Моя первая боль

Музыка. Ты проклинаешь её утром в мелодии будильника. Ностальгируешь под вальс на школьном выпускном. Ты находишь в ней слёзы в те самые ночи, когда тебе особенно одиноко и грустно. Заряжаешься энергией на дискотеке в клубе. Представляешь себя тем самым героем из фильма, пока делаешь уборку. Даже биение твоего сердца, в какой-то степени, музыка. Она заставляет тебя чувствовать. И совсем не важно, что именно ты слушаешь, если чувствуешь. И в тишине есть музыка, потому что твоё сердце всё ещё бьётся. Он говорил, что лучшую музыку, которую он слышал, исполнял я. Но лучшее, что слышал я — это биение его сердца.

***

Пальцы медленно проводят по клавишам. Пыльные. Давно Юнги не подходил к пианино, потому что: «Это бряканье мешает мне отдыхать, Юнги. Хватит заниматься ерундой, лучше иди делай уроки.» И всё в таком духе. Музыка напоминала отцу о покойной жене, а Юнги же наоборот, находил в ней утешение. Мелодия обволакивала его со всех сторон, словно парень находился в защитном пузыре. В нём было так спокойно… До тех пор, пока отец не вторгался в его мир со своими претензиями. А сейчас, в этот самый мир никто не может попасть, даже, кажется, сам Юнги. Но он будет стараться, потому что дал обещание: маме, Хосоку и самому себе. Хватит уже людей отталкивать. Но так страшно. Страшно, что сделают больно, обманут и оставят совсем одного. Снова. Поэтому-то и дверь в свой мирок закрыл снаружи и ключ выбросил, чтобы и самому туда не попасть. Помнится, что когда-то там было хорошо… "Нужно только начать, Юнги, сделать один шажок, это не так сложно", — говорит себе Мин и нажимает на клавишу — «До», пусть эта нота станет его началом. Второе ноября — день, когда в жизнь Юнги вернулась музыка. Мелодия медленно разливалась по пустой квартире, проникая во все комнаты и пыльные углы. Она распугивала шкодливых паучков, которые плетут свои паутинки в давно нетронутых местах. С каждым движением пальцев она набирает свой темп, активнее гуляя по дому. У незашторенного окна она встречается с россыпью звёзд. И комната словно наполняется сиянием. Дом начинает оживать. Его наполняет умиротворение и особенная красота. На лице мальчика счастливая улыбка. Он впервые за долгое время позволяет себе ни о чём не переживать. Только он и его музыка. Пальцы всё быстрее перебирают по клавишам. Чёрные сменяют собой белые, и так по кругу. Снова и снова, пока ты не оступаешься. Одно неловкое движение, и в гармонии звуков появляется ошибка. Всего одна неверная нота перечеркнула собой всё хорошее, что было до. Юнги отнимает руки от клавиш и глубоко вздыхает. Почему одна нота может так много изменить, а когда он один, то не выходит ничего? На улице уже поздняя ночь, нужно ложиться спать. Завтра понедельник, а значит, начинается новая учебная неделя.

