая участь могла постичь и тебя, — говорит он мне. — Теперь это не редкость — «охотники» за такими, как ты, любят ради предостережения сажать на кол обладателей геномов и оставлять их тела у дорог как назидание остальным.       — Зачем это делать с такой жестокостью? Почему нельзя сделать всё более… милосердно?       Он смотрит на меня, как будто не понял моих слов.       — Свыкнись с той мыслью, что жестокость иногда пьянит сильнее, чем любой алкоголь или наркотик.       — Но так нельзя! Нужно же быть… людьми, в конце концов!       — Людьми? — повторил Забуза-сан. Он спокоен и равнодушен, но его это будто рассмешило внутри.       — Да, — сказал я. — Мы же… мы же самые сильные существа в мире. Самые умные, развитые и…       — Венец эволюции, вершина пищевой цепочки в царстве животных. Ха, — говорит он с презрением. — Человек — не венец эволюции, а её продукт. Это — в корне разные вещи. Не сомневайся: единственное существо, которое положит конец доминации человека над природой — это сам человек.       — Но если…       — Никаких «если». Человек — обречённое создание с той самой поры, как научился мыслить. Человек — хищник, а союзы, скреплённые хищничеством, недолговечны. Мы — ярчайшее олицетворение хищников среди других хищников. От прочих мы отличаемся только силой, заложенной в нашей крови. Тебе придётся рано или поздно сделать это — отнять жизнь у другого. И ты должен будешь готов взять на себя ношу за это.       Тогда-то и началось настоящее обучение: первым заданием было поймать зайца и убить его. Я быстро управился с этим, всадив в шею животному сенбон, а затем добил уже обездвиженную жертву. Но похвалы ждать всё равно бы не стоило, потому что главное было только впереди — человеческая анатомия. Он брался за такие задания — поймать беглого преступника, а живым или мёртвым — уже не имело смысла. Я убил впервые, когда мне было восемь. Я убил его одним точным ударом куная в шею. Забуза-сан сказал, что у меня настоящий талант к бесшумному убийству. Он тогда вскрыл ему грудь и показал сердце и лёгкие — повреждение любого из этих органов фатально для человека, затем объяснил причину смерти — я попал ему в сонную артерию. Смерть практически мгновенная. Вскрыл живот — здесь селезёнка и печень. Их повреждения тоже фатальны, если вовремя не оказать помощь на высоком уровне. Но в наших условиях нет. Здесь условия грязи. Одна ошибка — смерть неминуема. Забуза-сан говорил, что нельзя раздумывать. Не думай, действуй. Сильный жрёт слабого. Я не видел этого. Он просто подкрался позади. Я ударил наотмашь. Даже не помню момента удара. Даже его лица. Кажется, мелкий нукенин из какой-то малой страны. Здесь даже нукенины не объединяются. Они могут охотиться друг на друга вместо АНБУ любой из деревень. Им награда куда нужнее, чем самим деревням. Они готовы друг другу глотки рвать ради этого. Чем выше награда, тем больше спрос. Забузу-сана объявили нукенином ранга S. Многие пытались убить его. И никому из них не удалось вернуться обратно. На их телах он показывал, какой орган за что отвечает. Они были глупы. А их тела шли в расход или на продажу. Много денег за это выручили. «Там, где жизнь не имеет ценности, иногда ценность обретает смерть. Возможно, так и появилось наше ремесло», — говорил Забуза-сан. Охоться даже на других охотников. Не думай, действуй. Смерть возьмёт своё рано или поздно. Если заплатили, смерть — необходимость. Не ищи в ней удовольствие. Делай бесстрастно, потому что это твоя работа. Твоё призвание. Убивать следует не всех. Другие могут оказаться полезными активами в качестве живых людей. Избавляйся, только если есть надобность. Не попадайся. Не сомневайся. Перешагивай себя. Смерть возьмёт твою жизнь, но не сегодня. Сегодня она на твоей стороне и в твоих руках.       Но не на их стороне. Целый клан с улучшенным геномом. Страшно представить, какую силу бы они могли представлять на поле боя. Может, озлобились на Ягуру и решили убить его, нет, они просто безумцы. «Клан Кагуя — сборище безумцев, одержимых жаждой насилия и убийств. Просто кучка гомицидоманов. Я совершенно не удивлён этому исходу», — с высоты холма открывался вид на Киригакуре. Её окрестности горели в огне. Дым валил в ночное небо. Там шиноби Кири — они сбрасывают тела напавших в один костёр и сжигают. Запах горелой плоти несётся с ветром. Подумать только: целый клан решился в одиночку напасть на одну из Великих деревень. Месть, нет, всё гораздо проще: им просто хотелось сражаться, хотелось убивать, хотелось насилия. Да потому что даже бессмысленное насилие — это идея, а идея может завладеть любым сердцем. Мы видели мальчика с Забузой-саном. Он был в изношенной одежде, худ и бледен, его будто держали долго взаперти. Он тоже из этого клана. Но он не показался безумцем. Он смотрел одиноким взглядом, он мог бы пойти с нами, но не пошёл, и никто не знает, что с ним сейчас, а мог ли он спастись, если бы не пошёл за своими соклановцами, а мог ли он тоже быть одержимым этой идеей, как и они, или он решил всё-таки уйти и живёт сейчас по-другому, к чему ты вообще забиваешь свою голову такими вопросами, Хаку, в этом уже нет никакого смысла, это-то ты должен понимать. В той картине с иглобрюхом тоже не особо много смысла, а она всё-таки дала подсказку. Не забывай о миссии. Да. Миссия в первую очередь. Потому что прошли уже годы. Пятнадцать лет сейчас. В иных случаях такая внешность даже может сыграть на руку. Иногда действительно принимают за девушку. Голос даже ломаться не начал. От матери мне досталось больше, чем от отца. Он накапливал деньги, мы брались за разные заказы. Устранить кого-то, или что-то добыть. Забуза-сан не оставлял цели разобраться с Четвёртым Мизукаге. Я поддерживаю его в этом начинании. Но охота велась тоже. Обо мне стало известно. Юки Хаку — нукенин ранга A. Они присвоили его, этот статус. Я ношу маску ойнина. Так легче поддерживать конспирацию. Но о работе ойнинов знают не так много людей. Что ойнин избавляется от трупа на месте — знают не так много. Простые люди не знают. Так легче. Я изловил опасного нукенина, а на самом деле просто был рядом на случай непредвиденного. Но они не знают. А те знали. Это небольшой кабак. Там должен был встретиться с заказчиком. Мы зашли, но Забуза-сан сразу раскусил эту манипуляцию — это была засада. Он вытащил меч. Сейчас могла произойти резня. Если бы не оказался рядом посланник Киригакуре.       — …Четвёртый Мизукаге мёртв, — это говорил мужчина с повязкой на правом глазу. — Меня зовут Ао, я — посланник достопочтенной Пятой Мизукаге — Мей Теруми. — Говорил он это скорее всего мне, потому что Забуза-сан уже знал этого человека.       