Часть 4
18 июля 2025 г., 20:00
Когда Салим узнаёт, что для его сына нашёлся опекун, первой мыслью, как ни странно, становится вовсе не благодарность, а: «Если с Зейном что-нибудь случится, этот человек ненадолго задержится в этом мире». Внутренне он знает, что должен быть благосклонен; что им с Зейном очень повезло, что нужный человек нашёлся так быстро и его сын смог избежать ужасов детского дома, но он всё никак не может справиться со злостью, разливающейся по венам, стоит только допустить мысль о том, что с его сыном могут обращаться плохо. Эмоции зашкаливают до такой степени, что Салим рискует собственной безопасностью и пытается выяснить, кто этот человек, словно его личность хоть как-то сможет усмирить этот гнев.
На удивление, это действительно так.
«Джейсон Колчек» — читает он в двадцатый раз в документе, подумывая, не начались ли у него случаем зрительные галлюцинации от тоски по одному сумасшедшему американцу. Но вот она, копия того самого договора на опекунство, и ошибки здесь быть никак не может.
Любой другой адекватный человек на месте Салима заволновался бы ещё больше, узнав эту новость, ведь Джейсону нельзя было доверять детей, и это аксиома.
Но так как это был именно Салим, единственный человек, который мог утверждать, что действительно знает Джейсона… Салим улыбнулся, откладывая документы в сторону.
Как и утверждение, что Джейсону нельзя доверять детей, было аксиомой, точно также не подвергался сомнению и тот факт, что своего ребёнка Салим был готов доверить исключительно Колчеку и никому другому.
С тех пор у Салима появилась новая причина, чтобы вернуться домой как можно скорее.
Ладно, давайте признаемся честно: он не знает, зачем Джейсон это сделал. Не имеет ни малейшего понятия. Он пытался связаться с Колчеком не раз с тех пор, как они вернулись в свои родные страны. Сперва он лишь терпеливо ждал звонка, неделю за неделей поглядывая на телефон в надежде увидеть незнакомый, но самый долгожданный номер; пытался справиться с противоречивыми чувствами, рассказывая Зейну обо всём случившемся. Он так сильно цеплялся за истории Джейсона, так воодушевлённо передавал каждое слово своему сыну, словно каким-то волшебным образом это могло заставить Колчека понять, что его здесь уже давно с нетерпением ждут.
Но телефон молчал, а надежды таяли с каждым днём.
К счастью, Салим был не из тех, кто легко сдаётся. Всё нутро отказывалось верить, что Джейсон банально его игнорирует, — особенно вспоминая всё, что они пережили вместе, — поэтому на место печали приходило волнение — может, что-то случилось? Может, американские власти держат его изолированным против воли, чтобы информация о том происшествии никуда не просочилась?
Поэтому, пусть и с невероятными усилиями, но ему удаётся раздобыть номер Джейсона, однако, увы, слишком поздно, ведь американцы находят и его самого. Салиму приходится бежать, едва смиряясь с мыслью о том, что придётся бросить собственного сына. Помогали лишь убеждения о том, что так у него будет больше шансов однажды вновь его увидеть.
И именно поэтому он упускает момент, которого так долго ждал: телефон, оставленный в квартире, начинает неистово трезвонить раз за разом, пока разозлённые из-за его пропажи американские спецназовцы, ворвавшиеся в чужой дом, не разбивают надоедающее устройство об стену.
Салим уже давно не «включал» своего военного. Он считал, что даже на войне люди должны всегда оставаться людьми. Но ради тех, кто ждал его возвращения, ради тех, кому был отведён отдельный, самый большой кусочек его сердца, он был готов отступиться от своих принципов, чтобы разобраться со всеми проблемами как можно скорее.
Так прошло полтора года.
И теперь Салим стоит прямо напротив входной двери своего старого, но такого родного дома, и до сих пор не может поверить, что действительно находится здесь. Может, это очередной сон? Может, прямо сейчас он проснётся и обнаружит себя на жёстком матрасе на полу очередного временного убежища, выделенного организацией по помощи пострадавшим от экстрадиции?
