Мой наставник — Учиха Обито

      Юки Хаку — Ворота деревни — Момочи Забуза — Трупы на улицах — Тело женщины — Шкатулки на полу — Хаку осматривает дома — Дерево с мёртвым человеком — Снова в путь — Треснувшая маска — Костёр на берегу озера — Терзания каждого из них — Огонь жестокости — Настаёт новый день — Мост между островами — Дорога — Эми чувствует чакру — Ещё одна уничтоженная деревня — Дом — Последний выживший житель — Попытка спасти жизнь — Смертельная рана — Головорезы — Агония — Добивание — Обито решает захоронить тела — Вороний крик — Прихожая — Тело на кухне — Трупы в домах — Пригвождённое тело — Вход в святилище — Пустые коридоры — Мёртвые в главном зале — Божества, покинувшие свою паству — Яма — Обито провожает в последний путь — Последняя молитва — Обито покидает деревню

«All I see is terror

All I see is pain

All I see is mothers dragging children to their graves

A curse as old as time, an armageddon misery

Spectators of a World in ruins

Hypnotized I'm staring at

Impossible brutality

Impossible brutality

Impossible brutality

Impossible brutality».

Из песни «Impossible brutality» группы Kreator

      Солнце было уже высоко в зените, когда взгляд выцепил вдалеке силуэт деревянных ворот и небольшой изгороди рядом с ними. Ветер неспешно гнал по иссыхающим лужам опавшие листья, завитки незримого пара поднимались в недвижимый, раскалённый воздух. Перистые облака неслись по лазурной фарфоровой глади неизменного неба, и где-то в отдалении слышался стрекот цикад. Завитки пыли поднимались на пустой дороге, комья засохшей грязи крошились под подошвами сандалий, заросли тальника по обочинам дороги раскачивались, и в шуме их слышалась некая тревога, словно предостережение от чего-то злого. Но чего именно — до конца Хаку Юки и сам не мог понять.       Они шли весь день и всю ночь, не смыкая глаз. Перед ними стелилась абсолютно пустая и безжизненная дорога, изрытая ручьями и лужами, оставшимися после проливного весеннего ливня. Время уже перевалило за час дня, но жар солнца, казалось, не угасал ни на мгновение. Две одинокие фигуры на фоне лесистого пейзажа — эта страна была им абсолютно чуждой, но поручение от высшего руководства деревни заставило отправиться их в другую страну. Воздух наполнялся ароматом душистых растений, росших на обочине безлюдной дороги, и Хаку казалось, что их путешествию не будет конца. Они шли третий день подряд, не останавливаясь для привала, словно усталость была им неведома. Он поднял свой взгляд вперёд, и в прекрасных тёмно-карих глазах, в которых до сих пор сохранялась детская наивность и чистота, мелькнула тревога.       Он не был выдающимся сенсором, но сразу ощутил, что поблизости совершенно нет ни одного источника даже самой ничтожной чакры, — словно деревня была необитаема и лишь дома остались здесь в качестве напоминания о том, что здесь когда-то существовала жизнь. Хаку посмотрел вправо — наставник шёл рядом с ним, сохраняя полное безмолвие и сосредоточенность даже в такой момент, как подобает истинному шиноби. Тень от его силуэта расползалась по пыльной дороге, он вперил свой взгляд вперёд, рукой потянувшись к эфесу огромного меча за своей спиной — знаменитому Кубикирибочо Скрытого Тумана. Хаку не сомневался — наставник пережил множество кровопролитных сражений, но даже его заставило напрячься то обстоятельство, что деревня перед ними заброшена.       — Будь осторожен. Возможно, здесь может скрываться засада, — произнёс Забуза привычным грубым и беспристрастным тоном. Деревянные ворота, распахнутые настежь, тихо скрипели от дуновений ветра, и этот скрип, пробиравший до самых потаённых глубин души, лишь сильнее придавал этому месту запустевший, покинутый вид.       Улица деревни встретила их полным, отчуждённым и напряжённым безмолвием. Раскалённый полуденным зноем воздух наполнялся смрадом разлагающейся плоти — то тут, то там в разных позах лежали тела умерщвленных жителей деревни: женщин и мужчин, детей и стариков. Кто-то вырезал абсолютно всех жителей деревни без исключения, так и оставив тела в тех местах, где их настигла смерть. Их мёртвые и застекленевшие глаза смотрели в безмятежное небо, ставшее свидетелем их погибели. Одежда на некоторых женских телах была изорвана, серую и вспухшую кожу покрывали кровоподтёки и следы от ударов. Хаку мог лишь представлять, какие зверства здесь творились совсем недавно, но думать об этом не хотелось. Он медленно озирался по сторонам, словно была крохотная надежда на то, что кто-то из жителей всё же уцелел и сумеет рассказать им о том, что же здесь действительно произошло. Загоны для животных были пусты, раскалённый песок покрывали лужи и пятна запёкшейся крови. Металлический запах от её разложения перемежался с трупным смрадом, тучи чёрных мух вились над трупами жителей.       Валялись миски с объедками, изъеденными плесенью и опарышами; из одной лачуги вышла крупная собака, равнодушно уставилась на двух шиноби Киригакуре и принялась лакомиться плотью убитой девочки десяти лет на вид. Хаку сглотнул ком в горле, ощущая, как желудок отвечает настойчивыми рвотными позывами. Перед глазами всё начинало расплываться — от невыносимого полуденного зноя и сильнейшего запаха гниющего мяса. Хотелось сейчас же покинуть это место и никогда больше не вспоминать о нём, но, возможно, резня в этой деревне напрямую связана с целью их миссии. Забуза шёл впереди — рыскающий взгляд старался найти хоть какую-то зацепку, но ничего примечательного не было. Деревня была уничтожена не меньше недели назад, судя по тому, как сильно тела начали подвергаться разложению. Он старался сохранять максимальное хладнокровие и сосредоточенность, но стойкий смрад разлагающихся трупов, мёртвое безмолвие и монотонный гул роящихся над трупами мух били по нервам, словно он какой-то генин, впервые оказавшийся на опасной для жизни миссии.       Тени от запустевших домов неспешно вытягивались, солнце неуклонно плыло к западному горизонту лазурного небосклона. Забуза без единой эмоции на лице взглянул на одну из лачуг и прошёл в тёмный, полный неизвестности проём, будто надеясь отыскать здесь ответы на свои вопросы. На полу в неестественной позе распласталось тело взрослой женщины с разорванной на спине одеждой и открытой промежностью. Он несколько мгновений смотрел на безжизненное и вспухшее от естественных процессов тело, перешагнул через него и оказался в небольшом зале. В глаза сразу бросились валявшиеся на полу шкатулки и рассыпавшиеся бусы. Судя по всему, из натурального жемчуга, как смог определить Забуза.       — Осмотрись здесь. В других домах могут быть зацепки. — Он повернулся к Хаку — тот стоял прямо и осанисто, стараясь держать маску хладнокровия, но взгляд выдавал все его эмоции. Юки лишь молчаливо кивнул и как можно быстрее покинул своего наставника, принявшись обходить другие дома в опустошённой деревне.       