Рядом с ним стоит парень моего возраста. Он в очках. Но в руках он держит один из мечей Тумана. В таком возрасте, а уже стал одним из Семерых мечников. Я сжимаю сенбоны в руках. Всё может пойти не по плану. Забуза-сан не говорит. Остальные тоже. Одно движение — бойня неминуема. Только Ао и Забуза-сан леденяще хладнокровны. Другим не терпится вступить в бой. Я готовлюсь использовать Хьётон, если всё дойдёт до столкновения. Снаружи наверняка засела ещё группа. Нас поймали. Малой кровью не отделаться.       — С какой стати мне верить, что Ягура сдох, а на его место назначена Мей? — спрашивает Забуза-сан.       — Ягура последние месяцы страдал от обострившегося безумия. Оно окончательно свело его в могилу. Ему… «помогли», — сказал Ао. — Кири достаточно натерпелась от него. Мей, при поддержке подавляющего большинства джонинов и оставшихся членов Семи мечников Тумана, была назначена на пост Мизукаге.       — Мне-то с этого что? Мы официально нукенины, — ответил ему Забуза-сан.       — Официально уже нет, — Ао-сан вытащил из внутреннего кармана свиток и бросил его Забузе-сану. Тот одной рукой поймал его и развернул. Это был документ с печатью и подписью Мизукаге. — Госпожа Пятая отменяет подавляющее большинство решений, принятых Ягурой. Начиная с отмены экзаменов с одним выжившим, заканчивая снятием статуса нукенина с большинства беглецов.       Забуза-сан ничего не говорит. Остальные тоже молчат. Ао жестом приказывает им расслабиться и покинуть помещение.       — Ты прекрасно знаешь, что мы были на одной стороне, — говорит он.       — На одной стороне? — усмехнулся Забуза-сан. — Чего ж ни ты, ни Мей не поддержали моего решения убить Четвёртого раньше?       — У Ягуры были уши повсюду. Одна неудачная попытка к покушению — и неминуемы облавы, допросы. Ты в курсе, что твоя самонадеянная попытка чуть не стоила нам всем жизней? Если бы Ягура узнал о том, что Мей готовит заговор и методично избавляется от самых опасных и наиболее приближенных к нему людей, весь многолетний план мог пойти прахом.       — Если бы мы напали всей группой, Киригакуре избавилась бы от Ягуры намного раньше. — Забуза-сан повесил меч в ножны. Он тоже хочет поговорить мирно. Они с Ао сели за стол. — И ещё: скажи на милость, Ао, какой резон возвращаться мне обратно? Разве Мей не опасается, что я могу попытаться поднять мятеж снова?       — Мей не Ягура, а ты не безумец, чтобы повторять то, на чём уже прогорел, — с ухмылкой сказал Ао. Я стою в стороне. Не стоит вмешиваться.       — Это на тебя не похоже.       — Люди меняются, Забуза. И деревни тоже.       — А ты думаешь, меня примут так радушно обратно? — Забуза-сан склоняется над столом. Его голос вкрадчив. — Я нукенин, Ао. И мой ученик — тоже успел им стать. Мы преступники и давно привыкли к такой жизни.       — Если хочешь, чтобы тебя всё-таки настиг отряд ойнинов — это твоё дело. А мальца, скорее всего, возьмут живьём и будут ставить опыты. Он ведь у нас из клана Юки? — Ао смотрит на меня. Я ничего не говорю, Забуза-сан тоже. — Время Ягуры уже прошло, не будь таким упрямцем, Забуза. Киригакуре другая. Мизукаге плевать, кем ты был в недавнем прошлом, а для тебя это возможность начать нормальную жизнь. Согласись, жить куда проще в родной деревне, чем с наставленными в твою спину кунаями ойнинов Кири и всех тех, кто не прочь изловить живым или мёртвым опасного нукенина. Ваш статус уже официально отменён. Преследования продолжаться не будут. Но хотя бы ради приличия навести старых знакомых.       Ао, рассказав Забузе-сану всё, что хотел, ушёл вместе с отрядом своих подчинённых. Забуза-сан выглядел несколько задумчиво, пусть и пытался скрыть. Может быть, в какой-то мере его даже обрадовали новости о смерти Ягуры, избрании новой Мизукаге и отмене большинства решений прежнего правителя Тумана. Он в тот вечер ничего не сказал, я спрашивать не решился. Пусть все решения будут за ним. Твоя задача, Хаку, только следовать указаниям, и не более того. Уже была ночь. Костёр разведён. Отпускает в небо искры. Он сидит напротив и затачивает лезвие Кубикирибочо. Я много раз видел этот меч в действии. Может, всё-таки стоит вернуться и снова стать одним из Семёрки, но не стоит заговаривать об этом с Забузой-саном. Он ведёт камнем по лезвию, шик-шик, звук уже давно стал привычным. Не сосчитать, сколько жизней он оборвал и сколько крови пролил. Забуза-сан перестаёт затачивать клинок и смотрит на меня. По взгляду будто ясно: мы отправимся в Кири уже следующим днём. Наверное, он рассудил, что нам лучше будет стать ниндзя Киригакуре, чем оставаться вольными наёмниками. Если наши имена вычеркнут из книги бинго, это будет только на руку. Но если ещё присоединимся к Кири — лучше вдвойне.       Тут вовсе и не удивительно, почему Киригакуре носит своё название — я никогда не видел такого плотного тумана, как здесь. В этой белой дымке видны очертания деревьев. Дорога просёлочная сменяется брусчаткой. Мы останавливаемся у ворот. Двое ниндзя осматривают вещи и дают пройти. Они узнали нас, это было видно по глазам, но не стали бить тревогу и хвататься за оружие, похоже, господин Ао не соврал и наш статус нукенинов отменён. Я никогда здесь не был. Я знаю о Кири только из рассказов Забузы-сана. Он говорил, что здесь всё строго. Даже улыбка здесь чуть ли не под запретом. А это теперь уже ушло вместе с Четвёртым Мизукаге. Да, кажется, будто здесь всё поменялось, но я здесь никогда ещё не был, и всё же что-то поменялось. Они просто идут мимо. Взгляды иногда подозрительны. Может, не всем нравится, что Мизукаге разрешила нукенинам вернуться обратно, так почему бы тебе не отправиться обратно в свою деревню, узнать, что стало с твоим домом, нет, дела сейчас важнее, Мизукаге-сама наверняка не упустит возможности дать нам проверку и принять нас окончательно, всё равно, семьи уже нет, дома нет, ты нужен только здесь, Хаку, в качестве орудия, это всё твоё предназначение, только поэтому ты ещё жив. Оттуда слышится детский переливчатый смех — это детская площадка. Ещё недавно они жили при Кровавом Тумане, а теперь всё изменилось. Пусть хотя бы у них будет лучшее детство. Пусть они будут нужны другим, своим родителям, близким, всем. Мы заходим в резиденцию Мизукаге. Здесь охрана АНБУ. Но они молча стоят и никак не реагируют. Они уже знают приказ. Все его знают. Забуза-сан смотрит с подозрением, но мы проходим на второй этаж. Каким было это место при Ягуре, интересно?       Мимо прошёл какой-то человек в богатом кимоно — возможно, старейшина или один из советников Мизукаге. Забуза-сан постучал в дверь. Нам разрешили войти.       — Добро пожаловать. Рада наконец увидеться с вами, — сказала Мизукаге.       Она сидела за своим столом. Шляпа лежала рядом, мантия висела на спинке кресла. Она улыбалась, но что-то в этой улыбке было не так.       — Вы хотели нас видеть… Мизукаге-сама? — спросил у неё Забуза-сан. Ему несколько непривычно.       — Как вы обживаетесь в Киригакуре? Надеюсь, никаких неприятностей не возникало в последние дни со стороны других ниндзя в виду вашего прошлого статуса?              — Непривычно видеть Туман… таким? — сказал Забуза-сан. — Полагаю, есть и те, кто недоволен вашей политикой и хотят вернуть всё к прежним устоям…       — О, конечно, такие у нас есть, — с улыбкой сказала Мизукаге. — Но мы с ними неуклонно боремся. Население нашей деревни и страны в целом должно принять тот факт, что безумствам Ягуры Каратачи пришёл конец. Я хочу очистить имя Киригакуре от позорного пятна, оставленного Ягурой, и если ради этого придётся убить кучку консервативных идиотов — то так тому и быть. Впрочем, пока я занята внутренними врагами Тумана, есть и враги внешние…       Она вытащила из стола папку и положила её перед собой. Кивнула. Забуза-сан всё понял, подошёл, открыл папку и вытащил документы.       — У меня есть миссия, которую я хочу поручить вам двоим, так как все остальные шиноби сейчас заняты…       Наша цель — устранить бизнесмена Гато, который больше года назад захватил власть в небольшой Стране Волн. Это к западу от Киригакуре. Южнее Страны Водоворотов, почти у побережья Страны Огня. Этот человек — владелец ряда транспортных компаний. Он захватил власть, потому что Страна Волн — это буферная зона между странами Огня и Воды, здесь сходятся много торговых маршрутов. Здесь идёт наркотрафик прямо в Страну Воды. Недавно арестовали крупную партию опиума. Судно принадлежало компании Гато. Многие преступные группировки втайне работают с ним ради контрабанды. Он захватил власть. Нанял наёмный сброд, который его теперь охраняет. Он — наша цель. Мизукаге-сама считает, что он слишком опасен. Поэтому нам предстоит устранить его. Это ударит по контрабанде и наркоторговле. А многие недоброжелатели госпожи Пятой наверняка могли бы в будущем попытаться заручиться поддержкой такого богатого человека. Он опасен. Опасен. Опасен.       Мы идём второй день, но я даже не знал, что нас ожидает по пути. Солнце высоко в небе. Жарко. Полдень уже прошёл, два часа дня. Ни намёка на ветер. Жарко. Волосы уже успели немного намокнуть от пота. Засохшая грязь крошится под подошвами дзори. Вчера прошёл дождь. В конце весны и начале лета здесь много дождей. На небе только несколько облаков. А там стрекочут цикады. Мы шли всю ночь и весь день вчера. Не смыкали глаз. Это уже давно вошло в привычку. Забуза-сан тренировал меня для таких переходов. А там впереди силуэт какой-то деревушки. Он размывается от зноя. Мы подходим ближе. Тишина. Только грязь крошится под ногами. Как будто печенье. Ни одного источника чакры. Но деревня рядом. Отсюда должны были почувствовать. Но ничего, пусто, только дома стоят. Забуза-сан тянется к рукояти меча. Понимает: это точно не к добру. И я тоже. Он говорит, возможно, здесь скрывается засада. Нам стоит быть начеку. Мы заходим в деревню. Везде трупы — женщины, мужчины, старики и дети. Убиты все. Полная, мёртвая тишина, и они тоже мертвы, та женщина, тот мальчик, мухи роятся над трупами, пахнет так сильно, что живот мигом скрутило, но нужно держать себя в руках, ты же шиноби, Хаку, не забывай, кто ты и кто твой учитель, но почему, почему, почему они все мертвы, кто это сделал и с такой жестокостью, здесь женщина, её одежда изрезана в области талии, они изнасиловали её, а потом убили, она смотрит как живая, но она уже неживая. Тело посерело и распухло, мухи садятся на него и откладывают личинки; тут везде пятна и лужи запёкшейся крови, а в загонах для животных никого нет — значит, грабили, значит, было это спланировано, но почему всех убили, почему с такой жестокостью, что они им сделали, это какие-то сектанты или просто безумцы, нет, это сами демоны из Преисподен вышли, нет, никаких демонов не существует, демоны все в головах сидят, и называются «идеями»; а Забуза-сан идёт впереди, тени уже начинают вытягиваться, солнце клонится к западу, Забуза-сан приказывает проверить остальные дома, похоже, это и его всё-таки тоже смогло задеть за что-то, но он не показывает, выдержка шиноби Киригакуре; здесь прилавки, на них уже гниющие фрукты и овощи, совсем стухли и осели почти бесформенной кашицей на доски, над ними кружатся мушки, а нос чувствует и чувствует этот отвратительный запах, и так блевать от него тянет, но держи, держи себя в руках, хоть губы до крови закуси, но не смей показывать слабость, ты — шиноби, Хаку; трупы, одни трупы, лачуга за лачугой, дом за домом, во дворах никого и ничего, только мёртвые, изуродованные тела, почему они сделали это всё, тут растёт дерево, а на ветку насажена отрубленная голова какого-то мужчины, и тело лежит рядом, он пытался защитить свою семью — их трупы рядом, но он не смог, никто не смог; воняет, воняет, воняет, воняет, воняет, воняет, воняет, смердит так, что никакой падальщик не захочет жрать, потому что солнце, открытый воздух, мухи, никто не похоронит, небо смотрело и ему было плевать, всегда плевать, а Забуза-сан на площади, здесь тоже дерево, к ветке примотана верёвка, а на нём тело без головы и со вспоротым животом, это был мужчина, кишки торчат наружу и касаются земли, под ним разлилась лужа.       Солнце уже начинало садиться. Всё как во сне. Чувство времени потерялось. Забуза-сан стоял рядом и смотрел на этот труп, потом повернулся ко мне. Одного взгляда ему хватило, чтобы всё понять. А мне не было смысла врать ему. Орудие не может лгать.       — Ты не должен позволять эмоциям брать над тобой верх. Мы пришли сюда не ради мести за убитых в этой деревне, Хаку.       Да, он прав, мы здесь не ради мести за этих людей, но кто убил их всех, разве это не важно? Вдруг это связано с нашей целью.       — На первом месте для нас должно стоять выполнение миссии. Остальные обстоятельства не должны мешать нам выполнить задание, будь то даже уничтоженная под корень деревня. Не стоит растрачивать свои душевные силы на это.       — Да. Вы правы, Забуза-сан. Прошу простить меня за эту слабость.       — Ничто не способно оставить столь глубокий отпечаток в сознании человека, как жестокость, которую он узрел. Это меняет твоё восприятие, — сказал Забуза-сан. — Увиденное тобой в этой деревне есть истинное воплощение того, каков на самом деле тот мир, в котором мы живём. Не забывай об этом, ибо реальность будет напоминать тебе из раза в раз. Облачись в беспристрастность, как в броню, покрой своё сердце камнем и льдом, убей всякое чувство — и чья бы то ни была жестокость не устрашит тебя отныне и впредь.       