Но вот он продолжает стоять, глядя на звёздное небо над головой, глубоко вдыхая свежий ночной воздух, и реальность всё никак не спешит ускользать.
Он ещё не закончил со всеми делами, но не смог остановить себя от того, чтобы прийти пораньше. Как ни странно, именно ночью, чтобы, как бы смешно это ни звучало, подготовиться морально к таким резким изменениям в своей жизни.
Салим дёргает за ручку и переступает порог. Едва дверь за ним закрывается, как родной запах мгновенно окутывает с головы до ног, даря долгожданное спокойствие и чувство безопасности. Глаза медленно привыкают к темноте, и сперва Салиму кажется, что дом никак не изменился за время его отсутствия, но чем больше он смотрит, тем больше замечает деталей, — пусть и незначительных, но свидетельствующих о том, что здесь действительно кто-то жил и живёт.
Он несмело приближается к комнате Зейна, и на губах невольно всплывает улыбка, когда перед глазами начинают мелькать картинки из прошлого. Сердце ускоряет свой темп, стоит ему наконец собраться с силами и зайти внутрь.
Атмосфера уюта, царящая внутри, едва не сбивает Салима с ног, действуя на нервы, словно самое сильное успокоительное. Никогда ещё в своей жизни ему не хотелось так сильно остаться прямо здесь, в этой комнате, наблюдая за двумя спящими людьми в кровати его сына.
К слову, Джейсона он замечает не сразу, потому что совсем не ожидает его здесь увидеть. Но едва взгляд натыкается на знакомую фигуру, как весь кислород в лёгких разом заканчивается.
Джейсон лежит на самом краю кровати, даже здесь всё ещё не убирая свои колючки, но это не имеет абсолютно никакого значения, потому что Зейн лежит к нему максимально близко, обхватив руками и ногами, словно свою собственность. Салиму хочется смеяться, глядя на эту картину. Он прекрасно знает, что Джейсон определённо точно пытался держать дистанцию с его сыном; он слишком закрытый, слишком неприкасаемый, огороженный бесчисленным множеством пропастей глубиной в бесконечность, но он также хорошо знает и Зейна. Уж если он и привязывается к кому-то, то никакие преграды не будут помехой. И пусть Джейсон сопротивляется, сколько хочет, но для Зейна он уже давно вошёл в число тех, кого нельзя отпускать.
Что ж, стоит ли напоминать, что характером он пошёл весь в отца?
Салим смотрит на Джейсона и Зейна, спящих в обнимку, и не может оторвать глаз. Ему кажется, что стоит только моргнуть, — и всё это пропадёт, как мираж, оставляя его в одиночестве в пустой квартире.
Может, временно он и смог получить то, что хотел, но самым сложным теперь оставалось не дать этому счастью ускользнуть. Ведь Джейсон был, как дикий кот: своевольный, свободный, неуловимый, в голове ветер, и каждый день, как последний; все люди — мимолётные знакомства, не задерживающиеся в жизни надолго; кот приходит и уходит, когда пожелает, а не когда его позовут. Уходит, оставляя после себя лишь горстку шерсти на чужих руках, хранящей драгоценные, но ушедшие воспоминания.
Этого кота не хотелось приручать, но хотелось сделать так, чтобы он знал, что этот дом — место, где ему всегда будут рады. Был ли хоть шанс донести до дикого кота эти важные мысли?
Как бы ему ни хотелось рассмотреть лицо, по которому так ноет душа, поближе, — быть может, даже прикоснуться или оставить мягкий поцелуй на волосах, как в тот раз, на прощание, — но, увы, у Джейсона был слишком чуткий сон, и для всего вышеперечисленного было ещё слишком рано.
Сквозь боль, которая ощущалась, как физическая, Салим заставляет себя выйти из комнаты.
