Лакримоза

      Дитхарт плохо спал уже недели две и почти ничего не ел. В разрезе подушки он хранил тонкую записную книжку, в которую изливал свои мысли, которые продолжали его волновать и днём и ночью. Он поднялся с постели в пять утра. Делая утренний туалет, он почувствовал, что зеркало расплывается перед глазами, а затем его вырвало.       Поборов неприязнь к себе, он снова умылся и протёр лицо полотенцем до красной кожи. «Бодрит», — подумал он устало. Затем натянул на себя дорогие брюки, рубашку, жилетку, пиджак, галстук, улыбку. И вышел из кабинета, продолжая проигрывать мысли в своей голове, словно боялся, что кто-то отнимет их, заставить его всё забыть, как ему пришлось позабыть о своей чести, о преданности…       «На собраниях присутствует от пяти до тридцати человек. Обычно я вижу пятнадцать одних и тех же лиц. «Главный», он же «лиса», — церанец, хорошо маскирующийся под эсперийца. От национальной идентичности его отделяют только цветные линзы для глаз, которые он снимает исключительно для собрания. Генерал Ольсен. Полковник Гюнтер. Полковник Ханс. Майор Шир. Лейтенант Зигмунд. Все они присутствуют на каждом собрании. Остальные — мелкие сошки, сержанты, рядовые. И трое капитанов, которые обычно не отходят от Ольсена.       Сборы устраивает Главный, каждые три дня. Если ты не придёшь, он достанет тебя из-под земли.       Я подсказал лейтенанту ***, что нужно внимательнее следить за десятым складом. И его дежурный увидел что-то. Хорошо, все пришли в движение. Теперь главное, чтобы меня не раскрыли в этом деле. Я был аккуратен. Обязан быть.       Я уничтожил пакт мира с Вирмой и создал искусственный, всё как они мне сказали. Киёра пока не догадывается, ведь формально пакт на месте. Скоро начнутся телодвижения внутри Вирмы. Цера расскажет ей, что они заключили невыгодный мир, вследствие которого через год территория Вирмы перейдёт не просто под военный протекторат Эсперии, но и станет её частью. Словом, они судят по себе. А в искусственном пакте всё так ужасно и будет написано. Когда Вирма разорвёт контракт, Эсперия окажется без мостика со столицей, заперта, внутри Таврии.       Я постарался на славу, чтобы уничтожить всё, что я люблю. Ради тех, кого, оказалось, люблю ещё больше.»