Может, будь всё иначе, я бы попытался возразить Забузе-сану, но в чём он теперь не прав. Здесь нет смысла оставаться. Эта деревня мертва. Зачем оплакивать их. Мы покинули её на закате. Всё тот же зной. Запах до сих пор стоял перед носом, но были далеко, как бы сейчас хотелось оказаться далеко от этого места, почему ты себя спрашиваешь, кто сотворил это, потому что ты уже должен знать, человек способен на такое, разве нет, недостаточно было примера отца и той деревни, они оставили умирать тебя на улице, потому что им это нравилось, они хотели, чтобы ты сдох, Хаку, а эти убили, потому что хотели так, потому что им плевать на всех и вся, вот они и убили, им это нравилось, потому сделано с таким изобретательством, они были сильны, нет, силён тот, кто защищает самое дорогое на свете, а они просто кучка рехнувшихся мразей, а может, не кто-то «они», а сами жители, маловероятно, трупы говорят об обратном, а что говорит сердце, только то, что виновника надо наказать за всё это, потому что такое наказуется только смертью, ты готов взять на себя эту ношу, скажи, отцеубийца, я не хотел смерти ему, всем им, никому, никому, никому, никому не хотел, это правда, клянусь, но те должны быть наказаны, да, потому что иначе нельзя, за все невинные жизни, за каждого убитого, сил моих больше нет. Они стоят перед глазами. Каждый из мертвецов. В небе сияют звёзды и луна. Я чувствую тяжесть в груди. Влага подступает к глазам. Чувствую, как одна слеза катится по щеке. Сил моих больше нет, нет, нет, нет. Забуза-сан сказал, что надо идти дальше. Не стоит задерживаться просто так среди пустой дороги. Не спать, ни минуты привала, продолжаем идти. Начинает светать. Этот запах чувствуется до сих пор. Закроешь глаза — и снова в той деревне. Это уже не отпустит. Оно преследует, как призрак. Сколько же крови, трупов, мух и зловония.       Тут клубится туман. Солнце начинает только вставать. Оно красное. Как кровь на том песке. Яркая, свежая. Не запеклась. Оно заливает небо этой кровью. Небо видело смерти. Оно равнодушное. Но оно красивое, оно прекрасно, что ему все эти смерти и кровь, небу всё равно, оно красивее, ему всё равно. Там в тумане видны очертания деревенских ворот, мы переходим через мост, под ним течёт ручей, на берегу ручья несколько женских тел, белая одежда окрасилась в красный, вода развевает волосы бесформенно по мелким камням на дне, эта деревня тоже мертва, здесь никого, никого не осталось. Забуза-сан кивнул и исчез в Шуншине. Снова один. Посеревшие, вздувшиеся тела, у некоторых распороты животы и внутренности торчат наружу, там лежит несколько мужских тел, им отрезали гениталии и засунули их в рты трупам, а между ног разлиты лужи крови. Я не смог уже выдержать. Насколько же это отвратительно. Меня стошнило. Этот привкус желудочного сока, такой горький. Он медленно поднимается внутри и через рот. Здесь в одном доме тело женщины. Её одежда окрасилась в бордовый. Живот округлый. Она была беременной. Они даже до такого… Боги, боги, если вы есть, почему вы допускаете даже такое, боги, боги, почему всё это пришло к такому, что здесь произошло, какой монстр мог сотворить такое с несчастной матерью, которая даже не стала матерью, она погибла, и её ребёнок тоже, даже не успев родиться, он умер с ней, умер ни за что, его вина в том, что он появился, но не появился, какое чудовище сотворило это с ними всеми, за что, за что, за что, за что, за что, почему они убили их, почему с такой жестокостью, насколько садистом нужно быть, чтобы это сделать, это не здоровый человек, это одержимый какой-то, маньяки, садисты, твари, это люди сделали, люди такое только могут, не вини духов или богов, всё люди, люди, люди в этом виноваты, такие же, как ты сам, Хаку, как Забуза-сан, это они убили, но кто, узнаешь, но смысла, потому что это были люди, нет, после этого уже не люди, последнее тварьё, вот кто, заслуживают только смерти, а ты сумеешь перешагнуть, ты убивал только в аффекте, а теперь с холодной головой отнимать жизни, ты способен на это, ради мести за эти деревни перешагну через себя, и Гато, Гато наверняка мог иметь к этому отношение, наверняка, наверняка это был он, вот одно тело в одном доме, двое мужчин, у одного нож в теле, а у другого глаза выколоты, а у первого пальцы в крови, им так было плевать, они оставили одного из них с жертвами, не похоронили, не побеспокоились, им на самих себя плевать, что о других-то говорить, убить, убить, убить их всех. Каждого.       Здесь тело висельника. Мужчина. Уже в годах. Обуви нет. Штаны потемнели от мочи. Петля туго затянута, переломила шею. Ветер колышет мёртвые волосы. А дорога идёт дальше. А он висит здесь. Это назидание или предостережение? Никто уже не знает. Не имеет значения. Нужно двигаться дальше. Не зацикливайся на мертвецах. Потому что многим ещё предстоит умереть от твоей руки. Не думай, действуй. Не щади. Милосердие — непозволительная роскошь. Да. Для таких, как эти, непозволительная вещь. Только смерть, смерть, смерть, ничего, кроме смерти. Это постоялый двор. Тут шумно. Много пьяниц. Бутылки летят прямо так. Хозяину дела нет, что ли. Забуза-сан снимет комнату. Небольшое помещение, скорее на каморку походит. Он говорит, что нужен отдых. Да, отдых. Это бы не помешало. Но пытайся уснуть — мертвецы уже здесь. Там щель в потолке. Почему такая большая — когда проводили ремонт? Они горланят даже ближе к ночи. Пьяные песни. Гато здесь ненавидят люто. Лампа тоже уже старая. Проволока скоро порвётся. Наверняка. Окна дребезжат от ветра. Утром прохладно. Небо серое — скоро дождь. Смысла-то. Он всё равно ничего не смоет. Один мальчик идёт мимо — он просит милостыню. Я отдал все гроши, которые у меня были с собой. Он улыбается. Эта улыбка стоит дороже, чем вся грязь вокруг. Я не приму этого. Я возвращаю билет. Молния в небе. С севера на юг, режет небосвод как ножом. Дождь пошёл. Сначала мелкие капельки, затем обрушился весь. Это ливень. Я на площади. Они стоят здесь. Но дождь ещё не сильный, только ветер поднялся. Там стоит эшафот. Люди стоят и смотрят. На эшафоте пятеро — двое мужчин связаны. Позади столбы с крюками и верёвками. Двое верзил и один мужчина в богатом кимоно. Он здесь главный. Но это — не Гато. Снова толчок. Это ребёнок — мальчик лет восьми в панаме. Он случайно столкнулся со мной. «Пойдём, Инари, здесь не на что смотреть», — говорит его мать мягким, надломленным голоском. Они уходят. Но другие смотрят. А тот говорит, что они пытались своровать и за это приговорены к смерти. Их поставили на колени, распороли рубахи и подвесили за ребро на столбах. Они расходятся. Дождь окончательно превратился в ливень. Холодно, хлещет по лицу, ветрено. Они двое висят. Старик ничего не понимает. От боли в беспамятстве. Другой ещё в сознании. «Скоро твои мучения кончатся», — сказал старику; хватаю его за шею и хочу сдавить, но руки трясутся, почему сейчас ничего не выходит, Хаку? Ты не убийца по своей природе, не обманывайся, Хаку, ты не убийца, хватит, я — шиноби, я могу отнимать жизни. Иногда милосердная смерть лучше, чем вот так висеть и мучаться. Сдави горло. Хруст — это подъязычная кость. Он мёртв. Свет угасает в глазах. Тот всё видел. Он говорит, что это было избавление. Он опускает голову, он смирился с этим. Он тоже мёртв. Дальше, дальше от этой площади. Отвратно здесь находиться. Кровь на эшафоте. Розовые завитки. Они мертвы. Это было милосердие, Хаку. Ты только помог им. Мучения могли идти часы, дни. Ты поступил милосердно. Уходи отсюда.       