Мой наставник — Учиха Обито

      «Теперь же, стоя на склоне холма, я понял, что в этой стране, залитой ослепительными лучами солнца, мне предстоит познакомиться с вялым, лицемерным, подслеповатым демоном хищничества и холодного безумия».

Джозеф Конрад, «Сердце Тьмы»

      «Из глаз у Ральфа брызнули слезы, его трясло от рыданий. Он не стал им противиться; впервые с тех пор, как оказался на этом острове, он дал себе волю, спазмы горя, отчаянные, неудержимые, казалось, сейчас вывернут его наизнанку. Голос поднялся под черным дымом, застлавшим гибнущий остров. Заразившись от него, другие дети тоже зашлись от плача. И, стоя среди них, грязный, косматый, с неутертым носом, Ральф рыдал над прежней невинностью, над тем, как темна человеческая душа».

      Уильям Голдинг, «Повелитель мух»

      Их окружала напряжённая тишина; собственные шаги в этом мёртвом, неподвижном воздухе отдавались громогласным, тяжёлым и опустошительным отзвуком в ушах; эхом, которое проникало в самые отдалённые уголки души, памяти, тревожило старые раны и вскрывало новые.       Тальник в стороне от дороги напоминал высушенные кости мертвецов, поднявшиеся из-под земли и устремившие скрюченные пальцы к чистым небесам. Ветер холодил кожу лица и щёки, на которых всё ещё блестели следы слёз. В холодных, отчаявшихся и невинных глазах отпечатался первобытный ужас. Губы дрожали, хрустальные слёзы медленно рассекали щёки раз за разом и падали вниз — на засушливую и пыльную дорогу. Он обернулся назад — ворота опустевшей деревни давно уже скрылись из виду, но увиденное не желало отпускать его. Словно там, в той уничтоженной деревне, осталась частица его души. Его прежней личности — того беззаботного и жизнерадостного мальчишки, что за свою короткую жизнь не сталкивался с подобным зрелищем.       Он чувствовал, как в глубинах души клокочет и насмехается над ним призрак собственной вины. Это ведь он предложил отправиться им всем в путешествие. Это его любопытство привело их сюда — к вырезанным сёлам. К трупному смраду и опустевшим домам.       От собственных мыслей, тягучих как битум, его отвлёк тихий всхлип со стороны. Мальчик посмотрел вправо — Эми шла рядом с ним, безмолвная и разбитая. Волосы её слегка лоснились в лучах полуденного солнца, слезящиеся глаза искрились болью, идущей из недр души. Руками она вжалась в лямки рюкзака на спине и смотрела себе под ноги, безмолвно роняя слёзы. Он хотел было протянуть ей руку, обнять её, утешить, но сил не было даже на это. Только вина перед ней, перед наставником, перед самим собой. Устало мотнув головой, Наруто посмотрел влево. Полоса воды за зарослями тальника и прибрежного рогоза блестела в лучах солнца. Нужно остановиться. Хотя бы здесь.       В безжизненном свете дневного солнца он шагнул к обочине дороги и пошёл к воде. Эми остановилась на месте — секунды две она смотрела ему вслед непонимающими глазами, но пелена слёз мешала ей отчётливо видеть силуэт брата; она стёрла их медленным движением тыльной стороны ладони и пошла вслед за братом. Наруто остановился лишь у самой кромки воды. Неотрывно пустыми глазами он смотрел на собственное отражение в спокойной, неподвижной глади этого озера. Рогоз, произраставший рядом, тихо раскачивался и напевал успокаивающую мелодию. Но уже ничто не могло принести покой его душе. Эми застыла на месте, выйдя к песчаному берегу. Уставшей и дрожащей рукой она сняла рюкзак, казавшийся таким тяжёлым, со своего плеча и бросила его. Плечи её опустились, словно с них спала неимоверная тяжесть. Растрёпанные красные волосы подхватил неспешный ветер, и последние силы покинули её — она рухнула на песок, глазами и лицом уткнувшись в колени. Её тело дрожало как осиновый лист, казалось хрупким подобно фигурке из фарфора — одно неосторожное касание, и она разобьётся на множество осколков. Слёзы накатили пуще прежнего, и Эми не стала им противиться. Спазмы горя, отчаянные и болезненные, казалось, вывернут её сейчас наизнанку.       