У него ещё остались незавершённые дела. Нужно было сосредоточиться только на этом. Ещё совсем чуть-чуть, и он сможет вернуться по-настоящему; а там, быть может, совместно с Зейном они бы смогли уговорить кота остаться.
***
Очередной переломный момент в жизни Джейсона наступает очень нежданно. Едва ему удаётся справиться с постоянным чувством беспокойства, как выясняется, что предчувствие его совсем не обмануло. Когда по дому проносится радостное «Мелисса!» от Зейна, по телу Джейсона невольно пробегает волна страха. Спотыкаясь на ходу, мальчик бежит к нему, протягивая свой телефон. — Это тебя! Дрожащей рукой Колчек прикладывает телефон к уху. — Рада снова вас услышать, Джейсон, — в голосе Мелиссы слышится искренняя радость, что на мгновение сбивает его с толку. — По какому поводу вы звоните? — собственному голосу, к счастью, удаётся придать безразличие, несмотря на то, что Джейсону как никогда сильно захотелось исчезнуть прямо вот сейчас. Ведь знает, что Мелисса собирается сказать. Даже предусмотрительно ставит телефон на громкую связь, не будучи до конца уверенным, что голос не пропадёт, что он сможет передать эту новость Зейну, едва только услышит, что… — Так как я являюсь вашим поручителем, то узнала обо всём первой и решила тут же сообщить вам, хотя дозвониться до вас теперь довольно проблематично, — начинает Мелисса издалека, невзначай напоминая Джейсону, что тому уже давно следовало бы купить новый телефон. Но тот, как и бесчисленное множество раз до этого, полностью игнорирует данный намёк. Девушка запинается на мгновение, прежде чем продолжить: — Я звоню сообщить о прекращении вашего попечительства над Зейном. Джейсон чувствует себя так, словно всё пространство вокруг вдруг сжимается и давит со всех сторон, не давая дышать. И сам же поражается тому, как маска невозмутимости всё ещё держится, пока весь его мир разлетается на кусочки прямо у него на глазах. Меж тем, Мелисса продолжает: — Мистер Осман вернулся в город вчера вечером. Выходит, он ещё не приходил домой? — Отец вернулся? — громкий радостный голос Зейна буквально врезается в уши. — Мы уже совсем скоро его увидим? Когда мы его увидим? — Я уверена, это произойдёт уже очень-очень скоро, Зейн, — смеётся Мелисса. Мальчик едва не прыгает от радости, а Джейсон всё ещё находится в прострации. — Отец вернулся, Джейсон! — Зейн вдруг хватает Колчека за руку, и это наконец выводит его из ступора. Он заставляет себя отлепить отсутствующий взгляд от стены и чуть ли не со скрипом повернуть голову к ребёнку. Тело было словно деревянное. — Мы теперь будем все вместе! — Зейн трясёт его руку с горящими от счастья глазами. Джейсон криво улыбается. Если это вообще можно было назвать улыбкой. — Я же говорил, что ты и соскучиться не успеешь, как он вернётся. Пока Зейн с радостными восклицаниями убегает в свою комнату, его ступор вновь прерывает Мелисса. — Я разобралась со всеми договорами о расторжении опеки. Кажется, мистер Осман уже приходил к администрации и всё уладил раньше меня, поэтому там оставалось только подписать документы. Джейсон, вы меня слушаете? Колчек автоматически кивает и молчит в тишине пару минут, не сразу соображая, что собеседница не могла увидеть этот жест. — Джейсон? Вы в порядке? — спрашивает девушка с ноткой беспокойства, так и не дождавшись ответа. — Конечно, — всё так же безразлично отвечает Джейсон. — Спасибо вам за помощь, — слова вылетают сами, словно запрограммированные, ведь он уже давно перестал контролировать собственное тело. — Вы же знаете, что всегда можете обратиться ко мне за помощью, — настойчиво произносит Мелисса, на что Джейсон лишь ровно выдыхает: — Я в порядке. Он вешает трубку, игнорируя всё, что Мелисса пытается сказать в последние секунды