Британские детективы

«Гербариум» — садик с травами за монастырскими рыбными прудами, вот так брат Кадфаэль его назвал. А травы для него он привёз из самой Сарацинии, где, как толкуют другие монахи и послушники, воевал много лет за Святую Землю. А потом ещё был капитаном на море — то ли корсаром, то ли, наоборот, гонялся за корсарами. Разные люди говорили по-разному. Он крепок, как обломок скалы, а ходит вразвалку, как настоящий моряк. И работа кипит у него в руках так, что залюбуешься. Но мне не пристало любоваться, моё дело — трудиться во славу Господа и брата Кадфаэля, я ведь просто послушник, самый молодой из всех. И когда меня определили брату Кадфаэлю в помощники, я возликовал всей душой и возблагодарил за такую милость Пречистую Деву, хотя и это грешно, как и пялиться с восхищением на брата своего во Христе. Особенно когда он спускает рясу до пояса и подворачивает рукава, а полуденный жар золотит его кожу, и без того загорелую. Но если мне удавалось улучить свободную минутку, я неслышной тенью следовал за этим человеком — ещё один грех, в котором я должен признаться на исповеди. Но так я не упустил ни слова из разговора брата Кадфаэля с пришедшим к нему из Уэльса кузнецом. Кузнеца сего звали Бенед, и он был огромен, с ручищами-молотами, но в речах своих учтив и благоразумен. И то, о чём они толковали, показалось мне столь удивительным и странным, что я даже порадовался, когда после ухода кузнеца, размашистой походкою поспешившего прочь по дороге, ведущей из монастыря в Лиллешаль, брат Кадфаэль, проходя мимо кустов сирени, где я прятался, ухватил меня за ухо и выволок наружу. Вот тут я и поверил, что он был капитаном, и изрядно струхнул, потому как лицо у брата Кадфаэля стало вовсе не благостным, оно излучало гнев, брови сошлись к переносью, а лоб прорезала поперечная морщина. Но голос его был негромким, когда он спросил: — Много ли ты услышал, злосчастный лентяй, и сколько из этого ты понял? — Немного, — сознался я честь по чести, не пытаясь вырваться или просить о пощаде и милосердии, хотя ухо у меня так и горело в его железных пальцах и я невольно скривился. Он это заметил, конечно же, он вообще был проницательным, как святой Иов, но не смилостивился, а сказал ещё более сурово: — Справедливым будет вовсе оторвать тебе уши, дабы ты не расставлял их там, где этого не ждут, а заодно и любопытный нос, дабы ты не совал его в дела, которые тебя не касаются. Я счёл за лучшее согласиться с ним, смиренно кивнув головою, хотя это стоило мне новой вспышки боли в смятом его хваткой ухе. Брат Кадфаэль заметил и это и наконец разжал пальцы, сжалившись надо мною. — Пойдём подальше в сад, — сказал он так же негромко, пока я кряхтел и потирал пострадавшие уши, — я попробую тебе всё объяснить. Я последовал за ним с превеликой радостью, ибо боялся, что отныне он отречётся от меня и отдаст в подчинение брату Жерому или ещё кому-нибудь, а меня и забудет как звали. В том, что я ничего никому не разболтаю, он мог не сомневаться: оба мы знали, что я буду нем, как могила, если дело касается его дел. Похоже было, что он чувствовал моё благоговейное к нему отношение, и я зарделся, сообразив это. — Сначала скажи, что же ты услышал и понял, — потребовал он прежним суровым тоном, когда мы уселись на пригорке перед грядкой базилика и петрушки. — Я понял, что вы как-то провели нашего приора Роберта и аббата с этими мощами святой Уинифред, которые два года тому назад привезли из уэльского Гвитерина, — торопливо проговорил я. — Возможно ли такое? Брат Кадфаэль