Плечам тяжело, но я ничего не несу с собой. Никого рядом нет. Никто этого не видел. Они мертвы. Уходи отсюда. Волосы мокрые от дождя. Ложатся на лицо, липнут. Вчера здесь было многолюдно. Теперь никого. Жизнь будто вымерла. Дождь шумит, круги на воде. Лужи и ручьи. Небо чёрно-серое. Ш-ш-ш, шумит и шумит. Не перестаёт. Улица здесь особенно широка. Двухэтажные дома и торговые лавочки, но все закрыты, а там особняк за высоким металлическим забором. Он выстроен в традиционном стиле, но забор нет. Там караулка. В ней горит свет. Я подхожу ближе и, даже несмотря на дождь, слышу, как внутри играет музыка и кричат пьяные голоса, знать даже не хочу, какая вакханалия там происходит. А пока простой люд сводит концы с концами, вынужденно идёт на воровство, они запираются там, пируют, убивают, насилуют и грабят как ни в чём не бывало. У них не было причин убивать. Это бессмыслица. Нет смысла. Ничто. Убили ради ничего. А тут трое человек — мужчина и двое детей. Мальчик и девочка. Я случайно столкнулся с мужчиной. Извинился перед ним. Правая сторона лица покрыта шрамами. Левый глаз почему-то закрыт. Девочка с красными волосами так странно посмотрела на меня, потом отвернулась. У мальчика блондинистые волосы. Полосы на щеках. Странная компания. Они не местные, точно. Нужно идти отсюда. Тем же маршрутом иду обратно, выхожу на набережную. Здесь причалы, пахнет рыбой и солью. Людей немного, но они есть. Там одна проститутка зазывает клиентов; трое пьяниц выходят из кабака. На причалах матросы, владельцы судов.       — Это куда ты в таком виде собрался, юноша? — слышу голос. Он обращается ко мне. Это уже престарелый мужчина лет пятидесяти. Он в дождевике, на голове каса, сидит на причале с удочкой в руках. Рядом с ним мужчина моложе — лет тридцати. Тоже в дождевом плаще, касе и с удочкой в руках. — Не местный, что ли?       — Точно так, господин.       — Это сразу видно, — проговорил молодой. — У нас тут все знают, май — месяц постоянных дождей. Как же там было-то? «Люблю грозу в начале мая…» В общем, прежде чем соваться на улицу, лучше прихватить с собой зонт или дождевик.       Никогда не слышал этих строк и вряд ли знаю, откуда они взяты.       — Благодарю за совет, — сказал я. — В следующий раз — обязательно учту.       — Ты, верно, с площади, а? — спрашивает старший.       — Да, с площади. — Видимо, он заметил меня раньше.       — Оно и видно, — сказал. — Нездешним в новинку весь этот мрак. А мы уже год в нём варимся. — И говорит так спокойно, будто ему плевать на этот ужас.       — Как всё это произошло? — Мне стало интересно; действительно, как Гато удалось захватить власть и где Даймё?       — Будь неладен наш последний Даймё, — с вздохом говорит молодой. — Уж не в обиду ему, человек он был достойный, — этого не отнять, да только сыновей своих воспитать не сумел.       — А может это ему как наказание, — говорит старший.       — Тогда уж как наказание всей нашей стране, — отвечает молодой. — В общем, наследовать власть должен был старший сын, как это заведено у всех этих особ голубых или каких там кровей? Да не суть, в общем. Вот только старший в нашей стране прослыл известным пьяницей и тупицей. А младший был человеком тихим, замкнутым и задумчивым, но, несмотря на это, младшего в народе любили. Он на свои деньги построил несколько школ в деревнях, руководил строительством нескольких дамб от паводков. Если тайфун надвигается — не миновать паводков. Младшего любили, но наследовать должен был старший. — Он замолчал, видимо, задумался над чем-то.       — И младший решил взять власть в свои руки? — спрашиваю.       — Тут умником не нужно быть, чтобы понять — всё шло к усобице между братьями, — сказал старик. — Младшего поддерживал народ, а старшего — видные придворные деятели. Вопрос только был: когда и кто решит действовать первым?       — И что случилось?       — Первым действовать решил младший, — сказал молодой мужчина. — Решил, значит, младший обратиться за помощью к видному богачу и владельцу ряда судоходных компаний в нашем регионе — Гато. Ещё бы: огромные деньги и твёрдая деловая решимость сразу впечатлили младшего. Да только обманом всё это было. Он даже не подозревал, какой кошмар уготовил нам всем этим решением. Младший не учёл те слухи, которые ходят вокруг личности Гато, — якобы связан он с преступным миром; что через его компании разные преступные группировки контрабандой занимаются. Даже о работорговле как-то говорили. А в криминальном мире только один способ работы действенен: насилие. Гато-то помог избавиться от старшего брата, но своими методами: его головорезы ворвались среди ночи в особняк, перебили всю охрану и убили всю семью. Старшего они повесили под стропилами, вспороли ему живот, его жене вырезали из чрева младенца, а она была уже на седьмом месяце, над его дочерью и сыном надругались, потом выбросили из окна.       Я почувствовал, как холодок обдал мою спину — но вовсе не от дождя, а от таких подробностей. В груди снова появилась тяжесть, и дышать стало чуть тяжелее.       — Младший, когда узнал об этом, конечно, попытался привлечь Гато к ответственности, — продолжил он. — Только это не имело смысла. Прихвостни Гато схватили последнего сына нашего почившего даймё, продержали его несколько дней в темнице, а потом вывели на главную площадь и казнили прилюдно. Ему руки и ноги привязали к лошадям, а тех потом как пришпорили, вот они и разорвали его на части.       — Как оно там называлось? Третьевание? — сказал старый. — Или четверение? Чёрт уже вспомнишь.       — Четвертование, — поправил молодой.       — Оно самое, четвертование. Жуткая казнь. Насколько ненавидеть людей надо, чтобы додуматься до такого?       — Скажи это тому, кто в принципе догадался проводить смертные казни.       — Это уж верно. Нельзя так с людьми. Мука какая страшная в душе творится, наверное, когда понимаешь — вот пройдёт минута, и тебя уж нет. А о посмертии ничего толком неизвестно, тем оно и страшит так.       — Уж ты бы, — сказал молодой. — Сам-то как горячо поддерживал казнь в отношении того людоеда, который свою падчерицу съел.       — А ты разделяй: есть люди, которые не заслуживают такой страшной и мучительной кары, а есть такие, как тот. Бедную девочку убил. Больно на душе становится, когда такие старики, как мы, живём, учить пытаемся, а толку-то, если остальные себя хуже животных ведут. Так что казнь оправдана. Трижды бы воскресить ублюдка и трижды прикончить — за каждую отнятую жизнь. Но посмертие хотя бы что надо — гниёт в канаве, на корм мухам и крысам. Хотя и четвертование тоже бы подошло. Да, мука страшная на душе, но, каким бы я сейчас жестоким ни казался тебе, я полагаю, что за убийство ребёнка положена смертная казнь. А за убийство и людоедство — тем более.       Слышать даже не хочется подробности истории про этого каннибала. Думаю, он заслуживал смерти в любом случае. Но да, это действительно оно — особо мучительный способ смертной казни, когда тело живого человека делят на четыре и более части. Людоеду бы тоже подошло, — сказал этот старый господин. Откуда у людей столько фантазии на способы убийства друг друга?       — Благодарю за этот… «рассказ», — говорю и ухожу. Они что-то сказали вслед, но я уже не слышал.       Это же до чего могут дойти амбиции одного человека, вроде бы изначально благородное стремление взять власть ради своего любимого народа, потому что страна была бы обречена со старшим сыном во главе, но всё вышло только намного хуже. Род правящей династии прерван, а страной уже больше года управляет Гато со своей сворой ублюдков. Всё должно закончиться. Теперь точно. На сегодня пока что достаточно. Смерть настигнет его. Обязательно. Только как всё это будет. Мне кажется, это проверка. Может быть, Забуза-сан хочет проверить меня. Это за честь. Дождь к этому времени уже закончился. Снова здесь. В зале висит табачный смог. Пахнет перегаром и жарким с табаком. Некоторые тянут руки ко мне — принимают за девушку. Не обращаю внимания, поднимаюсь на второй этаж. Забуза-сан здесь. Он под хэнге. Его личность может быть здесь известна, он же один из мечников Тумана. А моя — нет. Я рассказал ему всё, что узнал сегодня. Теперь осталось только попасть вовнутрь. Чтобы понимать примерно, с чем имеем дело. Тот мужчина на площади, в богатом кимоно и двумя верзилами-палачами, может быть первой ступенью. Начнём с него. Выследить и выпытать всё, что он знает.       Теперь ребёнок. Мальчишка лет шестнадцати. Немногим старше меня. Он пытался украсть немного еды для своей сестры. Его участь такая же, как у тех двух. Они мертвы со вчерашнего дня. Те двое, верзилы, зашивают их тела в мешки и сбрасывают в море. Мужчина в кимоно стоит на эшафоте и молча смотрит. Мальчик дрожит от страха. Они берут его, вспарывают рубаху. Его сестра подбегает к эшафоту, но взрослые не дают ей прорваться дальше. Она кричит, она умоляет отпустить её брата. Но им плевать. «Твой брат нарушил закон и будет наказан по всей строгости», — говорит он. Они называют его «распорядителем». Теперь понятно. Но много нужно выяснить. Крюк вонзают. Мальчик кричит от боли, его сестра в слезах тоже. А они стоят и смотрят. Но я вижу злобу в этих взглядах. Рано или поздно она выплеснется. Это должно будет произойти. Кровь медленно течёт. Капает. Стекает по доскам. Вчера стекала также. Сколько жизней оборвалось на этом эшафоте? Он висит, лицо искажено от боли, взгляд растерян. Нет. С этим пора заканчивать. Они уходят. Отлично. Толпа расступается перед ними, смотрят с презрением. Как будто готовы сейчас разодрать их в клочья, но не делают. Эти свернули за угол. Тут безлюдный переулок. Свидетелей рядом нет. Быстро действовать нужно. Чтобы не успели забить тревогу. Тень от козырька — отличное укрытие. Тут кусок черепицы. Это подойдёт для отвлечения. Вжимаюсь пальцами, надламываю и отпускаю. Черепица с громким треском разбивается о брусчатку. Они поворачиваются одновременно, и это — лучший момент для удара. Один лёгкий прыжок, удар, и все трое лежат без чувств. Оттаскиваю одного за другим в укромный угол, чтобы случайный свидетель ничего не обнаружил. Включаю микронаушник, сообщить бы надо Забузе-сану, что можно готовить допрос. Он поручил это мне. Мы выбрали заброшенную скотобойню. Здесь отличная шумоизоляция. Самое то для задуманного. Он поручил вести мне пытку, но до этого показал, как избавиться от трупов на примере тех двух громил. Их тела уже вверх ногами, кровь вытекает из распоротой глотки. А этот висит нормально. Он нужен живым. Пока что нужен. Быстро привожу его в чувства и начинаю допрос.       С собой обязательно плащ, фартук и набор хирургических инструментов. Мрачная ирония: они предназначены, чтобы спасать жизнь, а не калечить её. «Ты кто ещё такой?» спрашивает. Видно, что скрывает волнение, не хочет терять самообладания, а ему: «Никто». У меня на лице маска. Видны только глаза. Но по голосу он наверняка понял, кто я. «Ах, вот оно что, говорит, неужто они нашли деньги на то, чтобы нанять ниндзя одной из Великих стран?» и говорит так, с издёвкой, как будто он полностью контролирует ситуацию. А я ему и говорю, что сейчас это уже неважно. Он пытается запугать меня именем Гато. Я молча разворачиваю набор — что же из этого следует выбрать — скальпели, ножи, зажимы, пинцеты и пилы. Кажется, вот — пила для костей из нержавеющей стали. Такая с костью таза справится, что про обычную плоть говорить. Распарываю кимоно, чтобы было удобнее. Он дрожит, хоть и пытается скрыть. Свеча едва трепыхается. Его дружки висят рядом. Остатки крови капля за каплей покидают мёртвые тела. Кап-кап, кап-кап. Ему страшно. Свечка дрожит. Освещает небольшой кусочек в этом помещении. Забуза-сан в темноте. Молча наблюдает за всем со стороны. Это проверка. Экзамен. Он учил меня этому. Теперь пришло время практики и время проверки. Сперва надавить: «Уйдёшь ли ты целым или нет — зависит лишь от тебя. Твои подручные не стали отвечать на поставленные вопросы. И посмотри, к чему это привело их», а он смотрит на них, но сперва не пугается. Тогда время приступать к главному. Подношу лезвие пилы к его рукам. Отрежу сначала бицепс. Рука чуть вздрагивает от прикосновения зубьев. Острые. Набираюсь воздуха в лёгкие, на медленном выдохе начинаю пилить. Кровь сразу брызжет во все стороны. Он начинает вопить от боли, но его никто не услышит. Кричит, дёргается, пытается вырваться. Это бессмысленно. Я хочу донести это до него. Ему плевать. Даже матами кроет. Выбора нет. Продолжаю пытку. «Кем ты работаешь у Гато?», а он всё равно отмалчивается. Тогда ещё метод. Показываю ему: «Этот древний способ пытки и казни называется на одном из старых диалектов «лин-чи». Дословно это можно перевести как «смерть от тысячи порезов». А теперь взгляни на это», показываю ему кусочек опиума, спрашиваю, знает, что это, а он отрицает, «Это опиум — наркотик, известный ещё с незапамятных времён. Изначально его использовали как сильное болеутоляющее средство, однако он быстро вызывал наркотическую зависимость, поэтому от него пришлось отказаться в пользу более качественных препаратов. Эта дрянь, которую я держу в своей руке, — из недавно арестованной партии опиума, которую тайком пытались провезти на территорию Страны Воды. И, думаю, тебе не сложно догадаться, какой компании принадлежит судно, пытавшееся доставить эту мерзость в Киригакуре». А он мне: «Я не имею к этому никакого отношения!»       