разговора. Поистине, его психиатр была прекрасным человеком. Вот уже на протяжении огромного количества времени она всё не прекращает попыток его спасти. Но Джейсон больше не хотел тратить чужое драгоценное время. Не хотел и дальше быть бременем для очередного хорошего человека. Джейсону тошно от самого себя, от того, что он не может искренне порадоваться вместе с Зейном, поддержать его, ведь тот сейчас должен быть по-настоящему счастлив. Но он не может заставить себя даже просто подняться с дивана, что уж говорить о том, чтобы и дальше пытаться выдавливать из себя хоть какое-то подобие жизни. Он настолько погружается в свои мысли, что не сразу замечает Зейна, мелькающего у него перед носом. — Джейсон! Эй, Джейсон? Джейсон невольно вздрагивает, возвращаясь в реальность, взгляд медленно фокусируется на мальчике, который стоял возле дивана, склонив голову набок и схватившись за лямки рюкзака. — Мне уже пора в школу. Я пойду. — Что? — Джейсон смотрит непонимающе. — Твой отец может вернуться в любой момент, ты разве не хотел бы пропустить школу ради этого? Зейн спокойно пожимает плечами. — Отец не обрадуется, если я из-за него пропущу занятия. Тем более, в ожидании день пролетит только быстрее! — он широко улыбается, вновь обнажая маленькие ямочки на щеках, и Джейсон невольно завидует его самоконтролю. — Что ж, — он вяло хмыкает в ответ, всё ещё, казалось, пребывая где-то в забвении. — Иди. Увидимся позже. Улыбка Зейна расширяется, когда Джейсон по привычке ерошит ему волосы на прощание, и шустро выбегает из комнаты. Может, это не так уж и плохо, что всё происходит настолько быстро. По крайней мере, Джейсон не успевает натворить глупостей, оставшись в одиночестве в пустом доме. Но сам он, конечно же, так не думает. Особенно в тот момент, когда слышит, как входная дверь открывается, когда Зейн уходит, но повторного хлопка не происходит; вместо него по дому проносится громкий крик: «Папа!», вместе с которым исчезает последняя надежда Джейсона на то, что он мог бы спокойно уйти до того, как Салим вернётся. Джейсон заставляет себя двигаться только лишь потому, что тупо стоять посреди комнаты ещё более неловко, чем адекватно встретить полноправного хозяина дома. Однако внутри от него, кажется, совершенно ничего не осталось. Джейсон откровенно боится реакции Салима, ведь, кажется, абсолютно все в этом мире знали, что сын был для него самым важным в жизни. В тех чёртовых пещерах он только и делал, что говорил о Зейне и том, что сделает всё, чтобы к нему вернуться. А теперь он и правда вернулся; к сыну, который всё это время находился под опекой Джейсона и подвергался его дурному влиянию. Ох, чёрт, это очень, очень нехорошо. Джейсону ещё не представлялась возможность увидеть Салима в гневе, и он, честно говоря, предпочёл бы, чтобы так оставалось и дальше. Он нерешительно застывает в дверном проёме, глаза тут же утыкаются в знакомую фигуру, наполовину скрытую Зейном, который вцепился в Салима изо всех сил. Джейсон ничего не может поделать с тем, что его сердце ноет, и совсем не от боли, и он ненавидит себя за это, потому что он не имел права скучать, но так получилось. Противоречивая радость от долгожданной встречи оказывается полностью перекрыта горечью, и Колчек ещё сам до конца не понимает, чем именно она вызвана. Быть может, тем, что он больше никогда это не увидит. Тем, что скоро всё это закончится. Тем, что он знает, что не должен сейчас здесь находиться, и от этого больно. Салим с Зейном о чём-то счастливо переговариваются на самом пороге, и Джейсон изо всех старается не прислушиваться в эти арабские слова, потому что чувствует, что, о чём бы они ни говорили, это было нечто слишком личное и интимное, что-то, что ему не положено было