утвердительно кивнул, и я так и ахнул: — А что же вы сделали? Сердце у меня заколотилось. Воистину, человек, сидевший предо мною, был полон загадок и тайн, как и сам расчудесный Божий мир. Брат Кадфаэль испытующе взглянул на меня, и под этим взглядом я почувствовал, как щёки мои запылали ещё пуще. — А скажи мне, дитя, что ты знаешь о нашем тогдашнем паломничестве в Уэльс за мощами святой Уинифред? — спросил он уже своим обычным мягким тоном. Я задумался. Тогда, два года назад, я был ещё слишком юн, чтобы знать всё досконально, но кое-какие толки о происшедшем до меня доходили. — Святая сперва явилась брату Колумбанусу, твоему помощнику здесь в Шрусбери, и повелела ему отправиться за её мощами в Уэльс, потому что, дескать, тамошние прихожане не почитают её как должно и она желает покоиться в землях нашего монастыря. Брат Кадфаэль снова кивнул: — Продолжай. Продолжать мне было особо нечего, но я нерешительно произнёс, почесав в затылке: — Там, в Уэльсе, с вашей миссией вроде как что-то стряслось: святая явила свою волю, и противившейся переносу её мощей местный староста погиб какой-то странной смертью. Никто так и не узнал, кто его убил, а брата Колумбануса святая взяла живым на небо, оставив на том месте, где он молился, только его одежду, даже подштанники. — Я кашлянул. — Тогда все наши монахи, в том числе и ты, забрали мощи святой Уинифред и торжественно вернулись сюда, в Шрусбери, где и захоронили их. Всё верно? — В общих чертах да, — туманно подтвердил брат Кадфаэль, начав лукаво и задумчиво улыбаться. Ух, как же мне по сердцу пришлась эта его улыбка! — Но кузнец-паломник, который приходил сегодня, этот Бенед, — продолжал я нерешительно, — очень расстроил нашего приора своим рассказом о чудесах, которые, мол, продолжают твориться на кладбище, где покоилась когда-то Уинифред. Земля с её бывшей могилы, говорил он, обладает такой чудесной силой, что исцеляет женщин, не могущих разродиться, и даже исцеляет мёртвых, как исцелила какого-то маленького мальчика, задохнувшегося в припадке. Его мать, мол, пересекла реку вброд и вплавь и принесла ребёнка на бывшую могилу святой, когда он уже окаменел и посинел, но он тут же закричал и ожил, когда коснулся земли. Но почему так происходит, брат Кадфаэль? Ведь святая покоится теперь у нас в Шрусбери, а здесь подобных чудес и в помине нету! Так, быстрее заживают порезы и ссадины, дождь идёт или прекращается, а некоторые нищие исцеляются и отбрасывают свои костыли, только, сдаётся мне, они и до посещения места упокоения Уинифред вполне себе могли ходить! Брат Кадфаэль всё с той же загадочной улыбкой потрепал меня по макушке, и я закраснелся ещё больше, хотя больше, казалось, и некуда было. — Ты, наверное, не знаешь, дитя, — добродушно произнёс он, — но ни для кого не секрет, что тот человек из Гвитерина, староста, по имени Ризеарт, принявший смерть якобы за святотатство против Уинифред, — он и лежит в оставленной ею могиле. Это было оговорено заранее, тамошний аббат Хью и наш приор Роберт договорились, что его захоронят именно там. А всё потому, что ни в каком святотатстве он не повинен, он был хорошим, добрым и честным человеком, и святой не за что было его карать. Подлая рука убийцы сразила его. — Но погоди, — взмолился я. — Если он покоится в бывшей могиле святой, то возможно ли, что именно он творит там все чудеса, о которых рассказал кузнец? — Эта могила была и осталась местом вечного упокоения Уинифред, — прервал меня брат Кадфаэль. — Святая не покидала Гвитерин, её мощи лежат там рядом с бренными