Британские детективы

«Ещё не слишком поздно, чтобы спасти себя, Норман, — сказал он мне. И потом: — Давай вместе помолимся». Я оттолкнул его, выругался и ушёл со смехом. Право, это и в самом деле было смехотворно. Последний раз я молился, когда был ребёнком. Глуповатым, наивным ребёнком, каким и остался мой брат. Что взять с викария? И что взять с меня, известного всей округе негодяя, прелюбодея, паршивой овцы в стаде, игрока и пьяницы? И чтобы я больше не позорил семью, он просто убил меня, этот святоша, мой брат, викарий. Преподобный и достопочтенный Уилфрид Боуэн. Швырнул молоток мне в голову и убил. Но на самом деле он убил моего Джонатана. Я и не думал, что Уилфрид видит нас с высоты шпиля. Он, кажется, забрался туда, чтобы подвести часы, которые отставали на целых десять секунд, как сообщил ему второй святоша, этот толстяк отец Браун из соседней, кажется, общины. О да, непременно, непременно всё вокруг должно быть правильным. Вот мой брат Уилфрид и залез на шпиль с молотком, чтобы подвести часы. И с высоты увидел, как я веду Джонатана в сарай. Конечно, его чистейшая, как самый первый снег, душа не могла вынести глубины нашего грехопадения. Моего. До Джонатана ему не было никакого дела. Как он догадался? Я думаю, он знал. Знал, что я содомит, втайне корчился от этого знания, но со мной говорил только намёками, а я притворялся, что не понимаю его. Хотя мог бы сказать ему, что в католических монастырях куда больше содомитов, чем в лондонском высшем свете. Мы с Джонатаном сделали в сарае своё грязное дело. Было, как всегда, невыносимо остро, жгуче, сладко. Совсем по-другому, нежели с женщиной. Женщина мягка, податлива, она принимает, пусть и против воли, как получилось с этой дурочкой, женой кузнеца, Элизабет. Здесь я сам принимал, с восторгом чувствуя каждый толчок большого тела Джонатана, то, как его твёрдый член скользит внутри меня, распирая нутро. Бедняга Джонатан. Я ещё не раз успею оплакать и помянуть его. Он был лучшим из моих любовников, упокой Господь его грешную душу. Удар по голове предназначался не ему, а мне. Но в сарае мы поменялись одеждой. Идея была моя, я счёл это забавным. Все сельские клуши, собравшиеся на церковный праздник, — «Ах, попробуйте же мои несравненные булочки»! — разбегались от меня, будто от ястреба, вот я и подумал, как будет весело, если они сослепу спутают меня со смирным и тихим Джонатаном. Одежда на нас обоих была приметная: на нём — желтый в клетку твидовый пиджак, светлая рубашка-апаш, светлые брюки. И не скажешь, что он натуралист-любитель, готовый возиться в болоте по колено в грязи. Моё же тряпьё было самым дорогим, какое я смог найти в лондонских магазинах, и выглядело достаточно претенциозно. Итак, сперва мы разделись, потом оделись. Джонатан вытряхивал из волос соломинки. Я насвистывал арию Кармен, которую на празднике как раз завывала эта ханжа, леди Фелиция, когда кузнец Симон Барнс, приревновав ко мне свою курочку-жену, кинулся меня душить. Забавно, Боже мой, как же всё это было пошло и забавно. Всё, кроме смерти Джонатана. Бедняга. Бедняга. Конечно, его приняли за меня, ведь молоток, взятый моим братом в кузнице — в кузнице же, точно? — вбил его голову чуть ли не в грудную клетку, предварительно расколов её, как орех. Опознать его по чертам лица не было никакой возможности. А я… да, просто сбежал. Считайте, инспектор, что я был настолько потрясён произошедшим на моих глазах убийством, что на какое-то время помутился умом. Но я же пришёл к вам, правда? В конце концов пришёл. Вы говорите, что второй священник, патер Браун, вынудил моего брата во всём признаться? В моём убийстве то есть. Вернее, в убийстве Джонатана. Вот про Джонатана он почему-то не догадался. Для этого ему надо было понять, что мы обменялись одеждой в сарае. «Чего ты хочешь?» — спросил меня Джонатан перед тем, как пойти со мной в сарай. Я, как всегда, хотел его. По завещанию нашего отца Уилфрид был назначен душеприказчиком и распорядителем всего имущества. Теперь, когда его повесят, я наконец-то получу всё и навсегда. Аллилуйя. Мой брат утверждает, что это Господь направлял его молоток? Вполне возможно. В таком случае Всевышний — на моей стороне. Вот только Джонатан… Бедняга Джонатан.