***

"Почему он улыбается? Почему он всегда улыбается? Неужели только в моей жизни происходит сплошное дерьмо?" — Юнги стоит, опираясь на шкафчик, и смотрит, как всеми любимый дружелюбный Хосок уже минут пять здоровается со своими знакомыми, пытаясь добраться до кабинета. — Юнги, вот ты где, — рядом оказывается тот самый друг отца, Кан Минхёк. — Не могу до тебя дозвониться со вчерашнего дня, — мужчина подпирает бока руками, вглядываясь в лицо Мина. — Нам перерезали провод, кажется...за неуплату, — парень неловко теребит мочку уха, разглядывая пол. — А чего ты раньше не сказал? Юнги, ты всегда должен быть на связи. С меня опекунство три шкуры сдерёт, если что-то с тобой случится, по документам я за тебя отвечаю, — мужчина явно нервничает, но старается говорить спокойно, — ладно, я оплачу телефон и если произойдет что-то подобное, не стесняйся говорить мне, ладно? — Вы не можете полностью содержать меня, — тихо произнёс парень, не поднимая глаз на полицейского, — я вам никто. — Ты мой подопечный, Юнги, и сын моего бывшего друга. Я знаю тебя с пелёнок, и как полицейский, не могу бросить одного, — Мин кивнул. — А если тебе так неудобно принимать от меня деньги… Я поговорю со службой опеки, попытаемся найти для тебя подработку, часть бытовых расходов сможешь взять на себя. Договорились? — Да, договорились, спасибо, — после слов о подработке, Юнги оживился. Если он сможет оплачивать хотя бы продукты, то уже не будет чувствовать себя таким беспомощным и бесполезным. — Вот и замечательно. Насчёт телефона я договорюсь, чтобы уже сегодня у тебя была связь. И ещё, завтра, после обеда, к тебе придут из опеки, посмотреть, в каком состоянии находится дом и ты сам. Ты вроде цел, а как дом? Я могу попросить свою жену, чтобы она помогла с уборкой. — Нет-нет, не надо, — спохватился Мин, — с домом всё нормально. — Уверен? — Да. Извините, мне нужно на урок, — Юнги коротко поклонится и скрылся за поворотом. — Блять. — Надо дома оставлять. Чего стряслось? — Мин даже прищурился от яркости улыбки напротив. — Что надо, Хосок? — выдыхает Юнги и вопрошающе смотрит на Чона. — Мы с тобой вроде как друзьями пытаемся стать. А они обычно интересуются «чтодакак?». Ну, так, — тянет Чон, перекатываясь с пятки на носок, — что да как, хён? — С каких пор ты стал таким вежливым? — щурится Мин, чуть наклонив голову. — С тех самых. Давай, я пытаюсь начать разговор, — нетерпеливо размахивает руками Чон. — Ты смешной. — Что? — опешил Хосок. — Мне нужно на урок, — говорит парень и идёт в противоположную сторону. — Хён, подожди, ты не ответил! Юнги! — парень уже хотел было побежать за ним, но тут прозвенел звонок, а ему ещё нужно добраться до кабинета. —Почему это я смешной? — задал вопрос Хосок, когда отыскал хёна после урока. — Не знаю, сейчас ты не смешной, — не поворачиваясь к собеседнику, говорит Мин, не спеша шагая по коридору. — А какой тогда? — Наглый приставучий донсэн. — Хё-е-ен, ты ранишь в самое сердце, — охает Чон, хватаясь двумя руками за грудь, — и я не наглый, а любопытный. Почему отказался от помощи полицейского? — чуть погодя всё же спрашивает Хосок, — по твоему красноречивому «блять», после вашего разговора, понятно, что дома у тебя сейчас не идеал чистоты. — Что мы говорили о жалости? — Я и не жалею, просто надо быть реалистом и уметь принимать помощь. К тому же, бесплатно я тебе помогать не собирался. — Сколько? — Хё-е-ен, мы же будущие друзья, — парень приобнимает Мина за плечи, — забудь о деньгах, договоримся. — Руку убери, — отсекает разошедшегося Хосока. — И думай быстрее, не люблю быть должником. — Понял, к вечеру что-нибудь придумаю. — Жди меня у ворот после занятий, — на последок пробурчал Мин. — Только не опаздывай… Ворчун.

