Мой наставник — Учиха Обито

      Разговор на улице — Об эмпатии и сопереживании — Мысли о прошлом — Дом — Бодрствующая мать — Всю ночь за работой — Рисунки — Предрассветная Коноха — Нужный дом — Доктор Урасава — Просьба о помощи — Внутренний ландшафт — Заключение Джуничи       Он остановился в исступлении, когда едва различимый, ласковый ночной ветерок коснулся его лица и волос. Карие глаза равнодушным взглядом прожигали сгущающийся сумрак ночи, и он чувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось. В беспристрастном свете умирающего солнца он так и смотрел во тьму, словно во мраке близящейся ночи скрывались ответы на его вопросы, но единственным ответом служила лишь пустота. Слух его утопал в безмолвии, рухнувшем лишь когда напарники прошли мимо него. С абсолютным равнодушием он поднял глаза и взглянул на них — Саске медленно шёл по улице, одной рукой приобняв Киёми за плечо, потупив глаза в землю. Сестра уже не плакала, но опустошённый взгляд и широко распахнутые веки выдавали все её переживания.       Джуничи равнодушно пожал плечами, хмыкнул и отвернулся — перед ним расстилался безлюдный переулок, залитый мертвенно-бледным светом уличных фонарей. И он так и стоял на месте, неподвижно, как истукан, безучастно вглядываясь во тьму, пытаясь понять те странные и неопределённые чувства, заполнившие его душу. Он обернулся назад, когда чья-то высокая тень закрыла его от света одинокого фонаря, висевшего над входом в ресторан.       — Ты спокойно воспринял то, что случилось с жертвами, — наставник говорил сухо, не сводя глаз с удаляющихся Саске и Киёми. — Разве тебя это не тронуло?       — А должно? — Какаши посмотрел на мальчика, но в его глазах не было ни капли сочувствия или сострадания. Он стоял, засунув руки в карманы, и говорил холодно и равнодушно. — Какая разница, как человек умирает? Насильственная или естественная смерть — это всё равно финал для каждого.       — Неужели ты в действительности не осознаёшь ценности человеческой жизни? — с нажимом спросил Хатаке. Он сложил руки на груди, ожидая ответа, и мысленно проводя контраст между тем улыбчивым и любознательным мальчишкой, каким он его узнал в первую тренировку, и тем, кто сейчас стоял перед ним. Что же могло произойти в разуме мальчика, чтобы измениться столь радикально в одно мгновение? — Неужели тебе действительно наплевать на жизни таких же детей, как и ты? Тебе всё равно на слёзы их родителей? Тебе всё равно на то, что они больше никогда не увидят своих детей? На то, что ты жив и здоров, можешь мечтать, а их мечты и надежды теперь навсегда похоронены?       — Ценность человеческой жизни несущественна и определяется лишь степенью полезности умений самого человека. Ну сдохли и сдохли, мне что, ныть теперь из-за этого? — равнодушно ответил он своему наставнику. Ивасаки слегка наклонил голову набок, губы расплылись в бесстрастной, почти механичной усмешке. Пусть он и не видел лица наставника, но он уже всё прекрасно понимал. — И уж вы-то, Какаши-сэнсэй, должны знать, насколько ничтожна в действительности эта самая цена; с какой лёгкостью можете сдохнуть вы саами, могу сдохнуть я, могут сдохнут все вокруг — нашёлся бы только способ. Вы задумываетесь об этой цене, когда режете глотку очередному противнику на миссии? Вам снятся убитые вами люди, или их лица, жизни, семьи для вас ничего не значат? Скольких вы убили? Десятки? Может, сотни? Или тысячи? Верно, вы давно сбились со счёта. Понятия «шиноби» и «убийство» почти что синонимичны друг другу. Вся разница в том, что для нас убийство — часть работы, а для типов, подобных ему, — один из способов почувствовать превосходство и власть. Они — полноценные хозяева своей жизни, потому что им наплевать на мораль, эмпатию и прочую бесполезную чепуху…       Его голос, до того бывший любознательным, с неким задором и легкомысленностью, теперь мало чем напоминал себя прежнего. Внешне он не изменился — всё те же колючие каштановые волосы, те же большие карие глаза, но теперь они были другими — источавшими хладнокровие и выражавшими нигилистическое равнодушие к окружающим. Какаши знал, что цель их миссии и сами её обстоятельства скажутся на психике генинов, но чтобы в одно мгновение мог произойти столь резкий психологический слом… Неужели было нечто в его ученике такое, о чём ни он, ни Третий, ни кто-либо ещё не знал до сего момента.       — …эмпатия же в нашем деле — только балласт и помеха. Она будет мешать, как, впрочем, и рамки любой морали. Человека должны вести лишь его принципы, продиктованные им самим и его желаниями. А сострадание, милосердие и эмпатия — это отрава. Шиноби должен уметь «отключать» её в нужный момент, а лучше и вовсе быть лишённым этой бесполезной штуки… — презрительно процедил Джуничи сквозь зубы. Какаши ничего не ответил ему, и Джуничи развернулся и зашагал прочь — в объятия сгустившегося мрака…       Теперь его окружало странное безмолвие; собственные шаги в холодном ночном воздухе отдавались гулким эхом в ушах. Пронзительным отзвуком, идущим из не столь далёкого прошлого, взывающим к дремлющим демонам и растворяющимся в холодной пустоте равнодушия и апатичности. Взгляд — остекленевший и будто бы застывший, как у мертвеца, неотрывно смотрел в землю под ногами, а в душе восставало непреодолимое чувство. И всё взывало к жажде — он ощущал это всем нутром. Чувства и самые тёмные переживания, запертые в глубинах души с тех самых пор, когда он узнал истину о своём происхождении, истину, которая потрясла его до глубин души и словно пробудила в нём нечто тёмное и архаичное, как сама жестокость, с которой суждено было ему столкнуться. Шесть лет минуло с той поры, как он впервые ощутил жажду, но сумел тогда совладать с ней и запереть так глубоко, насколько только мог. Подавить её и влиться в общество.       Джуничи знал — он не из этих мест, и Коноха никогда не была ему родным домом. Его родная деревня лежит далеко к северу от Скрытого Листа — посреди непроходимых чащоб и девственных болот — в краях, где мало кто решит поселиться. И как в подобной дыре могла родиться его мать и он сам? Люди там устроены иным образом, нежели те, что живут в Конохе. Суеверные и богобоязненные, жестокие и скрытные, ограниченные едва ли не первобытными представлениями о природе добра и зла, морали и самых тёмных человеческих желаний. И он узнал об этом, едва ему исполнилось шесть лет — когда прошлое его матери вновь настигло саму Асэми и её ребёнка. Когда произошёл первый слом и проснулась жажда, словно заложенная в самой его крови.       Он чувствовал, как где-то в глубинах души извивается чудовище, подобно потревоженной змее, и готовится наброситься на первую попавшуюся жертву. Но Джуничи ухмыльнулся — нет, время ещё не пришло. Он утолит свою жажду сполна лишь когда придёт тот самый момент, пока же стоило ждать, строить догадки и предположения. В конце концов, все эти убийства совершает один человек, и рано или поздно он совершит ошибку. И нужно было только ухватиться за один единственный крючок, ведущий к личности убийцы…       Когда он пришёл, дома ещё горел свет. На улице давно не было ни единой души, ни следа чьего-либо присутствия. Холодный ветер свободно гулял по опустевшим улицам, гнал опавшие листья и пел заунывную песнь в кронах деревьев. Путь его лежал через небольшой лесопарк — он присел на лавочку, чтобы немного передохнуть. Сегодняшний день вымотал его физически, но не морально. Джуничи чувствовал, будто внутри него настоящий гейзер, бьющий энергией. Казалось, будто одним лишь мановением руки он может свернуть горы и перекроить ландшафт по своему усмотрению. Стоит лишь захотеть, стоит только отдаться в руки едва преодолимому влечению, и весь мир окажется у его ног. Он вперил взгляд в унылый сумрак — впереди, кажется, простиралось небольшое озерцо. В растревоженной ветром воде отражалось безлунное, чёрное как смола звёздное небо, и этот незыблемый мрак в небесах, накрывающий мир словно гигантский колпак, чей вид даровал некое умиротворение. Бледный метеор расчертил небо над Конохой, а затем беззвучно растворился в пространстве, и Джуничи, насладившись безмолвием, продолжил идти.       