На мгновение Наруто бросил взгляд назад — Эми сидела на песке и рыдала, уткнувшись в колени. Сердце пропустило сокрушительный удар, и Узумаки рухнул на колени. Брызги кристально чистой воды разлетелись во все стороны, рябь от падения Наруто растревожила зеркало, и отражение помутилось. Песчаная взвесь, не тревожимая десятилетиями и веками, взметнулась вверх, оседая обратно неровным слоем. Он чувствовал холодную воду, в которую были погружены его колени и руки почти по самый локоть. Он смотрел на собственное размытое отражение, слёзы медленно стекали по лицу и падали вниз, смешивались с водой в протоке. Он зажмурил глаза на краткий миг, выжимая бисерины слёз, когда память расстелила перед ним образ безжизненной улицы и низкого древа, увешанного трупами мёртвых детей. Пальцы скрючились, оставляя осыпающиеся борозды в песке. Сердце разрывало от душевной боли — и прежде, за все двенадцать лет его жизни, мальчику не приходилось чувствовать таких терзаний. Наруто раскрыл глаза — гладь постепенно успокаивалась, лишь небольшие круги расходились от падавших слёз. На миг привиделись ему чары первых часов этого путешествия — когда они беззаботно шли по пустой дороге, обсуждали истории, улыбались и любопытствовали. Когда не было и мысли о том, с чем им предстоит столкнуться. Как бы хотелось, чтобы всё это было лишь очередным кошмарным сновидением.       Слёзы медленно скатывались по щекам, падали вниз, и пришло ужасающее осознание — это не сон, а реальность. Сердцебиение замерло в груди, внутренность сдавила непомерная тяжесть. За душевной болью медленно на разум и душу накатывало опустошение. Отрешённо Узумаки Наруто смотрел на своё отражение, позади видя беззаботное небо, ставшее свидетелем всех человеческих бедствий, и понял, что в этой стране, залитой ясным светом весеннего солнца, он столкнулся с беспощадными, не знающими жалости богами бессмысленного насилия. Скорбь поразила его в самое сердце, и он дал волю всем чувствам, терзавшим его разум и душу. И находясь здесь, на берегу безымянной речной протоки, отдавшиеся во власть душевных терзаний, они оплакивали прежнюю невинность детских душ, теперь уже убитую в них; чистоту детской радости, похороненной в склепе бессмысленного кровопролития; рыдали над тем, насколько жестокой бывает действительность даже к самым невинным и чистым созданиям; над тем, как на том ужасающем дереве раскачивались убитые дети…       В абсолютном безмолвии и наедине со своим горем они так и сидели на берегу протоки — два несчастных и сломленных ребёнка, оплакивающие закланную невинность своей прежней жизни…

*******

      Они шли в предрассветной дымке, когда на востоке уныло блестела в ночном сумраке утренняя звезда. В плотной завесе мертвенно-серого тумана вдалеке проглядывались смутные очертания деревенских ворот и небольшой изгороди рядом с ними. С мрачным унынием Хаку посмотрел вперёд — вновь он ничего не чувствовал, вновь они с наставником приближались к очередной необитаемой деревне на своём пути. В окружающем их густом тумане проглядывались очертания сухого тальника, что был подобен груде давно мёртвых и выцветших костей, тянувшихся к солнечному свету. Они подошли к небольшому мосту, перекинутому через широкий ручей. На берегу ручья лежали тела десяти-одиннадцати женщин, рядом — недостиранное бельё. В беспокойном движении воды их бесформенные волосы метались по небольшим камням, что обильно усеивали русло. На белых одеждах алела кровь, в мёртвых глазах отпечатался предсмертный ужас и последняя мольба, обращённая к безжалостным убийцам. Юки остановился на мгновение — с холодом в глазах он смотрел на изувеченные тела этих женщин, в душе начинала созревать мрачная уверенность в том, какая картина будет ждать их в деревне. Он сжал пальцы руки на перилах моста, затем отвернулся и выдохнул, последовав вслед за наставником.       