Солнечный свет ударил в глаза, когда он вышел из-под карниза. На опустевших прилавках лежали гниющие фрукты и овощи. Хаку несколько мгновений отсутствующим и бесчувственным взором смотрел себе под ноги, пытаясь максимально абстрагироваться от собственных чувств, сознание напоминало — он шиноби, он не должен проявлять своих эмоций и переживаний, не должен показывать слёз, ибо его сердце вырезано из камня и в нём нет места глупой сентиментальности.       Он перешёл улицу, собственные шаги долгим эхом отдавались в ушах. Дверной проём небольшого дома был низок, и Хаку пришлось пригнуть голову, чтобы не удариться о косяк. Внутри — лишь небольшие футоны, разорванные фусума, залитые кровью татами, тела убитых детей и женщин, кошки и собаки, оставшиеся без своих хозяев. И так лачуга за лачугой, дом за домом. В одном — остатки разбитой мощным ударом прялки, на веретено которой было насажено тельце мёртвой собачки. В другом — мужчина, с чьего лица содрали кожу и выкололи глаза. На полках миниатюрные и забрызганные уже высохшей кровью фигурки богов и духов предков. Сосуды из горлянки и связки чеснока с высушенным перцем. Покрытая плесенью еда, перевёрнутые вверх дном сундуки и лари для снеди.       Снаружи — голые, безжизненные и опустевшие дворы и улочки. Местами разрушенная изгородь, на которой, колыхаясь от ветра, неторопливо раскачивалась человеческая кожа, содранная с кого-то из жителей. Обрушенная кузница в одном из дворов и сам кузнец, лежавший рядом с разбитой о наковальню головой. Хаку продолжал осматривать каждое здание, попадавшееся ему на пути, везде встречая однообразную картину: тела убитых жителей и учинённый в домах погром. Он наткнулся на небольшой кувшин, в котором всё ещё было немного молока и несколько сухих лепёшек, но ощущение голода исчезло, трупное зловоние заставало его поморщиться, и с усилием воли он подавил очередной рвотный позыв; ещё несколько мгновений Юки смотрел на кувшин, но затем поставил его на место, где он стоял до этого. Он перешагнул через полуразложившиеся тела мужчины и женщины — хозяев дома, и вышел на знойную улицу, чтобы отправиться в следующий дом на пути.       Небольшое деревце, на обрубленной ветке которого раскачивалась отрубленная голова мужчины, и тело лежало тут же. Хаку отвёл взгляд в сторону, осматривая дворик. Убитые собаки, по-видимому пытавшиеся постоять за своих хозяев. Всё в однообразной массе поддавалось гниению и смердело так сильно, что вряд ли какой-нибудь падальщик стал бы и дальше принимать эту плоть в пищу.       Когда он закончил, солнце уже начинало окрашивать западный горизонт в мягкие оранжевые тона. Ветер окончательно исчез, в мёртвом воздухе воцарилась давящая на нервы тишина и жужжание мух, слетевшихся полакомиться грудами изувеченного мяса. Он нашёл Забузу на небольшой торговой площади — тот неподвижно стоял на месте, как причудливое изваяние идола давно забытой религии, и пустым, беспристрастным взором смотрел на росшее рядом дерево. На дереве, раскачиваясь от крохотных дуновений ветра, вверх ногами висело обнажённое и обезглавленное тело какого-то мужчины. Из вспоротого живота наружу мёртвыми змеями свешивались засохшие, сморщенные кишки, руки были связаны с такой силой, что путы вошли в кожу. Лужа крови под ним, застывшая и запёкшаяся, походила на тёмный и затвердевший сироп с отпечатавшимися на нём следами собак и кошек, с потрескавшимися краями, как у разбитого фарфора.       — Ты не должен позволять эмоциям брать над тобой верх. Мы пришли сюда не ради мести за убитых в этой деревне, Хаку. — Голос Забузы прервал тишину между ними. Момочи повернулся к своему подопечному, смерив его жестоким и не терпящим возражений взглядом. — На первом месте для нас должно стоять выполнение миссии. Остальные обстоятельства не должны мешать нам выполнить задание, будь то даже уничтоженная под корень деревня. Не стоит растрачивать свои душевные силы на это.       — Да. Вы правы, Забуза-сан. Прошу простить меня за эту слабость. — Хаку отвёл глаза в сторону, лицо его было мрачным и отчуждённым. Возможно, будь всё иначе, он бы возразил Забузе, но не здесь и не сейчас. Хаку не желал ни о чём думать, лишь бы это зрелище, на которое наткнулись они с наставником, поскорей было похоронено в глубинах воспоминаний и больше не являлось к нему.       — Ничто не способно оставить столь глубокий отпечаток в сознании человека, как жестокость, которую он узрел. Это меняет твоё восприятие. — Забуза подошёл к нему, положил на плечо руку и заглянул в глаза, словно гипнотизируя его взглядом. — Увиденное тобой в этой деревне есть истинное воплощение того, каков на самом деле тот мир, в котором мы живём. Не забывай об этом, ибо реальность будет напоминать тебе из раза в раз. Облачись в беспристрастность, как в броню, покрой своё сердце камнем и льдом, убей всякое чувство — и чья бы то ни была жестокость не устрашит тебя отныне и впредь.       В умирающем свете дня они покинули разорённую деревню, и вновь шли по безлюдной дороге среди густых зарослей ивы. Солнце медленно превратилось в бурый шарик и вскоре окончательно исчезло за горизонтом. Последние лучи его растворились в тёмной синеве бархата ночного небосвода. Отдалённые звёзды уныло сияли в небе. Бурьян на обочине беспокойно раскачивался, они шли всё дальше и дальше, храня полное безмолвие и каждый ушёл в свои мысли. Хаку отчётливо помнил наказ Забузы, что ему не должно быть никакого дела до того, что приключилось с жителями деревни, потому как миссия должна стоять для него на первом месте. Но разве сейчас это должно иметь место, когда неизвестно кто вырезал целую деревню? Они пришли сюда убить одного человека, но что, если теперь придётся умереть десяткам, а то и сотням?       Хаку сжал кулаки до побеления костяшек — маска хладнокровия, которую он так старательно пытался сберечь, впервые за столько времени дала трещину. Одинокая слеза скатилась по холодной щеке, упала вниз и разбилась о стылую землю. Он хорошо помнил то мрачное время, когда ему пришлось бежать из собственной деревни вместе, когда он убил отца в порыве ярости, не в силах контролировать собственную силу. Он хорошо помнил горящие ненавистью глаза односельчан, гнавшихся за ним и пытавшихся убить его. Быть может, при ином раскладе и его родную деревушку настигла такая же участь, если бы он позволил собственным ненависти и гневу поглотить его душу. Но несмотря на всё пережитое, в нём сохранялась искренняя, детская доброта. Ему было больно видеть истерзанные тела невинных жителей, но тогда он держал себя в руках, сейчас же не было никаких моральных сил. Образы мёртвых крепко засели в разуме, их сморщенные и остекленевшие, безжизненные глаза смотрели в глубины его души и взывали к самым тяжёлым и неприятным моментам прошлого.       Забуза остановился и повернулся назад, — Хаку стоял посреди дороги, подняв взгляд вверх. В бледном свете луны и звёзд на его щеке сверкнула дорожка слёз.       — Идём, Хаку. Нам не стоит здесь задерживаться…