Вот и знакомая дверь. Он не стал стучать, так как знал, что Асэми ещё не спит — обычно она до позднего времени не ложилась спать и готовилась к предстоящему дню. Не только готовила еду и убиралась, но и к своей работе. Джуничи помнил, как в детстве ей приходилось разрываться между работой и родительским долгом. Она часто оставляла его у соседей — пожилой супружеской пары, живущей в квартире по соседству, или у нянек, пока, наконец, не смогла накопить достаточно денег, чтобы содержать себя и сына какое-то время без нужды в заработке. Он тихо зашёл в прихожую, снял сандалии и прошёл на кухню — Асэми сидела за столом с включенной настольной лампой и заполняла кипу бумаг. На нос были надвинуты очки в прямоугольной оправе, расплетённые волосы, переливающиеся мягкими оранжевыми тонами, едва шевелились от лёгкого ветра, проникавшего через открытое окно. Асэми отложила в сторону принадлежности для письма и внимательно посмотрела на сына. Что-то в его расслабленном, скорее даже равнодушном и апатичном виде заставило Асэми насторожиться.       — Что-то случилось, сынок? Всё хорошо? — в прекрасных карих глазах на краткий миг вспыхнуло беспокойство. Она медленно поднялась со стула, затем сняла очки и подошла ближе.       — Всё в порядке, мама. Просто сегодня был трудный день, — Джуничи обнял её, глаза его заискрились от притворного счастья. — Представляешь! Послезавтра мы с Какаши-сэнсэем всей командой отправляемся на миссию в Карусиму!       — В столицу? Рада слышать это, — Асэми ласково потрепала его по макушке, а затем взглянула в глаза с мнимой суровостью. — А теперь живо спать, тебе нужно набираться сил перед предстоящим заданием, — сказала она наигранно-строгим голосом.       Когда все водные процедуры были завершены, он пришёл в свою комнату. Джуничи сел на краю кровати, свесив ноги вниз, и внимательным взглядом прошёлся по полкам, заставленным книгами. Помня шуточный наказ матери и убеждённость в том, что необходимо получать ровно восемь часов сна, Джуничи, тем не менее, отчётливо понимал, что этой ночью уснуть он точно не сможет. Предстоит ещё много работы. Он спрыгнул с кровати, отодвинул стул от стола и сел за него. Разложил перед собой листки бумаги с карандашами и аккуратными, отточенными практически до идеала движениями начал выводить линии, постепенно складывавшиеся в человеческие очертания. Затем фон — растения, примятая трава, деревья на дальнем плане. Каждая мельчайшая подробность. Каждая деталь, не укрывшаяся от его зрения. И вот первый рисунок завершён — теперь он мог взирать на распластавшееся среди травы изуродованное до неузнаваемости девичье тело. Она была последней в череде убийств, и Джуничи знал — не последней. Кем бы ни был маньяк, он не остановится. Жажда рано или поздно вновь возьмёт над ним верх. Единственное, что могло окончательно пресечь серию — только смерть убийцы.       Глубже натянул пижаму от подкравшегося холода, закрыл окно и вновь принялся за работу — по одной лишь памяти переносить образы с фотографий на бумагу росчерками руки. Часы таяли в кропотливой работе, он и не заметил, как за окном уже начало светать. И лишь когда последний рисунок был завершён, Джуничи удосужился взглянуть на настенные часы. Время было около половины четвёртого утра. Он подошёл к окну, распахнул его и с удовольствием вдохнул ударивший в лицо свежий воздух. Колючие волосы острыми кончиками коснулись лба, он закрыл глаза и позволил себе на мгновение раствориться в этой приятной прохладе. Он наблюдал, как серый и невзрачный рассвет разливается по пустым улочкам. Багровые клинья пронзили тёмную твердь предрассветного неба, едва различимый глазу белый саван тумана, укрывшего под собой брусчатку, растворился в холодном воздухе. Несколько долгих минут, в абсолютной тишине и наедине со своими мыслями, он только и смотрел, как над горизонтом медленно выплывает багровое око, закрытое тонким слоем облаков, и постепенно превращающееся в ослепительную сферу, дарующую тепло всему, что есть на этой земле. Отстранившись от подоконника, Ивасаки подошёл к столу и ещё раз взглянул на рисунки. Кажется, это было всё, что он успел запомнить. Однако и этого было недостаточно. Он был лишь во вратах, ведущих в это тёмное место, зовущееся внутренним миром серийного убийцы. Но чтобы оказаться в самом его сердце, там, где правит лишь непреодолимое влечение к садизму и гомициду — нужен проводник.       