Да, не имеешь, но ты всё равно виновен во многом, тот старик, тот мужчина, а сегодня этот мальчик, ты убил слишком много невинных, чтобы так просто продолжать жить. Всё же он раскололся. Он распорядитель у Гато. Головорезов около сотни, шиноби среди них нет. Что ж, это хорошо. Отлично. Только на руку. Он просит пощады, но этого не будет. Он надеялся на другое. Лишаю чувств, подвешиваю вниз головой, перерезать шею и спустить кровь. Забуза-сан по достоинству оценил проведённую пытку. И всё же… мерзко, язык сухой, Забуза-сан говорит, что первое осмысленное по-настоящему убийство всегда изматывает психику. Он говорит, что нужен отдых. Да, это бы не помешало. Но сначала трупы и кровь. Нужно избавиться от улик. Расчленить тела и выбросить на дно какого-нибудь болота, где никто не найдёт эти останки. Сразу после этого обратно в гостиницу, переодеваюсь и на прогулку. Розовая юката, волосы расплетены — пожалуй, сейчас я действительно больше на девушку похожу, чем на парня. Тут есть мороженое. Но во рту до сих пор сухость. Он умолял, да, крови много, сходил под себя, организм уже не справлялся, не было в этом ничего такого, Забуза-сан одобрил, это главное, да, да, да, главное. Да. Это старый парк. Здесь никого. Аллея уже растрескалась, её брусчатка. Высокие деревья и травы. Тут тихо, спокойно, одиноко. Я же поступил правильно, я избавил мир от плохих людей. Жарко. Хочется распахнуть юкату, и тут же становится холодно. Чувствую пот. Лихорадка, озноб. Само тело противится. Не могу уже. Небо над головой. Как тихо и спокойно, так спокойно, умиротворённо и свежо, не то, что когда мы с Забузой-саном шли через эти деревни; не то, что когда мне пришлось бежать; совсем не так, как я расчленял тела прихвостней Гато на части. Сколько же крови… Всё вовсе не так, как ползут облака по этому прекрасному небу. Всё это — сплошная мерзость. Всё, кроме этого неба. Оно безразлично, но оно красиво. Теперь мороженое. Пока не растаяло, холодное, вкус наконец-то вернулся и ушла сухость в полости рта. Сюда кто-то идёт. Это ребёнок. Тот мальчик, которого я встретил два дня назад. Но одет он теперь по-другому — на ногах белые хакама и чёрные дзори вместо обычных сандалий. Он, кажется, чем-то взволнован или обижен. Лицо хмурое, брови сдвинуты. Он садится рядом, насупившись, руки на груди, будто хочет выглядеть взрослее. Не говорит ни слова. Ему нет до меня дела. И всё же он кажется интересным собеседником. Я вижу по глазам. Он далеко не самый обычный ребёнок. Его что-то гложет изнутри.       — Прекрасный сегодня день… Не находишь?       Он поворачивается ко мне. Ничего не говорит. Вроде как даже удивлён, что я с ним заговорил.       — Да… Просто прелестный, чёрт возьми! Лучше не бывает, ттэбайо!       — Эй, эй, право, не стоит же так кричать… У всех бывают тяжёлые дни, но в момент, когда на сердце тяжесть, лучше всего найти понимающего собеседника. Я вижу, тебя что-то гложет. Поделись своими чувствами, если это тебя не затруднит…       — С чего бы вам, сестрица, вдруг помогать мне, даттэбайо! Мы ведь совершенно незнакомые друг другу люди!       Что ещё за «даттэбайо»? Совершенно бессмысленное слово. Это у него привычка говорить так?       — Но разве это мешает мне просто поговорить с тобой? — отвечаю. — Мне просто не с кем поговорить. Но что-то мне подсказывает, что ты весьма интересный собеседник. Думаю, и тебе нужно выговориться. У меня многое накипело на душе за это время, как и у тебя, полагаю… Со взрослыми я не вижу смысла особо о чём-то говорить, со сверстником язык найти всегда легче. Меня порой удивляет, насколько даже взрослые могут быть равнодушными не только друг к другу, но даже к детям. А как считаешь ты?       — Пофигизм — это, конечно, ни фига не круто, особенно когда окружающие заставляют тебя чувствовать себя одиноким, но я вообще здесь не поэтому, ттэбайо. А всё из-за того, что я не могу поладить со своей младшей сестрицей. Я поругался с ней, и притом очень сильно. Мне кажется, она меня теперь вообще видеть не хочет. Конечно, мы и раньше иногда не ладили, но в этот раз… Ай! Да чего я тут распинаюсь перед вами! Это бессмысленно!       — Совсем нет… — замолкаю, нужно всё немного обдумать. — Конечно, я не смогу до конца понять твои чувства, потому что я был единственным ребёнком в семье, но, думаю, разногласия между братьями и сёстрами не редкое явление. Может, вы и повздорили, но вы брат и сестра, и вы обязательно придёте к примирению…       — Дело вовсе не в этом, ттэбайо! Мы повздорили не по какой-то фигне, а по… В общем, по очень и очень серьёзному поводу, да. Теперь весь день просто испорчен, а сколько ни пытайся убедить её в обратном — не поможет. Мы оба с ней просто упёртые бараны, не отступающие от своих идей, даттэбайо. И как её переубедить, если я даже не знаю толком, какой была её жизнь, потому что дал себе обещание о том, что не буду затрагивать её прошлое, пока она сама не позволит этого…       — Хм… Может, вы и не ладите из-за разногласий, но если ты действительно прав, время это только докажет. Нужно познавать что-то новое, смотреть под другим углом и взглядом, чтобы стать умным и мудрым человеком. Уверен, твоя сестра поймёт это. Сейчас или со временем — не важно, но вы придёте к компромиссу…       — Круто сказано, сестрица! Говорите так же заумно, почти как мой сэнсэй!       Это я-то «сестрица»? Да, впрочем, чему мне удивляться, если природа наградила такой внешностью. Должно быть, сэнсэй — это тот мужчина со шрамами на лице, а сестра, с которой он разругался — девочка с красными волосами. Интересно, кто они и зачем прибыли сюда?       — Я думаю, если ты действительно прав, ты сумеешь доказать свою правоту сестре… — сказал ему. Я встал, выбросил упаковку и начал уже уходить, но остановился. Всё-таки следовал внести немного ясности. — И, к слову, — поворачиваюсь к нему, он сидит на скамейке и качает ногами, отчего хакама так причудливо трепыхаются, — я, вообще-то, парень.       Он ничего не говорит, только смотрит удивлённо, а я ухожу. Теперь ещё одна цель на сегодня — особняк Гато.       