Хаку переглянулся с Забузой. Момочи кивнул ему, холодным и сдержанным взглядом дав понять, что нужно делать. Тело мечника растворилось в Телесном Мерцании прежде, чем Хаку успел бы что-нибудь ответить. Ворота деревни, распахнутые настежь, встретили их мёртвой тишиной. В пелене клубящегося тумана проглядывались множество трупов женщин, детей и стариков, усеивавших улицы. Страшно израненные тела этих безымянных жителей распластались под открытым небом там, где настигла их участь сошествия в безвременную могилу. Кожа была посеревшей, у некоторых из вскрытых животов вываливались внутренности. Тонкий смрад гниющей плоти медленно, но уверенно наполнял собой сырой утренний воздух.       Озноб ударил по телу Хаку, когда он приблизился к нескольким телам, оставленным на одной из торговых площадок. Нагие, вспухшие и посеревшие, судя по бородам, они принадлежали мужчинам. Между ног разливались лужи затвердевшей крови, а половые органы были отрезаны и торчали высохшие и сморщившиеся, покрытые кровью, из ротовых полостей. На месте ампутированных гениталий копошились опарыши. Они так и лежали — бесцельно и в отупении, застекленевшими глазами уставившись в непроглядный туман над собой. Шатающимися ногами Хаку подошёл к стене стоящего поблизости дома, одной рукой уткнулся в неё и, не в силах сопротивляться, он рухнул на колени, исторгая содержимое желудка. С неприятным звуком остатки трапезы рухнули на холодную землю, он тяжело дышал, на глазах собирались бусины крохотных слёз. Неторопливо рукавом своей водолазки он смахнул с губ остатки слюны и желудочного сока, поднялся на ноги и выпрямился во весь рост.       Всё происходящее кругом напоминало ему саму Преисподнюю, разверзнувшуюся на землях этой страны. Словно те, кто творили это с жителями, включая даже самых младших и невинных из них, воспевали оду к бессмысленному насилию. Приносили жертву богам жестокости, упивались в собственной кровожадности. В унылом кровавом сумраке на полу Юки увидел тело молодой женщины. Она лежала на спине, её застывшие глаза буравили деревянный потолок, из большого живота торчало копьё. Платье её окрасилось в бордовый, и взгляд Хаку дрогнул от осознания — по всей видимости, она была беременной. Хаку почувствовал, как его телом овладела крупная дрожь, рождаемая чем-то внутренним, затаившимся в самых отдалённых закоулках его души и медленно восстающим.       К глазам подступили слёзы, но, стараясь помнить строгий наказ Забузы, он вышел на мёртвую улицу. Следов убийцы не было — ветер успел занести их, но в разуме Хаку уже рождались предположения и догадки. Судьбы этих людей завершились во прахе и безвременной кончине, но, стоя здесь, среди опустошённой деревни, среди изувеченных тел каждого из жителей, среди домов и улиц, ставших огромным погостом под открытым небом, Хаку понял, что ему предстоит сражение с демоном ненасытной алчности, тяготевшего к невероятной жестокости.       Неспешный ветер медленно растворил пелену тумана. Кровавый багрянец рассёк ночной мрак, и начался новый день. В лучах медленно поднимающегося над горизонтом кровавого светила эти изувеченные трупы, лужи крови и опустевшие дома принимали поистине невероятный, инфернальный образ. И он стоял совершенно один посреди этого зрелища — самого явления апофеоза насилию и человеческой кровожадности. Тень от его силуэта нерасторопно вытягивалась, он почувствовал, как холодный утренний ветерок подхватил его волосы, и обернулся назад. Громадное красное око медленно поднималось над землёй, и беспристрастно оно взирало на кровавый хаос, оставленный в деревне неизвестными головорезами. Бесцельно и апатично он смотрел на восходящее солнце, затем отвернулся и зашагал к ближайшему дому — возможно, здесь могут быть зацепки, которые приведут его к виновникам, ибо с этого момента Хаку окончательно понял, что за чувство восстало в его душе.       