Нужен был тот, кто посвятил свою жизнь изучению человеческого разума и его устройства. И Джуничи знал такого человека.       Сложив рисунки в одну стопку, Джуничи поднял взгляд на книжную полку, и в глаза сразу бросились нужные книги — психология и основы криминальной психиатрии. То, чему он раньше не придавал особого внимания, теперь могло привести его к неуловимому убийце, которому раз за разом удавалось уйти от ответственности за содеянное. Он взял нужные книги, положил их в рюкзак вместе с рисунками. Сменил пижаму на повседневную одежду с протектором Конохи и безмолвной тенью выскользнул в коридор — Асэми всё ещё спала, если судить по отсутствию света в её комнате. Джуничи тихонько обулся, открыл дверь и вышел в последние минуты ночи. Видеть деревню такой пустой и тихой было несколько непривычно — лишь где-то в отдалении лаяла одинокая собака. Уличные фонари, как неподвижные шпили старых пагод, мостились стройными рядами вдоль мощённых улиц.       Закинув лямку на одно плечо, с равнодушием смотря себе под ноги, Джуничи мог лишь гадать, какая встреча ждёт его в ближайшие часы. В памяти его предстал образ молодого мужчины тридцати-тридцати пяти лет. Длинные и слегка кучерявые чёрные волосы ниспадали до плеч, и сперва могло даже показаться, что мужчина этот совершенно не следит за своей внешностью. На подбородке — небольшая щетина и аккуратно подстриженные усы. В водянистых тёмно-серых глазах, спрятанных за очками в прямоугольной оправе, читалась мудрость прожитых лет и богатый опыт работы в своей сфере, но Джуничи как будто видел нечто иное — усталость от притворства, как он считал это теперь. Кривая ухмылка медленно расползлась на бледном лице мальца. «Он-то думал, что лечит меня. Что поможет мне обуздать моих чудовищ. Дурак даже не понимает, что нет никаких чудовищ, а это всё — просто такая же часть человеческой сущности, как потребности в еде, воде, гигиене. За громкой бравадой, я-то знаю, скрывался его научный интерес. Вылечить меня хотел? Ты просто проверял верность своей теории. А на практике она бессмысленна. Нет никакой ценности, Урасава-сан…» — Он обернулся назад и отстранённо взглянул на алеющее небо. «Был ли ты искренен? Или ты просто боялся, что мои «чудовища» однажды обратят свой взгляд на тебя? Думал, что учишь и лечишь меня? Это я у тебя учился — как прятать кунай за рукопожатием…»       С каким-то странным отвращением он смотрел на немногочисленные и одинокие фигуры проходящих мимо людей, на их лица и одежду. А в памяти представали разговоры с этим самым Урасавой — из детства. А в глазах мальчика читался лишь немой вопрос, обращённый к психиатру: «Через сколько времени ты поймёшь, что все твои потуги бессмысленны?»       — Надеюсь, он всё ещё живёт на прежнем месте… — прагматично произнёс Джуничи, когда оказался у нужной калитки, ведущей в небольшой, но ухоженный дворик, посреди которого возвышался ничем особо не примечательный одноэтажный дом, каких в этой части деревни было в избытке. Солнце к тому времени окончательно взошло, и улицы начал медленно заполнять народ. Джуничи открыл калитку, прошёл по тропинке и остановился лишь у красной резной двери. Он потянулся было рукой к ней, чтобы постучаться, но рука предательски застыла в сантиметре от двери. Какое-то странное чувство презрения к доктору оттеняло весь настрой. Но, пожав плечами, он всё же постучал.       — Кто там? — послышалось из-за двери. Джуничи глубже набрал воздуха в лёгкие и мигом ответил ровным тоном:       — Доброе утро, Урасава-сан, это я.       