      *******

      Тонкие ветви тальника над головой беспокойно напевали мелодию, полную тоски и уныния. Прямой столбик серого дыма вился в чёрное лунное небо, грозовые тучи медленно проплывали где-то в стороне. Редкие вспышки молний на миг озаряли всю лесистую округу, прежде чем не раствориться во мгле глубокой ночи. Костёр отпускал вверх редкие россыпи оранжевых искр, по серебрящейся в лунном свете и вспышках молний глади спокойного озера расходились тихие и невзрачные волны. Рогоз на берегах сбивчиво трепыхался и гнулся к воде словно под незримым грузом. Весь оставшийся день с момента обнаружения той деревни они потратили на дорогу, и путь их был полон напряжённого, опустошающего безмолвия. И лишь сейчас, когда была глубокая звёздная ночь, опустошённые морально и физически, они решили устроить себе привал на берегу небольшого озерца в зарослях тальника.       С омрачением он смотрел на полыхавший костёр, взгляд его выцвел и будто застекленел. Он находился в бесчувственном и апатичном подобии транса, какой возникает во время похорон. Языки пламени в костре отражались в единственном глазу, создавали слегка жутковатые тени на испещрённой шрамами правой стороне его лица. Стоило лишь на мгновение сомкнуть глаз, как разум и память раз за разом раскидывали перед ним образ дерева, увешанного телами детей того же возраста, что и его ученики. Обито за свою жизнь повидал немало зла, насилия и горя, но то, что он узрел сегодня, когда они пришли к безымянной деревне, всколыхнуло в его душе что-то, чего он и сам не мог понять до конца. Они шли в это путешествие лишь для того, чтобы узнать быт и культуру других стран, других народов, чтобы увидеть и научиться чему-то новому, увидеть, насколько в действительности огромен и прекрасен этот мир. Обито с тяжестью мотнул головой и неспешно выдохнул, направив свой взгляд в противоположную от себя сторону.       Эми сидела напротив него в двух метрах от костра, зарыв пальцы ног в песок. Она поджала колени, подбородком уткнувшись в них. Ночной ветерок слабо трепыхал её расплетённые волосы и касался нежной кожи рук. Но взгляд её был неподвижен, она неотрывно смотрела в пустоту перед собой, и, казалось, словно душа её покинула тело и не находилась в этом месте. Её плечи слегка дрожали, глаза были широко раскрыты, она слабо покачивалась вперёд-назад и сбивчиво что-то шептала себе под нос, будто молясь всем богам, лишь бы забыть тот ужас, который она увидела сегодня. Сердце в груди болезненно щемило, перед глазами вставали образы изувеченных тел своих сверстников на том злосчастном дереве. Пламя от костра высветило на обветренных щеках девочки дорожки слёз, губы сжались, из скорбных, опустошённых и застывших глаз пролились слёзы, рассёкшие лицо. Она безмолвно зарыдала, не в силах сдерживать свои переживания, и уткнулась глазами в колени, на губах чувствуя горький вкус слёз.       И, будто ощущая терзания Эми, Наруто рухнул на колени, словно все силы покинули его. Он почувствовал мокрый песок под ногами, руками упираясь в холодную кромку озерной воды, и неподвижным, шокированным взглядом он сверлил собственное отражение в растревоженном зеркале ночного водоема. Больше не было никаких сил — он ощутил, как две крохотные бисерины кристально чистых слез медленно катятся по щекам, прежде чем они упали на воду, породив пару крохотных колечек. Он вытащил одну руку из воды и провел ею по лицу, будто пытаясь смыть весь иррациональный ужас со своей души и памяти, но сознание не давало ему забыть об этом ни на мгновение. Ощущал вновь эфемерный запах разлагающегося мяса, слышал жужжание мух, видел копошившихся в мертвой плоти червей и дерево с мертвыми детьми. Стараясь отогнать наваждение, мальчик поднялся на заплетающиеся ноги и направился обратно к костру. Наруто прильнул к дрожащему телу Эми, приобнял ее за плечи и прижал к себе. Он чувствовал, как она дрожит и плачет, и сердце его разрывалось — ему было невыносимо больно видеть ее такой слабой, беззащитной и разбитой. Наруто провел рукой по шелковистым волосам, заботливо прижав к себе, но в скорбных глазах мальчика застыли слезы.       — Скажите… — Надломленным голосом прошептал он, стараясь утешить Эми, и посмотрел на их сэнсэя. — Кто… сделал… это? — Он говорил так тихо, что, казалось, за него говорит ночной ветер, шелест листвы и зарослей прибрежного рогоза.       — Ты уже знаешь ответ, — расплывчато ответил Обито и подбросил в горящий огонь немного сухого валежника. Сноп искр взмыл в ночной воздух под беспристрастный взгляд. — Порой сердца людей чернее любого демона. В слепом стремлении наживы и получения удовольствия мы способны на самые страшные злодеяния. Ради гедонизма или по нигилистической причине — не столь важно. И сколь мерзко не было бы это признавать, но когда дело доходит до неоправданной жестокости и кровопролития — человеку нет в этом равных.       — Но… как можно делать такое?! — Наруто слегка повысил свой голос, и неотрывно смотря на Обито. — Даже звери не совершают подобного…       — Зверем небесным и земным управляет первобытный инстинкт, заложенный в его крови. Зверь не убьёт из мщения, ради удовольствия или нигилизма… — Обито говорил это так холодно и вкрадчиво, что Эми подняла на него заплаканный взгляд и невольно дрогнула от леденящей интонации наставника. Он нечитаемым взглядом смотрел на брата с сестрой, ставших его учениками. — Тогда же как человеком руководит его разум. Ты мыслишь — а значит, и существуешь. Но кто дал тебе право решать: чьё существование будет продолжаться, а чьё нет?       — Никто… — угасающим голосом произнёс Наруто. Он прижал к себе плачущую сестру, ощущая, как собственное сердце изнывает от боли.       — В этом суть и заключается: каждый имеет право на жизнь, никто из нас не в праве решать, кому следует жить, а кому умереть, ибо многие из умерших заслуживают жить, а многие из живущих заслуживают смерти. Отнимая у человека жизнь, ты забираешь у него прошлое, настоящее и будущее. Сводишь в ни во что весь смысл его существования. И только человеку, начисто лишённому морали и милосердия плевать на жизни других, кроме своей собственной… — умеренным тоном изрёк Обито. Он перевёл свой взгляд на полыхавший костёр. Эми невольно вздрогнула от этих слов. — Насилие и жестокость — омерзительная отрава, убивающая всю человечность, превращая человека в монстра. Уничтожая подобных себе людей, мы не задумываемся о последствиях, тогда же как эхо кровавых деяний может нестись сквозь года, десятилетия и века. Это загнивающая рана, отравляющая всё, чего она коснётся, несущая только страдания, боль, ненависть, порождающая насилие… Хороня убитого тобой невинного человека, вырой могилу и для своей человечности…       Он медленно поднялся на ноги, но взгляд его по-прежнему был устремлён к огню. В языках ненасытного пламени и в треске горящих поленьев и сухого хвороста он слышал голоса из прошлого, крики и мольбы раненных. Голоса собственных травм, переживаний и старых ран. Голоса, которые приходят в кошмарных сновидениях и символизируют всю тьму человеческого прошлого. В долгих и бессмысленных скитаниях, в бесцельных поисках того, чего он не мог понять до конца, Обито бродил по землям, разорённым насилием в его самой ужасающей форме. И хуже всего осознание — виновникам плевать на невинные жизни. Чтобы удовлетворить свой нечеловеческий гедонизм, они готовы пойти даже на такую мерзость. Он видел — разорённые и покинутые сёла, и бесчисленные трупы людей, застилающие землю.       — Из любой, даже самой незначительной жестокости — рождаются насилие и бездушие. Они сокрушают самые сокровенные связи в жизни, наносят раны, от которых нет исцеления… — Обито подошёл ближе к огню, ощущая его жар и запах едкого древесного дыма. — Они подобны костру — огонь, который поглотил весь мир и не желает утихать. И каждый человек становится частью этого огня по собственному желанию, либо же против. Но только от нас самих зависит, будет ли этот мерзкий огонь осквернять нашу душу или нет. Это вопрос выбора и человечности, вопрос любви или же ненависти к той жизни, что окружает тебя. Ибо если для тебя жизни других — это пустой звук, может, и твоя собственная жизнь тоже пустой звук?       И он замолчал, лишь тихий ветер раскачивал ветки тальника и рогоз на берегу. Эми шмыгнула носом и смахнула последние слёзы со своих щёк, когда сэнсэй закончил свою речь. Он вновь уселся под деревом напротив горевшего костра, направив свой взгляд к нему. В мрачной задумчивости Наруто смотрел на полыхавший костёр и языки пламени, нещадно пожиравшие поленья, но в этот самый миг, смотря на самый обычный костёр, для себя он твёрдо решил, что не позволит огню жестокости сжечь его душу. Ни в этот день, ни в последующие, вопрос выбора был решён. Яд жестокости не отравит его сущность.       — Кто бы не сотворил это с теми жителями — расплата обязательно настигнет их, ибо таков суровый закон мироздания: даже малейшее касание способно породить бурю. Но кто сказал, что однажды сотворённые тобой злодеяния не вернутся к тебе? Участь зла неизменна — оно всегда наказуется, — твёрдым голосом сказал Обито и взглянул на детей. — А сейчас вам лучше лечь спать. День был слишком трудным, набирайтесь сил, потому что наш путь продолжается…