***

— Ты придумал? — спросил Мин, когда они покидали территорию школы. — Ещё не вечер, хён. Ты далеко живёшь? Мне нужно предупредить родителей. — Минут двадцать пешком. Вечером должны настроить связь. Можешь позвонить им от меня. Когда парни добрались до дома Мина, Хосок восторженно проговорил: — Вау, Юнги-хён, мы почти соседи. Нужно ли говорить о том, что Хосок первый, кто пришёл к Мину «в гости»? За семнадцать лет никто не приходил к нему на обед или на ночёвку, сделать уроки или прогулять их. Сначала он был для этого мал, а потом не хотел, чтобы кто-то видел его отца. А теперь его нет и, наверное, сейчас Юнги может делать, что хочет? — Гхм, заходи, — бормочет парень, неловко указывая на открытую дверь, — это мой дом. — Да, я понял, хён, расслабься, — Хосок слегка ударяет того в плечо и уверенно заходит. Юнги же чувствует себя гостем в собственном доме. Он несмело перебирает ногами, на которых по его ощущению, затянуты кандалы, показывает комнаты, постоянно приговаривая: «Это кухня, мы тут…едим», «это диван, я обычно тут…не сижу». — Хён, ты ещё скажи: «Это моя комната, я здесь сплю», — смеётся Хосок, но потом видит, как на этих словах Юнги стушевался, — Ты действительно собирался так сказать? — спрашивает парень, на лице которого уже нет былой усмешки. — Я…гхм…не знаю. И почему так неловко? Хочется сжаться и провалиться сквозь землю. А лучше, чтобы Хосок провалился и оставил его в покое. Может, быть одиноким не так страшно, как кажется на первый взгляд? — Это пианино? — решил перевести тему Чон. — Да. — И? — Что и? — Твоё? — Моей мамы. — А ты…умеешь играть? — Да. — Кажется, я придумал, как ты мне отплатишь, — довольно улыбается Хосок. — Я не буду играть, — отрезал Мин. — Ты мой должник, хён. — Я соврал. Не умею играть. — Мне всё равно. Даже если ты не умеешь играть, то какая разница, если тебе это нравится. Ведь нравится? — Мин неуверенно кивнул. — Значит, и мне понравится, — настаивает Чон, а его желудок активно с этим соглашается, — ой. Он тоже своего рода, музыкант, — указывает на свой живот парень. — Пойдём есть, у нас много работы. — Ты умеешь готовить? — искренне удивляется Хосок. — С голода не умираю, — пожимает плечами тот, проходя на кухню. После обеда, который Чон нахваливал до самого вечера, они принялись за уборку. Перед этим Мин дал одно строгое правило: не заходить в комнату родителей и желательно ничего не спрашивать. — Но это два правила. — Мне всё равно. Через пять часов плодотворной работы, трёх пакетов мусора, и парочку выброшенных тряпок, дом можно было назвать чистым. Кажется, если постараться, то можно увидеть своё отражение на полу. — Мне нравится твой дом, — говорит Хосок, падая на кровать Мина, — он большой, светлый и всё такое. — Но? — Что «но»? — Обычно за такой интонацией следует «но», — спокойно объясняет Юнги, укладываясь рядом. — Он кажется…пустым, — медленно отвечает Чон, будто подбирая слова. — Не смотри на меня так, будто я вселенский идиот. Я знаю, что ты живёшь тут один, я не про это, — вздыхает, пытаясь уложить свои мысли по-порядку. — В такие дома не хочется возвращаться после тяжёлого дня. Да, после любого, если честно. Тут нет твоей души, того, чтобы этот дом делало твоим. Я ни одной фотографии не увидел, пока мы убирались. — Я не люблю фотографироваться, — бурчит Мин. — Ты когда-нибудь рисовал на стенах? — Да, когда был совсем маленьким. — Эти рисунки, они сохранились? — Нет, отец заставил меня всё отмывать, не разрешал выходить из комнаты, пока не закончу, — усмехается он. Хосок же поджимает губы: — Ладно, а насечки на дверном косяке? Чтобы отслеживать твой рост. Мы каждый год такие ставим. — Вы же портите мебель. — Да, а какая разница? Это же воспоминания. — Это глупость, Хосок. — Давай сейчас сделаем, — тот даже подрывается с места. — Ты же понимаешь, что мы испортим дверной косяк, да и я на вряд ли ещё вырасту. — Ты и правда ворчун, хён. Это всего лишь деревяшка. Зачем её жалеть. Вставай, Юнги. Иначе буду звать тебя Ворчуном до конца своих дней. — Только не это, — равнодушно проговорил Мин, но всё же встал. — Так, вставай сюда. Пятки, лопатки и затылок должны касаться стены, — сказал парень, размахивая только что принесённым с кухни ножом. — Ты с этим поаккуратней. — Не волнуйся, хён. Я сделаю всё как надо, доверься мне. — Ладно, сделай это. — Ну вот, готово, смотри, — довольно улыбается парень, когда заканчивает подписывать стену: «3.11.58, Мин Юнги, 17 лет». — Теперь твоя очередь. — Зачем это? — Это семейная традиция. А раз здесь только я, значит сделаешь засечку мне. — Ладно, — Мин неуверенно берёт нож из рук донсэна и медленно приближается к нему. Он поднимает нож над головой, не понимая, как должен держать, чтобы сделать засечку ровно. Да ещё и Хосок так пялится на него, что кажется, даже не дышит. — Чего так смотришь? Я пытаюсь сосредоточится, — бурчит Юнги, опускаясь с носочков на полную стопу. — Х-хён, сначала нужно отметить карандашиком, — почему-то шепчет Хосок. — Ты чего сразу не сказал, глупый донсэн? Я же мог тебя порезать, — восклицает Мин, бросая нож на пол. — Ты так старался, не хотел тебя останавливать, — неловко улыбается Чон. Через пару минут и вторая засечка была готова: «3.11.58, Чон Хосок, 16 лет». — Ну вот, теперь твой дом не кажется таким призрачным, — улыбается Чон, довольный своей работой, — а теперь, ты можешь сыграть для меня? — Ладно, пойдём. Только один раз. — Хорошо, хён, я понял. Это первый раз, когда Юнги играет для кого-то, не считая родителей. И всего второй раз за такое большое количество времени. Он долго сидел, всматриваясь в ноты. Уже и забыл, что на диване сидит Хосок, таким тихим он был. А когда Юнги начал играть, тот удивлённо вздохнул и замер, чтобы не спугнуть то робкое движение пальцев, что перебирают по клавишам, то волнующее нечто, что сейчас пробирается в его сердце. И для Хосока сейчас словно нет ничего больше, кроме этой гостиной, в которой бледный парень с тонкими пальцами играет на пианино. И нет никого, кто бы играл лучше, кто бы одной только музыкой заставлял его плакать. А он плакал, тихо роняя слёзы, быстро стирая их рукавом одолженной на время уборки кофты. И этот дом больше не кажется Хосоку призрачным. Музыка Юнги делает его живым и полным. Ради этого он готов сутками не выходить из дома, только бы слушать, как играет Мин Юнги, только для него одного. И пахнет сейчас им, хоть кофта изрядно пропиталась потом самого Чона. Но это не важно совсем. Только бы он не переставал играть. Но всё хорошее когда-то заканчивается, ведь так? Юнги останавливается, когда по дому разносится телефонная трель. Родители Хосока скоро приедут за сыном. Нужно собираться. — Ты соврал. Сказал, что не умеешь играть, а сам… — Что? — Если бы я был мёртвым, то после такого точно бы воскрес. Приятно. Вы бы знали, как же это приятно, когда тебя хвалят. Когда хвалят дело, ради которого ты живёшь. Юнги улыбается, впервые за их знакомство, до открытых дёсен и глазок-щелочек. Но быстро одёргивает себя и смущённо бормочет что-то вроде: «кофту постираешь и потом отдашь, вонючую не приму». Больше они почти не говорили. Хотя хотелось столько всего сказать. Для Хосока больше не будет человека, который бы играл музыку так, а для Юнги не будет того, кто слушал бы его музыку, как он. В эту ночь они оба будут долго плакать. Они подарили друг другу одну из самых ценных вещей — воспоминание. Хосок не один раз будет прокручивать эту мелодию в своей голове, а Юнги, каждый день рассматривать две засечки на своей двери.