Здания встречали его привычным безмолвием и сладковатым запахом разлагающейся плоти. Целые убитые семьи в собственных домах, распотрошённые трупы, разорённые кладовые — всё сливалось в однообразную картину бессмысленной бойни, воспевавшей всю порочность человеческой души. На залитых кровью татами тела опороченных и убитых женщин. Он вышел в небольшой дворик — рядом с телом десятилетнего мальчика в луже крови лежала собака. По светлой шёрстке струилась тёмная кровь. Она прижилась к телу убитого ребёнка и жалобно посмотрела на Хаку, подняв свою голову. Юки подошёл ближе, собака тихо заскулила, со страхом и… мольбой смотря на него. Он встал на одно колено и спокойно протянул вперёд свою руку, дав собаке принюхаться к себе. Должно быть, даже после смерти она охраняла покой своего хозяина и не оставляла его. Сердце вновь пропустило болезненный удар, но Хаку достойно принял его и вышел со двора этого дома.       В багряном свете солнца звёзды медленно тускнели на небосводе, исчезали, как дурной сон, и вокруг в холодном воздухе, напитанном трупным смрадом, стелилась окровавленная земля. С приходом утренней свежести и нового дня пробудились мухи, и чёрные тучи падальщиков устремились вновь к холодной плоти, усеивавшей улицы мёртвой деревни. Но время не ждало — следовало обойти остальные дома, затем сообщить Забузе о каких-либо примечательных деталях в окружающей обстановке.       В звенящей тишине мёртвого утра он зашёл в очередной дом на своём пути. Раскрытые фусума в этом большом одноэтажном здании встретили его сильным смрадом гниющей плоти. По татами вились вереницы бурых пятен, он шагал осторожно и тихо, словно боясь потревожить нечто, но в действительности здесь ничего не было. Пустые комнаты встречали его кровавыми картинами — на футонах и татами лежали немногочисленные тела детей, по углам и в дверных проёмах. Они пытались спастись, выбраться отсюда, но убийцы никому не дали возможности улизнуть. Унылый бледный отсвет рассветного солнца заливал большую комнату, из раскрытых фусума виднелись кустарники и небольшая скамейка в саду. Хаку застыл как вкопанный, едва лишь оказавшись в этой комнате.       Посреди помещения, на залитых кровью татами, лежала целая груда из пятнадцати-двадцати детских трупов. Окровавленные, развалившиеся в неестественных позах, с мольбой и ужасом они взирали на бесцветные потолки места последнего пристанища. Рядом лежали и воспитатели, попытавшиеся спасти детей. Судя по всему, когда-то это место было сиротским приютом. Он чувствовал, как из глубин души наружу рвётся боль, но сил плакать уже не было. Увиденное здесь оставило на нём отпечаток, ментально опустошило, словно цвет самой жизни был теперь несущественным. Да и каков в этом смысл? Его слёзы не вернут их к жизни, но всё же он мог сделать ещё что-то. Ради всех, кого замучили здесь. Ради тех, чьи тела он теперь созерцал.       И это было везде — на улице и в каждом доме. В одном — привязанный к стулу мужчина, которому вскрыли горло и вытянули через рану язык. Он так и свисал — мёртвый, обагрённый кровью, сморщенный и абсолютно сухой. Из раскрытого рта по мёртвым посеревшим губам вниз скатывались капли застывшей крови. В другом доме был фермер, пригвождённый к стене мощным ударом вил прямо в брюшную полость. Его тело так и висело на стене — сгорбившись, отчего сухие, как солома, волосы закрыли мёртвое лицо, исказившееся в гримасе боли и предсмертной ненависти. Хаку с усилием смог выдрать вилы из живота, загнанные с такой силой, что тело висело на стене всё это время. И труп мужчины с глухим стуком рухнул на пол. В третьем — повешенный под потолочными балками мальчишка лет пятнадцати-шестнадцати, а рядом с ним тело убитой ударом колющего предмета в грудь девчонки.       