      *******

      Он поднялся с первым лучом солнца, когда клинья кровавого багрянца хищно впились в предрассветную мглу, растворяя в зловещем красном свете звёзды, распластавшиеся на небесной глади у самой линии горизонта. Неспешный ветер медленно раскачивал длинные и тонкие, как куриные лапы, ветки тальника, поднимал завитки золы в чёрном кольце, оставшемся после костра. Он взглянул в сторону большого дерева, под которым мирно спали его ученики, укутавшиеся в спальные мешки. Они то и дело вздрагивали, прижавшись друг ко другу, словно так пытаясь справиться с кошмарными сновидениями, терзавшими сознание. Обито медленно поднялся на ноги, выпрямился во весь рост, снял с себя столь привычный чёрный плащ и подошёл к кромке кристально чистой воды в озере.       Его изрезанное шрамами лицо отражалось в зеркале водной глади, над собой он видел прекрасные ночные небеса, заливавшиеся красным маревом на востоке. Он встал на колени, зачерпнул в ладони немного холодной воды и протёр своё лицо. Ветер приятно касался охлаждённой кожи, Обито выпрямился во весь рост, его задумчивый взор устремился вдаль. На противоположном берегу чернела кромка тальникового леса, был виден небольшой прогнивший помост из дерева. Узкая полоска ила растягивалась вдоль корней рогоза, и где-то в отдалении запели первые жаворонки. Обито ощущал странную и будто бы непривычную лёгкость после предыдущего дня, теперь наблюдая, как разливается серое утро. Небо на восточном горизонте было затянуто облаками, и за их пеленой Обито отчётливо различил мерно поднимающийся вверх красный шарик восходящего светила. Он так и стоял в безмолвии, созерцая приход нового дня и лишь гадая, что он принесёт им троим…       Они вышли в путь, когда солнце уже уверенно шло по своему привычному пути. Обито по обыкновению своему шёл чуть впереди и слышал, как ученики тихо переговаривались друг с другом, словно стараясь не беспокоить своего сэнсэя напрасно. Дорога перед ними виляла по лесу, голые ветви тальника тянулись к небу, обочину усеивали опавшие и запрелые листья. Спустя примерно час они вышли к широкому деревянному мосту, который соединял этот остров с соседним. К тому времени жар начал нарастать, Обито мог лишь предполагать и надеяться всеми силами, что следующая на их пути деревня не будет уничтоженной под корень, и что там они смогут узнать причину той трагедии, на которую наткнулись вчерашним днём. Мост, хоть и старый, но до сих пор надёжный, тянулся на сто метров, и казалось, будто никакая буря не способна разрушить его. Они неторопливо прошли по деревянному покрытию, наконец оказавшись на соседнем острове.       Шёл уже второй час с начала их пути — солнечный зной распалялся с каждым мгновением лишь сильнее; Обито смахнул со лба мелкие капли пота, потом повернулся к идущим позади детям — те спокойно шли, разговаривали о чём-то своём, словно окружающая жара ничего не значила для них. Он отвернулся назад и устремил взгляд на дорогу — землистого цвета лента стелилась перед ними прямой линией, кое-где можно было разглядеть колею от колёс повозки и следы копыт лошадей. Возможно, впереди действительно есть село. Без всякого энтузиазма он смотрел себе под ноги, сняв плащ и перекинув его через плечо, засунув руки в карманы штанов. Обито поднял свой взгляд вперёд, когда заметил, как вдалеке что-то сверкнуло — судя по всему, это было стекло. Затем повернулся назад.       — Н-ничего… — обречённо выдохнула Эми, словно понимая, чего ожидает от неё Обито. Она сконцентрировалась на своих ощущениях, но в ближайших километрах не почувствовала чакры. Она понурила голову вниз, её губы слегка дрогнули — неужели им предстоит найти ещё одну полностью уничтоженную деревню? — Н-нет, стойте! — Эми подняла взгляд вперёд, капелька пота скатилась по лбу. Она с волнением смотрела в конец дороги, где уже проглядывались силуэты домов, и до белизны сжала руки на лямках рюкзака. — Я чувствую один источник чакры, но он очень слабый! Нужно поспешить, сэнсэй!       Больше говорить и не нужно было — Обито одновременно с учениками разогнали чакру по телу и за несколько секунд преодолели расстояние до ворот деревни. Широкие и пыльные улицы встретили их безмолвием. И вновь картина, что как две капли воды была похожа на предыдущую, — улицы и входы в дома усеивали тела мёртвых жителей — детей, женщин и стариков с мужчинами. Кое-где лежали убитые собаки, в дрожащем от зноя воздухе летали чёрные облака насекомых-падальщиков. По мёртвым и сморщенным глазам ползали мухи. Запах разложения струился по воздуху, но он не был столь сильным, как в предыдущей деревне, — бойня произошла недавно, судя по всему, и мухи не успели полноценно приняться за свою «трапезу».       Эми, не обращая внимания на тошнотворный смрад и рой мух, подбежала к одному из домов, остервенелым движением открыла дверь, едва не сорвав её с петель. Наруто мигом кинулся за ней, прошмыгнул в тёмный проём и застыл рядом с ней в исступлении — на полу перед ними лежало тело мёртвой женщины. Плоть её вспухла и посерела, помещение, залитое полумраком, заполнял слабый трупный запах. Она лежала в луже собственной крови с пронзённой спиной, застывшие глаза бесцельно смотрели в потолок. Эми напитала свой кулак чакрой, промчалась мимо тела убитой женщины, и резвым ударом она сшибла дверь с петель в соседнюю комнату, где и находился слабый источник этой чакры. Массивная дубовая дверь рухнула на пол с громким грохотом, клубы пыли взметнулись вверх. Эми стояла на поваленной двери, и цепкий взор в полумраке выцепил сгорбившуюся фигуру, сидевшую у окна. Мужчина лет тридцати-тридцати пяти на вид. Он сидел спиной к стене, по животу расплывалось огромное багровое пятно. Он поднял измученный взгляд на неё, но в глазах всё двоилось. Он видел лишь маленький и хрупкий силуэт. Его голова беспомощно повисла, с тяжёлым вздохом тело начало заваливаться на бок.       — Сэнсэй! Наруто! — Эми подскочила к раненному мужчине, подхватила его тонкими пальцами и не позволила телу упасть на пол. Она метнула обеспокоенный взгляд назад, где за спиной чернел проём с выбитой дверью. — Сюда! Здесь выживший! — Звуки приближающихся и быстрых шагов сокрушили воцарившуюся и напряжённую тишину. Эми аккуратно убрала руки от раненного мужчины, давая дорогу своему сэнсэю. Обито опустился перед ним на одно колено, положил руку на плечо и взглянул в глаза — отрешённые от реальности пеленой боли и ощущения дыхания смерти за спиной.       — Мы должны что-то сделать! — с беспокойством выпалил Наруто и подошёл ближе, чтобы получше рассмотреть единственного выжившего. Мужчина тяжело дышал, его глаза смотрели куда-то в пустоту, расстилавшуюся перед ним. С посиневших губ стекали капельки крови; кровавое пятно на одежде в области живота сливалось с тёмным цветом одежды. Он держался за рану, и в комнате ощущался сладковатый запах гниения. — Если мы ничего не предпримем, он…       — Слишком… Кха! Поздно… для меня… малец… — Мужчина откашлялся, кровавый сгусток вылетел из его рта и с неприятным звуком шмякнулся на пол. Капли пота струйками стекали с горячего лба, но из последних сил он поднял взгляд на мальчика и болезненно улыбнулся. — Рана… загнила… Меня уже… ничем не спасти… — Он взял окровавленную ткань на животе и сорвал её. Перед ними предстала окровавленная вспухшая плоть вокруг колотой раны, судя по всему, оставленной ударом ножа или куная. Плоть поднималась и опускалась в такт со сбитым, тяжёлым и хриплым дыханием. И, присмотревшись, он увидел всё. Губы Наруто скривились от омерзения — в кроваво-фиолетовой плоти внутри раны кишили маленькие червячки. — Лучше… добейте меня… — Он мотнул головой, стараясь удержать сознание в пока ещё живом теле, и с последней мольбой взглянул на Обито. — Прошу… убей меня…       — Скажи напоследок, кто сделал это с тобой… со всеми вами? — Первое, что решил узнать Обито. Пока у него было ещё время. Пока была возможность узнать хоть что-то, и ей следовало воспользоваться сейчас же. — Кто это был?       — Г-головорезы… — Он вновь запнулся, когда второй кровавый сгусток вырвался из его горла. Раненный закашлялся, его голова дрожала, короткие волосы серебрились в полумраке из-за обильного потовыделения. Тело вновь начало западать в сторону, но Обито подставил свою руку. С непониманием он смотрел в лицо мужчине, его рука слабо подрагивала. Ответ. Ему нужен был ответ как можно скорее. — Головорезы Гато… они пришли… требовали… дань… — Мужчина подался вперёд и рукой вцепился в плечо Обито. Ученики, безмолвно наблюдавшие за всем со стороны, заметно напряглись, но не стали вмешиваться. — Мы… отказали им… Мы и так… слишком бедны… Кха!       Он тяжело закашлялся, его взгляд туманился, будто неведомая пелена заволакивала его разум. С тяжёлым хрипом, находя в себе последние силы, мужчина всё же поднял голову и вновь пересёкся взглядами с Обито. Он сглотнул подступивший к горлу ком, и Обито машинально достал из внутреннего кармана плаща жестяную флягу. Открыл крышку и поднёс горлышко к иссохшим, окровавленным губам смертельно раненного человека. Мужчина принялся жадно глотать воду, ощущая некую безмятежность. Когда он закончил пить холодную воду, на лице его была слабая улыбка. Последний глоток свежей воды в жизни, когда дыхание смерти чувствуется как никогда сильно.       — Они… напали ночью, когда все спали, — наконец произнёс он размеренным тоном. Его голова подрагивала, перед глазами представали картины произошедшего, чьим свидетелем и участником стал он. — Женщин они… насиловали, потом убивали. Кто-то пытался… оказать сопротивление, но их… убивали с особенным извращением… Кха-кха! Они… никого… Женщин, детей, стариков! Кто-то пытался спастись в храме, но… не знаю, смогли ли они выбраться… — Со скрежетом он сцепил зубы, глаза безумно метнулись по комнате. Обито сразу понял — началась предсмертная агония. — Прошу тебя! Убей! Закончи мои муки! — в беспамятстве закричал мужчина.       Его рука на плече Обито вцепилась с такой силой, что рукав начал отходить от плаща по швам. Послышался звук рвущейся ткани, но Обито сохранял хладнокровное выражение лица. Он повернулся к ученикам — они стояли, не проронив ни слова. На их юных, детских лицах читалось сострадание, затаившаяся скорбь, детское непонимание и устрашение. Обито молча кивнул в сторону двери, и они всё поняли без слов. Они тихо покинули комнату, и теперь Обито был один на один с мужчиной, впавшим в предсмертный бред. Обито закрыл веко единственного глаза — всю свою жизнь после давних трагедий прошлого он клялся, что более никогда не отнимет чужой жизни. Что он не разрушит сокровенные узы, не причинит кому-то боль своими деяниями. Все эти годы он стремился научить этому и своих учеников, но сейчас… Обито не находил в себе силы совершить это. Оборвать одну жизнь, избавить её от страданий.       Но нужно было действовать здесь и сейчас. Громкий крик заставил Обито вернуться в реальность, и в сердце его вспыхнула решимость. Он открыл единственный глаз, выставил в сторону левую руку, и спустя мгновение в ладони вырос деревянный штырь, прорвавший кожу. Небольшое колечко крови образовалось у самого места, где штырь выходил из ладони. Вселенная в одночасье будто замерла, и Обито со скоростью молнии всадил деревянный кол точно в сердце агонизирующему человеку. Слабая судорога прошлась по его телу, спина вздыбилась на мгновение, в глазах, прозревших будто в последний миг перед тем, как кол пробил сердце, отпечаталась безмолвная благодарность за избавление от предсмертных мук. Вот и всё. В комнате вновь воцарилась напряжённая тишина, — он так и застыл на месте с вытянутой рукой и деревянным штырём, торчавшим из неё, чей конец оборвал жизнь. Несколько секунд он так и сидел на месте, его холодный и отрешённый взгляд смотрел куда-то в сторону, прежде чем он поднялся на ноги и выпрямился во весь рост. Он вырвал из ладони деревянный кол и бросил его здесь же — штырь с приглушённым стуком упал на залитые кровью половицы.       Когда он вышел из дома, его ученики сидели рядом с понурыми лицами. Пустые глаза бесцельно и отрешённо смотрели в одну точку. Их сгорбленные и хрупкие фигуры напоминали собой поломанные игрушки. С жалостью он взглянул на них — по щекам брата с сестрой медленно стекали слёзы, падавшие на усыпанную песком землю, превращались в незначительные, совсем крохотные пятнышки влаги и вскоре исчезали навсегда под беспощадным дневным зноем. Они так и сидели под стеной дома, в узкой полосе тени от козырька, согнув ноги в коленях, локтями уткнувшись в них и повесив головы.       — Эй… — Обито подошёл к ним, встал на одно колено и руками коснулся плеч. Они подняли на него испуганные и слезящиеся глаза. На него словно смотрели два зверька, загнанных в западню и напуганных. — Уходите. Вам не нужно оставаться здесь… — Первым поднялся Наруто. Он шмыгнул носом и смахнул с щёк слёзы, затем протянул руку Эми и помог подняться ей. — Я похороню тела, а потом догоню вас. Не отходите далеко… — Но ответа он так и не дождался. Их взгляды были пустыми и выцветшими. Только Наруто молча кивнул, прежде чем неспешными шагами, держась друг за друга, они пошли в сторону ворот. Обито с тяжестью смотрел им вслед, рукой провёл по лицу, смахнув капельки пота.       Шаги учеников быстро растворились в окружающем безмолвии, и вновь в дрожащем воздухе повисло тревожное жужжание мух, только начавших слетаться к мёртвой плоти убитых жителей. Тень от его силуэта неспешно вытягивалась, и отдалённый вороний крик вернул его к реальности. Следовало сначала разобраться с полным масштабом произошедшего, прежде чем совершить задуманное.       Обито с тяжестью выдохнул, но собрался силами и отправился к ближайшему зданию.       Он пригнул голову и шагнул в тёмный проём — прихожая встретила его трупным запахом, он бесчувственно взглянул на пол. Вдоль половиц распласталось обнажённое тело мёртвой женщины, лужа крови под ней давно застыла и в знойном, тошнотворном полумраке комнаты походила на пятно чистой черноты, подобной той, что царит в небесах в безлунную ненастную ночь, когда силы зла выходят на охоту. Застекленевшие глаза женщины с погибшей мольбой взирали в потолок, на чистых от крови половицах были видны следы ногтей. Похоже, она пыталась сопротивляться перед смертью, но всё было тщетно. Смерть забрала её душу. Обито ещё несколько мгновений смотрел на истерзанное тело, затем перешагнул его и вышел в кухню, залитую мертвенно-жёлтым светом.       Тумбы и полки были перевёрнуты, разбитая утварь лежала на полу; на столе лежало тело подростка — мальчишки лет пятнадцати. Его положили спиной на стол и пригвоздили кухонными ножами к столешнице, вонзив их в грудь. Мёртвые, посеревшие и распухшие руки свисали в стороны, на уголке раскрытого рта запеклась тёмная струйка бордовой крови. Выцветшие глаза буравили потолок. Обито подошёл ближе и вынул ножи из грудной клетки убитого юнца, затем покинул дом и направился к следующему строению.       Вновь пришлось пригнуться, чтобы головой не задеть низкую притолоку. Дом встретил его привычной мёртвой тишиной и трупным смрадом. Где-то в отдалении жужжали мухи. На стуле в одной из комнат восседал человек с обуглившейся кожей на лице и запёкшимися глазными яблоками. Сундуки и лари для хранения вещей были перевёрнуты вверх дном, и Обито окончательно удостоверился в словах того мужчины — нападавшими руководила жажда наживы. Столь сильная и пропитанная чистым нигилизмом, что они не чурались убивать детей и женщин. В следующем доме он нашёл тело матери, попытавшейся защитить младенца — судя по всему, годовалого. Невольно вновь перед взором предстало злосчастное дерево из предыдущей деревни.       Каждый дом на пути встречал его гнетущей тишиной безнадёги и запахом гниющей плоти. В одном — тело матери, попытавшейся заслонить своих детей от ударов колющим предметом. В другом — мужчина с вонзёнными в спину вилами. Залитые кровью половицы и раскуроченные кладовые, нетронутая еда и редкие собаки с кошками, которым посчастливилось не оказаться среди мертвецов. Он вышел на улицу и оказался у одного из загонов для животины. Из закрытой двери хлева торчало лезвие косы, с которой по дереву стекали уже давно застывшие капельки крови. Обито подошёл к двери, открыл её и взглянул на мёртвого мужчину, приколотого к двери ударом косы прямо в грудную клетку. Всё это время его тело так и провисело в хлеву. Он взялся за древко косы и с силой вырвал её из тела. Труп медленно осел на землю, дверь стукнулась о стену строения, и Обито перешагнул через останки.       Исследуя дома, ставшие последним пристанищем для собственных жителей, Обито вышел к большой площади, мощённой тёмно-серым камнем. Сквозь небольшие щёлочки между камнями пробивалась редкая растительность. Поднимались вверх крохотные завитки пыли, воздух здесь не был пропитан смрадом так сильно, как в остальной деревне, но предчувствия твердили Обито, что и здесь явно не стоит ждать хоть чего-то хорошего. Края этой площади обрамляли высокие деревья, чьи стволы были увиты симэнава, впереди возвышались тории. Судя по всему, он стоял у входа в тот самый храм, о котором вскользь упоминал смертельно раненный мужчина. Здесь правила всё та же мёртвая и не терпящая жизни тишина. Вход в этот храм чернел неизвестностью, но на каменных ступенях Обито заметил следы крови и клочья окровавленной ткани, прилипшей к ступеням.       Неспешно он взошёл по каменным ступеням, и тьма поглотила его полностью, принимая в свои холодные объятия. По половицам, тихо скрипящим от тяжести шагов Обито, тянулась вереница крови. Помещения были пусты, татами на полу залиты кровью, фусума на выходе с комнат и террас местами разорваны ударами лезвий, местами на них проглядывались пятна крови.       Бесшумной тенью он скользил по коридору, словно вор, старавшийся не пробудить грозных хозяев некоего сокровища, которое ему предстояло выкрасть. Озирался по сторонам, натыкаясь на пустые комнаты, залитые унылым жёлтым свечением и пятнами засохшей крови, походившей на бордовый пудинг с потрескавшимися краями. Здесь не было привычного для таких мест ощущения некой незримой силы, наполнявшей всё кругом. Была лишь холодная, отторгающая саму жизнь чёрная пустота смерти. Он свернул за несколько поворотов и, наконец, оказался в главном зале этого храма. На холодном каменном полу лежали грудами окровавленные тела человек шестидесяти-семидесяти, абсолютно всех — мужчин, женщин, детей и стариков. Они попытались забаррикадироваться здесь, искали спасения у своих богов и духов. Нападавшие сумели прорваться сюда и перебили всех. Они лежали мёртвыми кучами, прижимаясь друг к другу в последней надежде на спасение. Мёртвые глаза их бесцельно смотрели в потолок, огромная лужа крови заливала практически весь пол, а медный запах разлагающейся крови был столь сильным, что Обито поморщился, едва лишь оказавшись в помещении.       