Когда вышел из парка, небо снова затягивало грозовыми тучами. Тот мужчина был прав — в мае лучше не соваться за дверь без дождевика или зонта. Уже слышался отдалённый гром. В воздухе висела пыль и запах надвигающейся стихии — такое особенно часто ощущается перед долгими грозами. Наверное, лить будет всю ночь. Но хотя бы наконец немного похолодало после долгого зноя. Я проходил мимо площади — тот юноша был ещё жив. Но едва ли он уже хоть что-то осознавал. Прохожие шли мимо, им будто было плевать на него. Неужели всё дошло до того, что им уже плевать на страдания невинного ребёнка? Снести бы этот эшафот. Надеяться, что однажды они откроют глаза и сделают это. Задерживаться нельзя, иду дальше. Переулок за переулком, и снова я стою у этого злосчастного особняка. В сторожке двое. Они охраняют ворота. Изнутри слышится гам. Очередная пирушка и попойка. Шум усиливается, в особняке что-то происходит. А затем на улицу из двери вываливается тело одного мужчины. Тут же толпа головорезов всей кучей выливается, как запруду прорвало. Они окружают его кольцом. Начинается драка с другим головорезом. У него розочка в руке. Они колотят друг друга, кусают, совсем как зверьё. А эти стоят вокруг, толпятся, орут. Даже не думают растаскивать. Они быстрее друг друга замочат, чем я сделаю это, когда настанет время.       Драка закончилась быстро — одному пробили артерию, а другому выкололи глаза. Оба умерли в грязи, будучи пьяными в хлам. Их товарищи так и оставили лежать на улице. Караульные сразу вышли, потащили два трупа куда-то в сторону, а на песке остались только выбитые зубы и капли крови. Это мой шанс. Пока их нет, я быстро прошмыгнул внутрь строения. Здесь весьма темно, но впереди слышится музыка и громкие оры орущих и рыгающих наёмников. Пирушка в самом разгаре. Сёдзи в некоторые комнаты открыты — там видно наёмников. Они лежат на татами с проститутками, пьют сакэ или сношаются, не стесняясь других. Иду дальше. Вот мимо прошла молодая девушка лет двадцати. Она случайно толкнула меня, не заметила, пока шла. Закрывает свою наготу остатками одежды, а на теле видны следы побоев, нос разбит. Запах спиртного усиливается. Очередной поворот в этом запутанном лабиринте коридоров и комнат пройден, вот и главный зал передо мной. Вдоль стен расставлены дубовые столы и скамьи, за которыми сидят головорезы. В отдельной нише — музыканты. У многих головорезов на ногах сидят проститутки. Официантки пугливо разносят еду. Один пытается перекричать другого со своим тостом. Они больше на свору диких животных похожи, чем на людей. И тут новая драка — те двое высокорослых мужика. Один с гладко выбритой головой, а другой с самурайской стрижкой и татуировками. Они начинают бить друг друга, но самурай выигрывает. Толпа тут же кричит его имя: «Вараджи! Вараджи!» Они даже есть перестали, чтобы поддержать его. А он садится на грудь оппоненту, бьёт его в лицо, а потом достаёт нож и начинает срезать скальп. Они только громче начинают кричать его имя. Им это нравится. Я вижу, как кровь уже начинает окроплять пол. Они скандируют его имя. Он срывает скальп, встаёт и трясёт им. Будто это трофей. Они кричат, им нравится. Это только раззадорило. Но не всем нравится. Отдельно от всех сидит мужчина лет пятидесяти с тёмно-русыми волосами и тонкими усами, в деловом костюме, который сильно отличается от одежды остальных. Это и есть Гато. Хочется прямо сейчас набросится и разорвать его в клочья, но нужно ждать. К нему подходит самурай. Они о чём-то перешёптываются, затем уходят, а я за ними.       Так мы узнали о том, что некто, уже прозванный «Мясником» в народе, убил сегодня двух головорезов за то, что они изнасиловали и убили какую-то молоденькую проститутку прям посреди бела дня. Свидетели говорили, что это была девчонка лет двенадцати, с красными волосами. Значит… и тот мальчик в парке тоже? Они со своей сестрой и наставником — шиноби другой деревни? Тогда стоит рассмотреть вариант союза. Нет, Забуза-сан против такого решения. Он сказал, что убийство было в состоянии аффекта, что генин плохо подготовлен, раз не сумел сделать всё без шума. Аффект. Да, я понимаю. Тело уже само не слушается. Всё как в тумане или после тяжёлого сна. Тогда другой вариант. Мизукаге послала нам небольшую подмогу — Гозу и Мейзу, братьев-близнецов. Я видел их в Тумане, кажется, незадолго до того, как мы с Забузой-саном отправились на миссию. Они могут пригодиться. Только надо решить, как нам обезвредить всю эту свору ублюдков. Подошёл бы сильный яд, но какой же именно. Я вижу картину над кроватью. Раньше я не обращал внимания, но теперь вижу — там изображён иглобрюх. Это именно то, что нам надо. В этой рыбе содержится смертельная концентрация тетродотоксина. Если вовремя не оказать хорошую помощь — наступает медленная и мучительная смерть. Это именно то, что нам нужно. Но нужно теперь действовать быстрее, потому что действия Мясника спровоцировали Гато на ответные меры. Он сказал, что нужно изловить хоть кого-то…       …Что бы это могло значить? Я вышел на улицу — солнце уже взошло, температура растёт. Мне удалось позавтракать в относительной тишине — большинство посетителей после ночной пьянки ушли по домам, осталось только пару человек. Забуза-сан, Гозу и Мейзу наверняка заняты тем, что ищут подходящий способ разжиться парой иглобрюхов. И всё же что-то тут не так. Гато ведь ни перед чем не остановится, чтобы запугать жителей страны и не позволить сместить свою власть. Я вижу, как люди почему-то торопятся в сторону главной площади. Что-то да и начинает происходить. Не к добру всё это, точно не к добру, чувствует моё сердце.       — Хаку-сан? — по рации вызывает Гозу.       — Да?              — Мы нашли подходящие экземпляры рыбы. Но лучше осуществить всё в короткие сроки.       — Запечатайте и доставьте в номер, — даю указание.       — Вижу крупное скопление гражданских. Направляются в сторону главной площади, — вдруг говорит Мейзу. Похоже, ему отведена роль наблюдателя.       Что-то точно намечается. Гато сделал ответный ход. Теперь на площадь. С брусчатки на крышу дома в один прыжок. Ветер бьёт навстречу, в лицо, развевает волосы. Сердце стучит в голове, тук-тук, у меня плохое предчувствие. Я вижу впереди Гозу и Мейзу — они сидят у края крыши одного из домов, перескакиваю на неё, подхожу и теперь вижу, что здесь творится. Толпа простых жителей и головорезов. Они убивают друг друга. Слышны крики. Там мужчине отрубили руку, той женщине проломили череп. Я вижу, как одного полоснули ножом по горлу. Кровь во все стороны. Он падает им под ноги. Они бегут прямо по телу. Кровавых следов только больше. Плотным кольцом вокруг Гато. Не дают попасть. Режут друг друга как в помешательстве. Бесовщина чистая. А люди кричат, хотят смертей, а там подростки, они на виселицах, они умерли из-за Мясника, за её убийства. Девочка внешне даже немного похожа. Им плевать, кто виноват. Ради страха убьют любого. Нет, страх обратился в гнев. Теперь кровопролитие. Точка кипения. Смерти, смерти, смерти. Там кровь. Почему ты сделал это, папа, ты ублюдок, который убил своих же родителей, а ведь и твоя часть вины тоже есть в этом, потому что ты убил распорядителя и двух других. Да, Хаку. Ты тоже виновен в этом.