знать, ведь он здесь лишний. Он смотрит на чужие широкие улыбки, и ему хочется исчезнуть. Ничего. Ему осталось потерпеть ещё совсем немного, и тогда всё наконец-то закончится. Он справится. Умение притворяться было у него в крови, нужно было лишь немного постараться. Когда Салим заходит в дом с Зейном на руках, Джейсон встречает их лёгкой улыбкой. — Долго же пришлось тебя ждать, — замечает он в типичной ироничной (защитной) манере. — И я рад тебя видеть, Джейсон, — смеётся Салим, и от его внимательного взгляда Колчеку как никогда сильно хочется спрятаться как можно дальше. Но он выдерживает его с героической невозмутимостью. Салим не злится. Кажется, даже наоборот. Что ж, это хороший знак. Пожалуйста, пусть так остаётся и дальше. — Ты уже со всеми проблемами разобрался? — Остались ещё кое-какие дела, но они очень незначительные, — Салим опускает Зейна на пол и запускает руку ему в волосы. — Теперь я уже никуда не уйду, — произносит с улыбкой, которую мальчик тут же копирует. Джейсон смотрит на них, таких похожих и тёплых, и ему хочется выплюнуть своё сердце, чтобы избавиться от этой нежности, которая заполняет всё нутро, размягчает его, как сковородка растапливает масло. — Джейсон, — он не сразу замечает, что Салим с Зейном уже несколько минут пристально на него пялятся. Одёргивает себя, когда его в очередной раз окликают, и прогоняет непрошенные мысли. Нужно было сосредоточиться. Ещё совсем немного. — Я бы хотел поблагодарить тебя за то, что ты позаботился о Зейне в моё отсутствие, — Салим смотрит на него с таким искренним воодушевлением, что Джейсону становится неловко. — Это меньшее, что я мог сделать, — мямлит он смущённо, кажется, всё ещё в шоке от того, что Салим благодарит его, а не злится. — И всё же, если тебя когда-нибудь понадобится помощь, мы с Зейном всегда будем рады тебе в этом доме, — Салим говорит всё с той же благодарной улыбкой, но Джейсона почему-то пронзает волна боли. Эти слова прозвучали для него лишь очередным напоминанием, что это чужой дом, это не его место, и ему нужно отсюда уходить. Желательно, как можно скорее. По закону подлости, в противовес его собственным мыслям, Зейн вдруг спрашивает: — Джейсон, а ты останешься? Пап, можно, он останется? Зейн с Салимом переглядываются, будто разговаривая одними только глазами, а Джейсон с каждой секундой всё больше и больше тонет во тьме самых разнообразных, не самых приятных чувств. — Конечно, — Салим встречается взглядом с Джейсоном, и тот подмечает, что из глаз напротив почему-то пропала былая уверенность, а на смену ей пришло волнение. — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, Джейсон. И как понять, чем вызвана его нерешительность? Он боится, что Джейсон останется? Или он боится, что Джейсон откажется? Впрочем, не нужно быть гением, чтобы догадаться, к какому из этих вариантов склонился Колчек. — Я не планировал задерживаться здесь надолго, — тянет он, притворно колеблясь, — мне нужно возвращаться домой. И ведь врёт, не моргнув и глазом. Какой ещё, к чёрту, дом?.. Ему было некуда возвращаться. — Нет! — обиженно восклицает Зейн. — Как же так? Почему так скоро? К удивлению Джейсона, разочарованным этим ответом становится не только ребёнок. Салим смотрит на него хмуро, пусть и понимающе. — Совсем не можешь остаться? И вот почему, почему он не может заставить себя отказаться? Почему, смотря в эти погрустневшие глаза Зейна и потемневшие Салима, — чёрт вообще знает, о чём он там думает, — ему становится так больно от мысли о том, чтобы уйти? — Ну разве что только на день, — выдавливает Джейсон и тут же застывает с таким выражением лица, словно кто-то сказал это вместо него против его воли. — Ура! — Зейн подпрыгивает от радости, и его глаза загораются