останками Ризеарта. Не думаю, что она возражает против этого, иначе не творила бы всех упомянутых чудес. Голова у меня пошла кругом, и я схватился за неё обеими руками. — Святая Уинифред осталась в Уэльсе? Но кто же, кто же тогда покоится в нашем Шрусбери? — срывающимся голосом вопросил я. — А ты подумай, — весело предложил брат Кадфаэль, который будто бы наслаждался моими мученьями. — Ты уже упоминал об этом человеке в своём пересказе тогдашних событий. Кто первым объявил, что ему, мол, явилась в видении святая Уинифред и повелела искать её могилу, чтобы перенести прах в наш монастырь? М? — Брат Колумбанус? — пролепетал я, не веря своим ушам. Пожалуй, брат Кадфаэль слишком сильно за них дёргал. — Он самый, — удовлетворённо подтвердил тот. — Так он не вознёсся живым на небеса по воле святой Уинифред?! — Нет, не вознёсся, — вздохнул брат Кадфаэль. — Он умер, точнее, погиб от руки Энгеларда, приёмного сына убитого им Ризеарта, в то время как дочь Ризеарта, Сионед, разоблачила Колумбануса как убийцу отца. Но никто, кроме меня, присутствовавшего там, про это не узнал. Колумбанус находился возле гроба для ночных молитв. Он был один, когда туда пришли Сионед, я и Энгелард. Энгелард просто превысил свою силу, спасая девушку. — Ничего не понимаю, — взмолился я не своим голосом. — Брат Кадфаэль, если ты не объяснишь всё это, у меня голова лопнет, ей-богу! — Не божись, это грех, — засмеялся тот, но тут же посерьёзнел. — Но малый грех, а Колумбанус совершил великий грех, убив Ризеарта не по неосторожности, а со злым умыслом. Видишь ли, он так хотел славы, каковую снискал своими видениями, так желал, чтобы прах святой был увезён из Уэльса, что пошёл на преступление. Ризеарт противился тому, чтобы наш приор забрал мощи Уинифред, и вся община Гвитерина тоже этому противилась. А после смерти Ризеарта приор смог наконец выполнить свою миссию. Хотя им двигала только гордыня и высокомерие, так я считаю, но я не должен судить людей. Так вот, после того, как убийца пал от руки Энгеларда, нам троим ничего не оставалось, как раздеть Колумбануса, оставив всю одежду на полу возле гроба, а тело опустить в раку, где должны были покоиться мощи святой Уинифред. Право, когда мы несли её в Шрусбери, она показалась нам тяжеловатой. Но мы доставили её сюда и достойно похоронили. — Выходит, мы все, как и толпы паломников, посещающих Шрусбери, поклоняемся праху убийцы и злодея? — ужаснулся я и даже вскочил. — Брат Кадфаэль, но так нельзя! — Считай, что на всё это была воля Божия и святой Уинифред, — спокойно возразил тот, тоже поднимаясь с места и отряхивая рясу. — Более того, Колумбанус прощён, коль на его могиле творятся пусть даже такие мелкие чудеса, как те, про которые ты упомянул. Энгелард свой невольный грех давно отмолил. Он и в самом деле не хотел убивать Колумбануса, просто заступился за девушку, которую любил и которая разоблачила убийцу… с моей помощью, признаюсь. — А как, как это случилось?! — вскричал я, любопытство глодало меня, как червь — яблоко. — А вот это пусть так и останется для тебя секретом, дитя, — заявил этот жестокосердный, вновь начиная мягко посмеиваться. — Ступай же, тебя ждут грядки с салатом, а солнце начинает клониться к западу. Скоро вечерняя служба. Ступай. Я не посмел ослушаться. Когда брат Кадфаэль приказывает таким голосом, я снова вспоминаю о том, что он был капитаном. Может быть, даже пиратским капитаном. И я поплёлся к своим грядкам, хоть и не переставал лелеять надежду на то, что когда-нибудь узнаю всё досконально. Когда-нибудь.