В четвёртом — женщина с выпотрошенным животом и вскрытой грудью, словно тот, кто делал это, имел сугубо анатомический интерес. Сердце, лёгкие, печень лежали здесь же — все в крови, засохшие и сморщенные, тронутые первыми признаками разложения. Хаку беспристрастно смотрел на разложенные органы, потом зашёл в соседнюю комнату. Посреди разгромленных тумб, шкафов и кресел лежали тела двух мужчин. У одного в животе торчал нож, его скрюченные пальцы были вымазаны кровью другого, второго мужчины, чьё тело распласталось рядом. На месте глаз были пятна заскорузлой крови, в комнате стоял металлический запах разлагающейся крови. Хаку подошёл поближе, чтобы внимательнее осмотреть трупы. Тело второго мужчины с выдавленными глазами было покрыто татуировками и старыми шрамами. На кожаном поясе болтался пустой кожух — судя по форме и размеру, как раз для того ножа, который торчал в груди первого мужчины. Хаку осторожно вынул нож из раны и осмотрел лезвие — покрытое зазубринами, всё в крови, оно идеально подходило по своим формам и размеру к ножнам на поясе второго трупа. Хозяин дома хоть и был убит, но перед смертью успел забрать на тот свет своего убийцу.       Собственные предположения стали выглядеть куда более реальными, чем было изначально.       Но неужели нападавшие настолько осмелели в своей кровожадности и безнаказанности, что позволили телу своего товарища так и остаться здесь, совершенно не опасаясь дальнейших последствий? Слепой гедонизм и жажда убивать настолько застелили их разум, что в них не нашлось и капли милосердия и гуманности? В другом доме он обнаружил тело мужчины, развалившееся на полу. Его челюсти были перерублены топором, который так и остался засевшим в ротовой полости. Мелкие червячки ползали по обуху и окровавленной плоти, мёртвые глаза смотрели прямо на Хаку, нависшего над трупом. Изобретательная и немыслимая жестокость, порождённая больным разумом. Только одержимый чем-то тёмным и злым или же психически невменяемый человек способен сотворить такое. Хаку не верил в явление одержимости и склонялся ко второму варианту. На одном дереве висели трое детей — скорее всего, из одной семьи. Им проткнули горло под нижней челюстью обрубленными ветвями и так и оставили висеть на солнце. Их мёртвые глаза смотрели на восток — туда, где над кромкой леса уже во всю пылало багровое око восходящего светила. На одной из улиц — обнажённая женщина, чьё тело было покрыто колотыми ранами, а ногти на пальцах рук и ног отодраны с мясом. В одном из дворов — женское обезглавленное тело, к которому была приставлена отрезанная собачья голова. Тело животного лежало тут же — в луже собственной крови, на мёртвой шее находилась цепь с потёртым ошейником.       Одно жилище встретило его запахом гниения и трупом мужчины, на животе которого были вырезаны нецензурные слова. Зашёл в один из домов — на проходе лежало тело ребёнка, на котором чинно восседали два ворона. Хаку махнул рукой, и птицы, недовольно каркнув во всё горло, захлопали крыльями, взмыв в серое облачное небо над мёртвой деревней. Вот и отец мальчика тут же — с расколотой головой, словно по ней ударили кувалдой со всей силы, он тянулся к телу своего ребёнка, и смерть так и застала его в этой тщетной попытке спасти малыша. Женщина с раскроенной головой и запёкшейся кровью, вытекшей из ушей. Мёртвые дети, умерщвлённые прямо на своих футонах. Всё уже было привычным и не вызывало абсолютно ничего на душе Хаку.       В соседнем дворе в пыли и куче лошадиного навоза выпотрошенное тело мужчины лет сорока. Внутренности тянулись небольшим кровавым и бесформенным шлейфом из его живота. Рядом стояла собака — с безразличием она на мгновение отвлеклась на Хаку, затем отвернулась обратно и принялась за продолжение своей трапезы. С негромким чавканьем она жевала и заглатывала куски внутренностей, не обращая никакого внимания на стоявшего рядом ниндзя Киригакуре. Небольшой дворик, посреди которого росло высокое дерево. Хаку подошёл ближе и заметил кровавые подтёки на коре, затем обошёл могучий ствол и увидел юнца, что был немногим старше самого Хаку — возможно, лет семнадцати. Тот лежал на земле, одежда на животе была разорвана и пропитана кровью. Из вскрытой брюшной полости наружу тянулись кишки, прибитые ножом к стволу дерева. Хаку почувствовал, как лёгкая дрожь ударила по телу — когда-то он слышал, что в древности язычники таким образом приносили жертвы своим безымянным и жестоким богам. Но мог ли иметь место религиозный мотив в этом случае, или же всё было куда прозаичнее? Юки отмахнулся от первого предположения. Нет, всё, что здесь было сотворено, — ради утоления собственной жажды крови, не более того. Бесчеловечный гедонизм, заключающийся в истреблении себе подобных.       