ярко-ярко, превращаясь в те самые мерцающие звёздочки, в которые Джейсон и влюбился при первой же встрече. И это заставляет его наконец смириться. Каменная тяжесть, ранее давившая на плечи, улетучивается, стоит ему закрепить в своей голове мысль о том, что всё это было ради Зейна. Даже если Джейсон и был чужим в этом огромном мире, но, быть может, хотя бы один маленький ребёнок сможет его запомнить. И какая разница, уйдёт он днём раньше или позже? Конечно, можно было обманывать себя, сколько угодно, но правду не скроешь. Ведь на самом деле ему просто хотелось остаться в этом доме на подольше; задержаться в иллюзии, где он может быть кому-то нужен. С того самого момента, как Джейсон произносит эти слова, он будто переходит в иную, параллельную реальность. Потому что здесь Салим смотрит на него, как на какое-то сокровище, и сам он улыбается в ответ так, словно счастлив. Они идут на кухню, по дороге слушая, как Зейн, захлёбываясь словами, с воодушевлением рассказывает Салиму обо всём, что произошло в его отсутствие. Джейсону хочется смеяться от того, насколько просто, по-домашнему они смотрятся со стороны, как типичная семья, собравшаяся утром на кухне перед тем, как разойтись по делам. Это такой сюр, такая нелепица, но в то же время — словно сказка, в которой хочется остаться навечно. Зейн забывает про школу, Джейсон забывает о своих проблемах, Салим, ну, наверное, тоже о чём-то забывает, раз так легко вписывается в эти рамки «семьи», словно вышедшей из рекламы по телевизору. И так, они сидят на кухне, а за окном уже вечереет. В голове Джейсона туман, а на душе так легко, как не было уже давно. Он даже толком не может и вспомнить, что именно они делали весь день, но, вероятно, всё дело было в том, с кем именно он его провёл, не так ли? Он выныривает из задумчивости лишь тогда, когда слышит, что кухня погрузилась в непривычную тишину, которую ранее заполнял неугомонный, звонкий голос Зейна. Джейсон поднимает взгляд и озирается, тут же натыкаясь на пристальный взгляд Салима. — Я уложил Зейна спать. Завтра ему рано вставать в школу, — говорит тот негромко, словно прочтя чужие мысли. Медленно склоняет голову набок. — О чём ты задумался? Они уже очень долгое время не оставались наедине. Как ни странно, Джейсон не чувствует ни капли нервозности. Он пожимает плечами в ответ, и это даже не ложь. Если бы он и захотел, всё равно вряд ли бы смог сформулировать свои спутанные мысли. Салим, кажется, читает его ответ по-своему. — Навещай нас иногда, — произносит ещё тише, чем раньше. Хотя на кухне и горел приглушённый свет, Джейсону почему-то казалось, что с каждой секундой в комнате становилось всё темнее. — Зейн будет скучать. «И не только он» остаётся невысказанным витать в воздухе. Он продолжает молчать, и это, кажется, не очень нравится Салиму, раз он поднимается со стула, да так неожиданно, что Джейсон невольно вздрагивает. — Джейсон, — этот серьёзный тон определённо точно не нравится Колчеку. Он невольно вжимается спиной в столешницу, когда Салим делает очередной шаг вперёд. — Ты ещё вернёшься? И почему это звучит так… неправильно? Определённо не так, как люди обычно просят своих друзей когда-нибудь ещё раз приехать в гости. В эти слова был вложен иной, намного более глубокий смысл, и Джейсон боялся думать, какой именно. Он открывает рот и наконец находит в себе силы выдавить хоть звук. Из горла вылетает отрывистое: — Я… не уверен. Может, нужно было солгать. Может, стоило снова надеть на себя маску и притвориться. Но Джейсон чувствовал себя так, словно находился под какими-то чарами, которые не давали ему этого сделать. Ему банально не хотелось лгать. Не сейчас, не в такой момент. Джейсону кажется, что Салим сейчас развернётся и