***

— Ты-то чего рыдаешь? — спрашивает дедушка Мин. — Это всё так трогательно, — шмыгает носом Чонгук, — в ваших словах столько любви. Я сразу подумал о папе. Спасибо, — благодарит Чон за протянутую коробку салфеток. — У него с нашим директором теперь отношения. Я его таким счастливым давно не видел. Знаете, мне иногда тоже…тоже хочется чего-то такого, — хлопает оленьими глазками подросток. — Всему своё время, малец, любовь сама на тебя свалится, когда надо будет. Давай, вытирай сопли, не хватало, чтобы меня затопило. На улице Чонгук, не увидев машины отца, решает ему позвонить. — Пап, ты там про меня не забыл ещё? — А-а-ай, Чонгук-и, как ты мог такое подумать? Я сейчас немного занят, поэтому послал за тобой Намджуна, он уже тебя ждёт. — Всё, вижу его, до скорого, кладу трубку. — Привет, хён, или звать тебя папочкой номер два? — ехидничает Чонгук, усаживаясь в машину. — Папочка я для твоего отца, а ты зови меня хён. И чтобы больше никаких «папочек» в мой адрес, — «ругается» Намджун. — Взаимно, дэдди кинк не для меня. И пожалуйста, не посвящайте меня в вашу постельную жизнь. Это мерзко. Я всё-таки его сын. — Я посмотрю на тебя и твоего партнёра после двадцати лет разлуки. Это вполне естественно и очень даже приятно. — Фу, хён, я отрекаюсь от вас! — Нет, ты считаешь, что мы милые. — Не правда. — Правда. — Не правда. — Правда. — Ладно, правда, вы милые, но я точно отрекусь от вас, если вы не перестанете разговаривать при мне о всяком таком. — Ладно, разговаривать не будем. И правда, больше они об этом не говорили, зато Джин и Намджун красноречиво стонали полночи. И после крышесносного оргазма, который накрыл двух влюбленных взрослых, на весь дом раздалось: «Отныне я отрекаюсь от вас навсегда!»