Когда спустя полчаса Хаку закончил осмотр, он нашёл своего наставника у одного из пустых домов рядом с торговой площадью. На прилавках смердела протухшая рыба, пыльную брусчатку усеивали тела торговцев. Посреди площади поднимались чёрные завитки золы от сгоревшего нечто — чего-то слипшегося в однородную массу и отдалённо смердевшего запёкшейся кровью вперемешку с запахом костра. Хаку огляделся — на трупах многих мужчин помимо отрезанных половых органов также были вырезаны скальпы. Скорее всего, напавшие сняли их, бросили в одну кучу и сожгли ради собственной забавы. Тут же, рядом с площадью, он увидел ещё одно бессмысленное кровавое представление — окружность, выставленная из десяти мужских отрезанных голов, нанизанных на деревянные колья. Их глаза были обращены во внешнюю сторону окружности, как карикатурные стражи этого места, ставшего последним пристанищем для стольких невинных жизней. Смердели они так сильно, что Хаку едва сумел сдержать своё нутро от того, чтобы не исторгнуть непереваренную пищу. Он огляделся по сторонам, какое-то странное лихорадочное состояние овладевало им, и он поспешил разыскать выход из этой деревни.       В беспристрастном свете мёртвого солнца в небесах они покинули пределы деревни, когда воздух наполнился дрожащим зноем и спёртым, удушливым смрадом гниющих тел. Солнце к тому времени вошло в свой зенит, и Хаку чувствовал, как со лба медленно стекают серебрящиеся в лучах светила крохотные бисерины пота. Монотонные шаги отдавались гулким эхом в ушах, на пустой и бесконечной дороге поднимались крохотные клубы пыли от их шагов. В последний раз он обернулся назад — ворота опустевшей деревни постепенно отдалялись, и вскоре их одинокий силуэт растворился в дрожащем от зноя воздухе. Внутренности сдавливала беспристрастная петля удушливого отчаяния и острой боли, идущей из самых глубин души.       Будь всё иначе, Хаку позволил бы себе расплакаться сейчас же, но сил не оставалось даже на это. В тёмных глазах юноши блестело лишь одно чувство — жажда отомстить убийцам…

*******

      Обито шёл, угрюмо глядя себе под ноги. Ветер трепал его чёрные, как смола, волосы, тревожил полы длинного плаща, холодными дланями касался огрубевшей кожи на правой стороне лица. Сквозь острые лучи полуденного солнца он отчётливо мог видеть плети слепого дождя, хлеставшие землю. Капли дождевой воды неслышимо падали на деревья, траву и дорогу. В воздухе стоял аромат сбитой пыли и душистых растений, чья длинная до бесконечности кромка тянулась по обочине дороги. С тяжестью Обито выдохнул и посмотрел в хмурые небеса.       Он закрыл глаз, ощущая, как ветер холодит его лицо и на кожу одна за другой падают капли дождя. Так он и стоял среди пустой дороги — одинокий силуэт, подобный мятежному духу, восставшему из своей усыпальницы. Когда-нибудь неостановимый поток времени сотрёт эти деревни с лица земли, и место, где когда-то рождались и умирали люди, станет не более чем просто частью земной тверди и свободного ветра.       С холодным и скорбным отчуждением во взгляде он продолжил свой путь. Ветер истории сметет пустующие селения, взамен утраченным жизням придут новые, несмотря на беснующуюся смерть, но эхо кровопролития ещё долго будет звучать над безымянными лесами и пустыми домами. Будет звучать в сердцах двух детей, так рано познавших всю тьму человеческого сердца. Он приближался, и в отдалении уже чувствовались два источника чакры — его учеников. Сквозь заросли тальника в стороне от дороги проглядывалась полоса мерно текущей протоки, по чьей серебряной глади расходилась множественная рябь. В прозрачной воде отражалось хмурое небо, пронизывающий ветер раскачивал тальник с замогильным скрипом. Погода, казалось, начинала портиться лишь сильнее.       