уйдёт, — уж слишком надолго он застыл на одном месте, хотя до этого не переставал медленно подходить ближе, — но вот проходит минута, две, и он делает ещё один шаг вперёд, теперь оказываясь на самой границе чужого личного пространства. — Почему? Такой, казалось бы, простой вопрос. Но Джейсон никогда в жизни не найдёт в себе силы ответить на него. Салим повторяет вопрос, резко шагая вперёд, из-за чего Джейсон дёргается, но продолжает стоять на месте. Почему он позволяет ему это делать? Почему он не отталкивает, а продолжает ждать не пойми чего? Почему, почему опять это надоедливое «почему»? Салим слишком близко; Джейсон чувствует, как дыхание перехватывает от страха, едва чужие руки опускаются на столешницу по обе стороны от него, и он буквально добровольно позволяет замуровать себя. Это так сильно напоминает тот инцидент в пещерах, что Колчека охватывает настоящая паника. Что тогда, что сейчас, его начинают разрывать две абсолютно противоречивые эмоции, и чёрт знает чем это закончится на этот раз. — Джейс, — Джейсону едва ли не физически больно, потому что этот голос слишком нежный. Его имя ещё никогда не произносили с такой теплотой. Зачем, зачем? Он недостоин того, чтобы к нему обращались с такой заботой, с восхищением в глазах, словно он имеет какую-то ценность; из-за этой навязчивой мысли эмоции всё бурлят, едва не выливаются за край. Джейсон чувствует, что с трудом балансирует на самой грани между адекватностью и истерикой, пока чужая рука, которая чёрт знает когда успела оказаться на его лице, ползёт по щеке к подбородку, лишь слегка надавливая, посылая электрические мурашки от каждого прикосновения. — Не пытайся спрятать глаза, на тебе больше нет твоей кепки, — весёлый щекотливый шёпот раздаётся совсем рядом, у самого уха, и только услышав эти слова Джейсон замечает, что действительно невольно упёрся взглядом в пол, продолжая вжиматься в столешницу всё сильнее. Ситуация повторяется по новой, опять, точь-в-точь, ровно то же самое, как и в том проклятом узком лазу, с которого всё и покатилось по наклонной. Разве что на этот раз у Колчека больше нет сил, чтобы перехватить инициативу и тем самым вернуть самообладание. Джейсон чувствует себя таким безумно слабым. Он знает, что не выдержит, но не хочет сопротивляться. Чужие пальцы продолжают настойчиво вдавливаться в его подбородок, заставляя Джейсона повернуть голову. Он успевает лишь мельком увидеть чужие чёрные глаза, прежде чем Салим накрывает его губы своими, и Джейсону окончательно сносит крышу. Он чувствует себя пламенем, которое залили бензином вместо воды. В груди по-настоящему жжёт, но, может быть, это из-за того, что он не может заставить себя сделать вдох, пока Салим целует его, а сам он, кажется, отвечает. Хрен его знает. Он больше не может думать. Чужие руки сжимают его талию так невесомо и нежно, словно Джейсон был хрустальной вазой (впрочем, недалеко от правды: на самом деле, он был, как дикий кот, готовый мгновенно сбежать от любого мельчайшего движения в свою сторону). Сердце забилось так сильно, но так ритмично, словно он ждал этого поцелуя всю свою чёртову жизнь. А впрочем, почему «словно?» Джейсон больше ничего не знает. Не понимает ни себя, ни эту жизнь. Он даже не замечает, когда его руки оказываются на чужих плечах, но не отстраняя, а, наоборот, притягивая ближе; пальцы вцепляются в Салима так сильно, словно он испарится, если Джейсон не будет его держать. Они целуются так долго, что теряется счёт времени, а пожар в груди всё растёт, и хочется ещё, ещё больше, ближе, чтобы потушить его, избавиться от этой зашкаливающе приятной боли в груди. Движения Джейсона становятся рваными, агрессивными; каждое касание обжигает, и ему хочется ещё; чёрт его знает, чего