Принадлежности для богослужений были перевёрнуты, в лужах крови лежали куски древесного угля, украшений и благовонных свечей. Неказистые образы духов и богов, вырезанные из камня и забрызганные кровью, стояли в своих нишах, и, казалось, уже ничто не посмеет нарушить их мёртвый покой. С равнодушием они взирали на убитых, свою покинутую в час наибольшей нужды паству, распластавшуюся на полу в луже собственного, последнего жертвоприношения богам насилия и жестокости. Капельки крови вились по стенам зала, кровь заливала алтарь и ступени, тёмными ручейками вилась по камням, отпечаталась на раскрытых фусума и была покрыта немногочисленными следами падальщиков.       Шаги его раздавались тяжёлым, утробным и опустошающим эхом в этом огромном склепе. Обито обошёл зал по краю, стараясь не вступить в разлившееся подношение человеческой жестокости, и встал у алтаря. Божества, недвижимые и беспристрастные, молча взирали на кровавое великолепие последней молитвы. Теперь от них уже никакого смысла. Мрачный силуэт Обито возвышался над телами и кровью, он был подобен мрачному жнецу, что пришёл собрать жертвы с места последнего пристанища убитых. Он покинул святилище в угрюмых раздумьях, и лучи солнца ударили ему в глаз. Где-то с севера надвигались серые тучи, тени постепенно вытягивались, солнце неуклонно продолжало свой путь к западному горизонту небесной лазури. Он безмолвно сложил крестовидную печать, и рядом с ним в облаках белого дыма с негромкими хлопками появились тридцать теневых клонов.       — Разойдитесь по всем домам. — Железным тоном приказал он, заведя руки за спину. Нараставший ветер трепал полы его плаща, с холодной отрешённостью Обито взирал в сторону небольшой дороги, которая вела за пределы деревни. — Отнесите тела всех убитых к пустырю на северо-востоке от деревни. — Клоны ничего не ответили. Их тёмные силуэты растворились в Телесном Мерцании, и Обито вновь остался в полном одиночестве.       В нарастающем волнении ветра и приближении дождевых туч он покинул деревню, оказавшись на просторном пустыре. Вдалеке зеленела кромка зарослей тальника, чей душистый аромат цветения был подобен глотку свежего воздуха после пребывания в домах, пропитанных медным запахом разложившейся крови и трупным зловонием. Он остановился в центре этого поля — ветер беспокойно раскачивал траву под его ногами, тальник на краю зашумел. Словно сама природа чувствовала намерения Обито, готовилась принять мертвецов в своё лоно и никогда не отпускать. Разогнав чакру по системе циркуляции, Обито медленно, стараясь не допустить какой-либо неточности, сплёл пальцы рук в короткой серии печатей. Правой рукой он продолжал держать сложенной печать тигра, левую же приложил к земле.       Земные недра разверзлись перед ним — пласты дёрна с травой разорвались и под действием чакры Обито разошлись в противоположные стороны. Теперь он стоял на краю большой ямы глубиной примерно в два метра — как раз должно хватить на каждого из убитых жителей. Он сложил руки на груди, с холодом и безразличием смотрел на созданную им же яму, и в гордом одиночестве он готовился проводить незнакомых ему людей в их последний путь.       В отчуждённой тишине он стоял на краю могильной ямы, пока его клоны одно за другим погружали мёртвые тела в место последнего упокоения, сотворённого для них. Их мёртвые глаза смотрели в небо, что заволакивали угрюмые сизые тучи. Своим холодом они впивались в фигуру Обито, с упрёком смотрели на него, с потаённой надеждой, беспощадно растоптанной в прах неумолимой действительностью. Скорбный вой поднявшегося ветра рассёк слух Обито, — он посмотрел в сторону — тальник на краю пустыря беспокойно метался из-за порывов ветра. Сквозь отдалённые лучи солнца, холодные и не способные дать хотя бы крохи тепла, накрапывал мелкий слепой дождик. Когда последний труп был погружен в братскую могилу, Обито вновь сложил печати, и земля сомкнулась над мертвецами, навсегда скрыв их от всего остального мира в своём чреве. Над местом последнего пристанища возвышался высокий неказистый крест, наспех сколоченный из двух посеревших от времени досок. Ни имён, ни дат, ещё одно безымянное захоронение в отдалённом уголке мира.       Кто вспомнит о нём?       Теперь он был единственным свидетелем их упокоения. Минуты растягивались в шуме ветра и скорбной дроби слепого дождя. Ветер трепал края его плаща, он походил на священника в чёрной траурной рясе, который совершал последнюю молитву за упокой всех ушедших, но Обито уже давно ни мало во что верил. Если высшая сила действительно существует, почему же она допускает подобное? Неужели боги слепы? Или им просто плевать? Медленно он встал на колени и всё же сложил руки в молитвенном жесте. Иссечённые ветром и старыми шрамами губы разомкнулись в последней молитве. Веко единственного глаза неспешно раскрылось, Обито встал с колен, наконец завершив молитву. Он не чувствовал избавления от тяжести и потаённой скорби, леденящее хладнокровие смыло весь иррациональный ужас увиденных им картин произошедшей резни.       Он встал, засунул руки в карманы, слегка сгорбился и тихими, неспешными шагами в отчуждённой от всего остального мира задумчивости он шёл по опустевшим улочкам деревни. Лишь пятна крови и исчезающий трупный смрад были последними напоминаниями о произошедшей бойне, но скоро время беспощадно пожрёт это место. Рана зарастёт, но эхо её будет звучать ещё слишком долго в душах его учеников.       Обито ускорил шаг. Ветер нарастал, дождь постепенно перерастал в самый настоящий ливень, будто посланный небесами стереть пролитую кровь с земли. В последний раз он обернулся и взглянул назад — на ворота с изгородью, хранившими безмолвный покой опустевшего поселения. Больше не было смысла оставаться здесь — как можно скорее нужно было догнать своих учеников…