Секундная заминка — и послышался щелчок ключа в скважине. Дверь открылась полностью. Доктор Урасава был всё тем же, каким помнил его Джуничи — высоким, облачённым в строгие и однообразные, аскетичные одеяния. Урасава несколько долгих и напряжённых секунд смотрел на мальчика, стоявшего на пороге его дома, затем отошёл в сторону. Джуничи понял всё без слов и прошёл вовнутрь, застыв в прихожей и оглядывая интерьер. За небольшой прихожей раскинулся просторный зал. У противоположной от прихожей стены стоял мягкий диван, напротив которого расположился ещё один, точно такой же диван, а между ними — небольшой кофейный столик из отполированного до блеска стекла. Справа расположилось большое окно, через которое в зал проливался мертвенный свет восходящего солнца. А слева, напротив, дверь в соседнее с залом помещение.       Джуничи несколько секунд взглядом водил по сторонам. «Кажется, я только вчера сидел вот на этом самом диване, а доктор напротив. Быстро же прошли эти шесть лет».       — Присаживайся. Будешь что-нибудь? — Урасава сел на один из диванов и жестом пригласил Джуничи сесть напротив. Мальчик обошёл диван сбоку, поставил рядом свой рюкзак рядом с ним и сел напротив доктора. Он отрицательно покачал головой, словно говоря, что пришёл к нему по очень важному делу. — Итак, Джуничи, что привело тебя ко мне в столь ранний час? — Урасава сложил руки перед собой в замок и уставился на мальчишку, что до сих пор хранил молчание.       — Доктор, я знаю, что у нас с вами не самые лучшие отношения в виду выбора моей профессии, и что я оскорбляю вас, когда заявляюсь к вам ранним утром без предупреждения, но сейчас мне нужна ваша помощь по работе, как от профессионала в своей области, — безапелляционно изрёк Джуничи, закинув одну ногу на другую и сложив руки под грудью в деловой манере.       — Ты знаешь моё отношение к шиноби и их возможностям, — сухо промолвил мужчина и на мгновение снял очки, чтобы протереть их салфеткой. Он выдохнул с тяжестью и внимательно посмотрел прямо в глаза Джуничи, будто пытаясь достучаться до голоса его разума. — Ты невероятно талантлив, Джуничи. Ты не должен рассеивать свой потенциал на такой работе…       — Я знаю, доктор, как и вы знаете, что мой ответ будет прежним. Но послушайте, сейчас мне необходима ваша помощь, так как вы единственный знакомый мне человек, который прекрасно разбирается в психиатрии. — Джуничи запустил руку в рюкзак и вытащил из самого большого кармана кипу рисунков. Несколько секунд он держал их в руках, чувствуя некую нерешительность, но, взяв себя в руки, он положил бумаги на стол и начал раскладывать их, стараясь не смотреть в глаза доктору Урасаве. Лишь когда он закончил с последним рисунком, он позволил себе пересечься взглядами с доктором. — Вот. Я больше ни к кому не мог обратиться. Вы всё-таки… непоследний человек для меня.       Урасава молчал; он смерил Джуничи холодным, анализирующим взглядом. Он отчётливо понимал, что мальчишка врёт ему. Он видел это даже по его равнодушным, угасшим глазам, словно за душой у мальца нет абсолютно ничего. Но, собравшись мыслями, он всё же решил сперва посмотреть, с чем же к нему пришёл Джуничи. Мужчина взял один из рисунков в руки и стал пристально рассматривать. Лицо оставалось леденяще-спокойным, глаза не выражали абсолютно ничего. Он выглядел так, словно ему не было никакого дела до того, что было изображено на этих рисунках, но Джуничи знал, что это не так. Доктор Урасава, сколько он помнил его, всегда был чутким и сопереживающим человеком, готовым помочь там, где другие врачи оказались бессильны. Просто доктор умело скрывал свои чувства за маской хладнокровия — сказывались годы долгой работы в одном из подразделений АНБУ Конохи.       — Значит, серийный убийца, — Урасава отложил рисунок и взял другой, внимательно рассматривая его. На всех телах были видны характерные повреждения: отсутствие глаз, множественные колото-резаные раны на животе и отсутствие половых органов у жертв обоих полов. — Это и есть цель твоей миссии? — Джуничи молча кивнул. — Во-первых, как шиноби, тебе строго запрещено распространяться о целях и содержании своей миссии посторонним лицам. Даже родителям, друзьям или знакомым. Это может сорвать миссию. Во-вторых, строго запрещается делиться… подобными «материалами» с третьими лицами, так как это может поставить под угрозу срыва всё задание. За такое нарушение законов могут привлечь к дисциплинарным мерам, вплоть до отстранения от работы. Тебе этого хочется?       — Отчитывать меня будет мой сэнсэй, вы мне лучше помогите понять, кто этот тип. Что им движет? Каким он был в прошлом? У меня есть пара догадок, но… Ваша помощь в этом деле необходима, доктор. — Джуничи начал перемешивать рисунки между собой, выставляя их в некий порядок по одному лишь ему известным приметам. — Вы прекрасно знаете, насколько «хорошо» развита у нас криминальная психиатрия с учётом того, как редко мы сталкиваемся с явлением серийных убийц. Поэтому мне нужен ваш совет, доктор… Вот, смотрите — некоторым жертвам мужского пола он удалил половые органы, вероятно, испытывая к ним особый фетишизм…       — Наиболее вероятный мотив — эректильная дисфункция, или импотенция простыми словами. — Урасава взял один из рисунков, где как раз была запечатлена жертва с отрезанными гениталиями. Даже закалённому шиноби, пусть и отошедшему от дел, было тяжело морально взирать на это, но доктор железной хваткой держал себя в нужном настрое. — Убийства он совершает с целью получения полового возбуждения. Возможно, в какой-то момент своей жизни он обнаружил, что возбуждение происходит при виде крови или при причинении страданий своему партнёру. Испытывает любопытство в извращённом виде к внутренним и половым органам жертв. Не боится вида крови, наоборот, возможно, испытывает возбуждение от обильного кровотечения из тела жертвы…       — Сексуальный садизм… — догадался Джуничи. — Значит, колотые раны, оставшиеся от ножа, — не просто способ максимально мучительного убийства, а имитация полового акта. Клинок выполняет роль члена, совершая в ране возвратно-поступательные движения, но не выходя из неё полностью. Не являясь гомосексуалистом, он, тем не менее, нападает и на мальчиков тоже. Для него они выполняют скорее символическую роль — на них он вымещает свои обиды, полученные ещё в детском возрасте. Отрезая им органы, он пытается уподобить их женщинам и выместить злость за собственную сексуальную несостоятельность.       — Теперь глаза, — Урасава взял в руки нужные рисунки, затем посмотрел на Джуничи. — Ослепление происходит вследствие страха. Убийца боится пересекаться взглядами с жертвой. Скорее всего, является мозаичным психопатом, совмещая в себе как шизоидный психотип, так и эпилептоидный. В реальной жизни — спокойный, уравновешенный. Внешность совершенно обычная, однако по натуре очень скрытен, обидчив, страдает манией величия. Считает себя талантливым, но в действительности таковым не является…       — Но не может же быть так, чтобы он на ровном месте просто взял и начал убивать. Должны быть предпосылки… — Джуничи приложил руку к подбородку, взглядом рыская по собственным рисункам. Но в них ответ был лишь отчасти — требовалось куда больше времени, информации и предположений, помимо простых фактов. — Вы сказали, что он был мозаичным психопатом. Насколько я знаю, последние исследования в области генетики говорят о том, что психопатия закладывается на генном уровне. Но есть ли возможность вырастить такого ребёнка нормальным?       — Однозначно нельзя сказать, что в цепочке ДНК может присутствовать ген, наличие которого с вероятностью в сто процентов приводит к развитию психопатии. Закладывается только предрасположенность к постепенному развитию психопатии. Всё зависит от воспитания и окружения. Человек, не знавший любви в детстве, который для родителей не ребёнок, а иждивенец, с большей долей вероятности вырастет психопатом, чем ребёнок, который получал достаточно любви и правильное воспитание… — вкрадчиво произнёс доктор. Он пристально смотрел на Джуничи, будто хотел сказать ему что-то, но до конца не решался. — Могу предположить, что у кого-то из его родителей могли наблюдаться черты антисоциального расстройства личности — начиная с алкоголизма и заканчивая домашним насилием. Если мы берёмся судить о его возрасте, то, скорее всего, ему около сорока пяти-пятидесяти пяти лет, так как именно в этом возрасте чаще всего развиваются сексуальные перверсии.       — Мне кажется, что в детстве он и сам вполне мог подвергаться сексуализированному насилию со стороны взрослых, — задумчиво ответил Ивасаки. — Или, что тоже вероятно, страдал энурезом до двенадцати лет. И, возможно, был зоосадистом, вымещая на животных свою злость и обиды. Возможно, он также носит очки из-за близорукости, за что и мог подвергаться в детстве нападкам со стороны других детей. Кроме обычного сексуального садизма и гомицидомании, наблюдается некросадизм — ему важно созерцать агонию жертв. Не исключаю половые акты с уже мёртвыми жертвами. Формирование подобных комплексов начинается с детства и нарастает с психопатизацией личности… — На мгновение Джуничи замолчал и задумчиво уставился в потолок. — И всё же ни одной улики. Несмотря на следы полового акта у многих жертв, нет ни единого образца генного материала. Значит, использует контрацептив?       — Вы гонитесь практически за фантомом, — задумчиво произнёс доктор Урасава. — Но даже призрака можно поймать, если знать, как устроен его внутренний ландшафт. Он не оставляет улик. Характер травм говорит о хорошем знании анатомии человеческого тела, превосходно контролирует силу удара, чтобы растянуть мучения жертвы. Я не исключаю огромной вероятности, что он — бывший шиноби Конохи.       Джуничи отвлёкся от своего бессмысленного занятия и посмотрел на доктора. Догадка действительно имела смысл, ведь кто как не шиноби способен мастерски скрыть свои следы на месте преступления.       — В таком случае, лучше всего начать проверку архивов, — продолжил доктор.       — Будь он шиноби — он бы наверняка избавлялся от тел так, что никто бы их потом не находил. Нет, он является гражданским. Он оставляет тела, даже толком не пряча их, словно пытается сказать: «Смотрите, вот он я»… Он хочет, чтобы его боялись. Он хочет чувствовать власть и своё могущество, показать, насколько он неуловим… — Глаза едва заметно сузились, губы чуть приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но сам не понимал, чего именно. — А что, если он в прошлом имел дело с органами юстиции? Точнее, не так: он был работником юстиции. Поэтому он знает, как заметать следы и не оставлять улик на местах преступлений. У него имеется чёткий механизм по выслеживанию и устранению жертв. Он знает методы психологических манипуляций, заводит жертв в безлюдные места и там расправляется с ними…       — Предположение, наиболее близкое к реальности, как мне кажется, — отметил доктор. Он отпил горячего чая из чаши, но на лице даже мускул не дрогнул. Он всегда знал, с самой первой встречи, что умственные способности Джуничи далеко опередили его биологический возраст. — Об этом также могут говорить характеры травм. Если судить по тому, как удалены органы — убийца действительно хорошо разбирается в человеческой анатомии. И в таком случае наиболее вероятно, что он является криминалистом — непосредственно человеком, имеющим прямое отношение с различного рода преступлениями.       — А может быть такое, что его просто турнули с этой работы? — Джуничи заметно оживился и вновь навис над рисунками. Сейчас всё начинало складываться воедино — места преступлений, жертвы, отрезанные органы и жестокость, с которой совершены преступления. — Скажем, за какое-то нарушение ему пришлось попрощаться с работой, которая давала бы ему столько карьерных перспектив. Возможность обладать властью. И в стремлении отомстить своим бывшим коллегам он совершает эти преступления. Он хочет ткнуть их лицом в грязь, показать, что он знает их методы и он всегда на шаг впереди. — Мальчик откинулся на спинку дивана и протяжно выдохнул. Затем достал из кармана своё излюбленное лакомство — горький шоколад, развернул упаковку и откусил большой кусок. Он вновь склонился над разложенными рисунками, громко хрумкая куском шоколадки во рту. — Итак, давайте теперь по порядку. Назовём этого типа условно «М» — от слова «маньяк». Весь характер совершаемых преступлений можно рассматривать как особо извращённый половой акт, совершаемый лицом мужского пола с ярко выраженными психопатическими чертами характера, при этом сам преступник не страдает тяжёлыми психическими заболеваниями вроде острой параноидной шизофрении. Убийства совершаются в состоянии аффекта, но сам убийца