именно хочет его тело и разум, и это злит. Он начинает кусаться в поцелуй, тут же вызывая чужое шипение, впрочем, кажется, вовсе не недовольное. Салим рывком усаживает его на столешницу, даже не прерывая поцелуй, и жар возрастает с новой силой. Чувствуя жёсткую железную хватку на своих бёдрах, Джейсон впервые оказывается не против того, чтобы хотя бы на пару мгновений почувствовать себя слабым в чужих руках. — Тише, — Салим беззвучно смеётся ему в губы, когда Джейсон предпринимает очередную попытку укусить его, и отстраняется. Встретившись с обжигающим холодом обычного воздуха, Джейсон автоматически тянется обратно к Салиму, но тот мягко преграждает путь, положив ладонь ему на грудь. — Не думаешь, что мы слишком… торопимся? — Нет, — отвечает Джейсон мгновенно, даже не задумываясь, чем вызывает у Салима снисходительную улыбку. — О Аллах, — он качает головой, — Ты… ты ещё такой ребёнок, — шепчет нежно и иронично одновременно, и от этого взгляда Джейсону как никогда сильно хочется спрятаться под кепкой, которой на нём, увы, больше не было. Когда эйфория спадает, а жар улетучивается, появляется дикое желание сбежать, и лишь усилием воли удаётся заставить себя остаться. Впридачу ко всему, от последних слов Салима в груди всколыхнулась волна возмущения. — Ты всего лишь на десять лет старше, — упрямо подмечает Джейсон, стараясь казаться как всегда невозмутимым, но, кажется, его ребяческое притворство лишь больше подкрепляет слова Салима. — Всег- всего лишь? — Салим давится смешком. Джейсон открывает было рот, раздражённый, но Салим опережает все его не успевшие выскользнуть слова лишь одним-единственным вздохом: — Пойдём. Он отходит на шаг назад, протягивает руку, а Джейсон тут же ёжится от мгновенно накатившего холода, едва подавляя в себе навязчивое желание проявить инициативу самому, чтобы продолжить прерванное, но, увы, глубоко внутри понимает, что сейчас ему этого не позволят. Он автоматически хватается за чужую ладонь, и Салим тянет его на себя, заставляя Джейсона соскользнуть со столешницы. Если бы это произошло минутой раньше, Колчек вряд ли смог бы удержаться на ногах. Благо, сейчас пелена спала, и он успел вернуться к реальности. Впрочем, где-то в глубине души всё ещё продолжали тлеть искры перегоревшего пожара. — Куда? — едва удаётся собрать мысли воедино, хотя, признаться честно, в тот момент Джейсону было абсолютно наплевать, куда. — Спать, Джейсон, — тихо усмехается Салим, ведя его по тёмным коридорам. — Мы идём спать. Наверное, за этот день произошло слишком многое, чтобы мозг Джейсона был всё ещё в состоянии думать, раз он не предпринимает абсолютно никаких попыток, чтобы вырваться или сбежать, что собирался сделать уже давно. Он не колеблется даже тогда, когда они с Салимом переступают порог комнаты, которой он избегал, как чумы, все эти полтора года. Но возле самой кровати всё-таки нерешительно застывает. — Я мог бы… на диване… — начинает Джейсон неуверенно, но Салим вдруг берёт его лицо в свои ладони и оставляет лёгкий поцелуй на губах, тем самым заставляя замолчать. Джейсон цепенеет от этого неожиданного жеста, удивляется, словно они не делали это на кухне пару минут назад. — Мог бы, — соглашается Салим, — но не будешь. Джейсон больше не находит в себе сил спорить. Он по привычке ложится почти на самый край кровати (впрочем, бесполезно — его тут же перетягивают на середину) и засыпает почти сразу же, как голова касается подушки. Оказывается, причина его нелюбви к этой комнате была не в том, что в ней было некомфортно находиться; совсем даже наоборот. В тёплых объятиях, окутанный чужим запахом, которым был пропитан весь дом, Джейсон к собственному страху замечает: здесь настолько уютно, что хочется остаться навсегда.