Холодный ветер постепенно нарастал, и Обито натянул капюшон на голову. Взгляд вновь сам по себе потупился в землю. В разуме одна за другой неудержимой кавалькадой неслись отчуждённые и мрачные мысли. Вспышка стремительной молнии расколола небеса, и басистый раскат грома вырвал Обито из калейдоскопа мрачных дум, когда он, наконец, пришёл к берегу протоки, к тому самому месту, где чувствовалась чакра двух Узумаки. Печальный взгляд скользнул чуть вниз — Эми стояла перед ним, и на бледном лице девочки отразилась невыразимая душевная боль. По щекам медленно стекали слёзы, смешивавшиеся с дождевой водой. Серая пелена окончательно заполонила собой небо, и слабый дождик перерос в настоящий ливень.       Она вздрогнула, подняла взгляд на него, рукой стёрла с щёк слёзы и уставилась на учителя пустым, безжизненным взглядом. Сердце Обито кольнуло, он встал на одно колено и распростёр свои руки в стороны. Эми сделала несколько шагов, руками обхватила шею сэнсэя и беспомощно уткнулась лицом ему в плечо. Ветер нещадно трепал её намокшие волосы, хрупкое тельце дрожало, как осиновый лист. Сквозь стену унылой дроби ливня Обито слышал, как тихо она всхлипывает. Затем он поднял свой взгляд вперёд — Наруто стоял в трёх метрах от него, понурив голову. Пропитавшаяся влагой кофта липла к телу, с кончиков переувлажнённых волос мерно стекали капли воды. Он словно был полной противоположностью самому себе — вместо привычного озорного блеска в глазах теперь не было абсолютно ничего. Пустота. Апатия. Его яркие глаза, казалось, утратили всякий цвет и были подобны двум водянистым омутам. Грянула очередная вспышка молнии, и громогласный раскат прокатился по всей округе, но Узумаки словно и не слышал его. Будто сам мир вокруг для Наруто перестал существовать в одночасье.       Отдалённо Наруто чувствовал, как беспристрастный ливень хлещет холодной плетью по его лицу, омывает руки и ноги от мокрого песка, как холод неторопливо окутывает его тело, и сейчас бы оказаться у горячего костра, чтобы отогреться… Но разум и душу мальца наполняла беспощадная апатия. Равнодушие ко всему окружающему. В разуме царила пустота, раны в глубинах души напоминали о себе приглушёнными раскатами тупой боли.       А перед глазами вновь и вновь представали сцены произошедшей резни — измученные дети, женщины и старики. Пустые дома и улицы, заваленные мёртвыми телами. И травмированное сознание, словно издеваясь над ним же, кидало смутные видения того, как тёмные и размытые силуэты бесшумно режут людей, как скот. Как после них остаётся лишь одна смерть. Надломленный взгляд продолжал сверлить землю, Наруто шмыгнул носом, провёл рукой по лицу, словно стараясь смахнуть с щёк слёзы. Губы скривились с небольшим всхлипом. В ушах стоял шум ливня, он устало мотнул головой и, чувствуя, как из глубин души вновь вырывается скорбь, Наруто поднял свой взгляд вперёд. Его встретило отчуждённое безмолвие и холодный, пронизывающий ветер. Обито и Эми стояли перед ним, сестра заключила сэнсэя в крепких объятиях, в них пытаясь найти утешение и избавление от душевных страданий.       Но Наруто не находил в себе силы сделать несколько шагов, словно что-то сдерживало его на одном месте. Сейчас он желал лишь одного — оказаться как можно дальше от этого места, забыться долгим сном, чьи успокаивающие чары освободят его разум и душу от тяжести того мрака, который он узрел. Но беспристрастный раскат грома заставил его вздрогнуть, последние крохи душевных сил покинули его, тяжёлые слёзы брызнули из глаз, и Наруто бросился вперёд — к объятиям сэнсэя и сестры…