полностью вменяем и осознаёт свои действия. Всё говорит о том, что он прекрасно владеет ситуацией и продумывает всё заранее. Все убийства происходят на территории столицы и в близлежащих населённых пунктах, что говорит о локальном типе действия маньяка. Выбор места расправы должен отвечать требованиям «М»: предусмотрительности, низкой вероятности помех и нахождения случайных свидетелей во время совершения полового акта и умерщвления жертвы. Исходя из этого, можно сказать, что «М» оставляет трупы на местах преступлений, а не переносит их в другое место. Участие зрения и зрительный контакт с жертвой являются неотъемлемой частью всех преступлений. У всех жертв обнаружены аномалии и патологии зубочелюстного аппарата… «М» страдает тяжёлым сексуальным извращением, сопряжённым с истязательством, садизмом, актами некрофилии, каннибализма (вероятно) и некросадизма…       Он остановился, чтобы немного перевести дух. Урасава поставил перед ним другую чашу, наполненную уже остывшей водой. Джуничи с благодарным кивком принял её из рук психиатра, опустошил наполовину и, собравшись с мыслями, продолжил:       — Формирование таких извращённых комплексов произошло на сексуальной почве: страдает эректильной дисфункцией. В детстве, вероятно, страдал недержанием, за что подвергался нападкам со стороны родителей. Близорук, что могло сказаться на отношениях со сверстниками. Вымещал злость на животных или совершая поджоги. Думаю, у него есть жена и дети, но в половом плане с женой он практически не состоялся, что также могло отразиться на психике. Жертвы мужского пола символические — на них он «отыгрывается» за свои сексуальные недостатки. С жертвами заводит знакомство заранее, пользуется выдуманной легендой, чтобы заманить в уединённое место. Легенда носит исключительно бытовой характер, преступнику не важны биографические подробности жизни его жертв. Организованный тип — заранее продумывает легенду, заводит жертву и устраняет. Если план даёт осечку — вероятная жертва не соглашается идти с ним или возникают иные препятствия, он способен отложить его исполнение и взять свои желания под контроль. Сексуальное возбуждение получает в ситуациях крайней доминации над жертвой-партнёром, ощущая себя абсолютно всесильным, богом. От возможности распоряжаться им, как своей собственностью — его жизнью, смертью, страданиями. Мотив — сексуальный садизм и гомицидомания, служащая способом умиротворить себя и получить наслаждение. Что же касается наружных примет, то, скорее всего, ему около пятидесяти лет. Рост — около ста семидесяти. Глаза — голубые или же серые. Близорук. Телосложение — худощавое, сухопарое. Астенический тип. Конечности длинные, руки жилистые, сильные. Внешность — абсолютно ничем не выделяющаяся. Но, возможно, он целенаправленно может её менять — отращивать волосы или стричься налысо. Прекрасно разбирается в анатомии и сокрытии улик, что говорит об определённом опыте работы в юстиции… Фух, кажется, это всё…       Не говоря больше ни слова и отодвинув в сторону чашу с водой, он начал аккуратно складывать рисунки, словно это не просто куски бумаги, а нечто дорогое, ценное для него. Упорядочив их в аккуратную кипу и стянув резинкой, он положил рисунки обратно в рюкзак, вслед за ними и книги, взятые из дома, но так и не пригодившиеся в деле. Теперь, когда с причиной бессонной ночи было покончено, Джуничи хотелось предаться сну, чтобы восстановиться перед их отправкой в столицу Страны Огня. Предстояло ещё много умственной работы — поиск зацепок, возможных свидетелей, составление примерного портрета преступника. И самое худшее — постоянное присутствие Саске.       Он растёр покрасневшие от недосыпа глаза и едва сумел сдержать себя от протяжного зевка.       — Полагаю, ты потратил всю ночь, чтобы нарисовать… всё это?       — Издержки профессии, доктор Урасава, — невинно улыбнулся Джуничи, но доктор Урасава мигом опознал в этой улыбке фальш; теперь он догадывался — в сущности своей мальцу было глубоко наплевать на жертв. В этом деле его привлекло нечто иное, чего сам психиатр не мог понять окончательно. — Издержки профессии…