~ Пять лет назад ~

      На каменном столе стояли немытые чашки и ложки. Льюис смиренно хлебал бульон без мяса.       — Тебе что-то не нравится? Так и скажи! — нагнетала Мария, сидя рядом за столом, специально в перепачканном фартуке, и держа полотенце наготове, чтобы ударить его и начать истерику.       — Мне всё нравится, — поднял на неё глаза Льюис. При виде его спокойного выражения лица Мария вспыхнула от гнева, но промолчала. «Приехал! Тоже мне герой, посмотрите на него!», — думала она с ненавистью. «Появился раз в столетие! Тоже мне «отец»!»       Она придвинулась на стуле поближе. Казалось бы, её показная антизабота должна была вывести его из себя, но этому тёпленькому было хоть бы хны. «Урод!», — подумала она.       — Что ты молчишь? Тебе невкусно? В казарме харчи и то лучше, а? — допытывалась она до гнусного признания.       — Мне вкусно, — снова посмотрел он на неё пронзительным взглядом. Он был бледен, худощав, измучен, в голубых глазах струилось непонимание и — что бесило её больше всего! — нежность. Будто у кисейной барышни!       — Да?! Вот и отлично! — повысила голос Мария, не зная, чем парировать, и отвернулась. Льюис продолжал хлебать.       — У тебя что-нибудь случилось? — спросил он осторожно.       — У меня? — повернулась она, бросая полотенце на свободное сидение. — У меня — ничего! У Анны нет отца, вот это проблема!       Льюис остановил ложку в воздухе, а затем отставил тарелку.       — Слушай, Мария, я уже объяснял тебе, что не могу брать увольнительные чаще. Никто в моей роте, да даже во всём батальоне, не берёт отпуск так часто, хотя у всех семьи. Я итак бью челом постоянно, чтобы меня отпустили, скоро доносы начнут на меня писать. У меня уже кончается лимит отпусков на год.       — Да мне плевать! — взревела вдруг Мария, поднявшись во весь рост. — Значит, увольняйся и ищи другую работу! Ей скоро исполнится два года! Знаешь, сколько я за это время с ней намучалась? Ничего ты не знаешь, чёрт! Одни прививки чего стоят!       Льюис посмотрел на неё во все глаза, а затем опустил голову, тяжело вздыхая и сложив кисти вместе.       — Я знаю, любимая. Прости. Скоро, скоро с Эсперией поквитаемся, и я в лепёшку расшибусь, но добьюсь перевода в столицу. Вот увидишь, — пообещал он тихо.       Мария не верила этим словам. Точнее, ей было плевать. В глубине души она отлично понимала, что её суженый — вовсе не так плох, как она высказывалась, и что он даже её любит. Но он был жалким. Всё, чего ей хотелось — видеть, как этот человек страдает. И она даже не могла ответить себе почему.       — Лапшу вешай кому-нибудь другому, — бросила она и ушла в другую комнату, оставив его одного, а затем в щель в двери наблюдая, как он сидит, руками обхватив голову, бедняжка. И в сердце её играла радость в этот момент.       Чуть не плача, Льюис прикрыл глаза ладонями. Конечно, у всех бывают плохие дни. И Мария наверняка умаялась с домашними делами. Но чтобы совсем не спросить, как у него дела, с порога вывалив на него все свои? Похоже, ей он всё-таки не важен…       Джозеф погиб. Так сказал командир. Он же видел его в последний раз задолго перед вспышкой — залетевшей к ним в лагерь ночью вражеской ракеты. Всё мгновенно покрылось алым пламенем, искры до сих пор стояли у него в глазах! Каким-то чудом он выжил — его отнесло на пару сотен метров ударной волной. Но о Джозефе и ещё паре десятков солдат было ничего неизвестно. Неделю их искали, а затем объявили пропавшими без вести.       Как только кончилась острая фаза на фронте, Льюис тут же отпросился домой. «Сбежать хочешь, щенок?», — выслушал он снова от командира. «Ну беги, беги».       И вот он дома. А на душе ещё холоднее, чем в окопе на границе с Эсперией. И голоднее. Мария давно уже его не жаловала, хоть он и продолжал относиться к ней с пониманием. Даже не обняла его при встрече…       Льюис доел несчастный бульон, приготовленный его любимой, и пошёл в детскую комнату. Квартиру он купил что надо — трёхкомнатную — чтобы все были довольны. Ну, это было в теории…       В просторной белой комнате с обоями, на которых можно было бы порисовать крошке, в деревянной кроватке спала маленькая розовощёкая прелесть. Услышав его тихие шаги, Анны проснулась. Льюис присел на колени перед кроваткой.       — Привет, малышка, — сказал он, протягивая руку между погребушек, висящих на верху. Дочка резво обрадовалась, стала издавать весёлые громкие звуки, какие умеют только дети.       — Как ты тут? Вот и папочка, — приговаривал он, гладя её по светлой головке — волосами она пошла в него. Девочка обхватила его большую ладонь своими маленькими и стала теребить, будто очередную игрушку с довольным возгласом:       — И-я!       — Ты, да! — поддержал Льюис, доставая погремушку и играясь с ней.       — Моё сокровище, — проговорил он, и слёзы застелили ему глаза. — Аня, Анночка, — затрясся он весь от нахлынувших чувств. Только ради неё он и терпел весь этот ад последних лет. Стыдно сказать, да и рассказать в сущности, некому — Мария ведь и руку на него поднимала. Но это маленькое создание — оно ведь ни в чём не виновато!       Ночью они лежали на одной кровати. Мария отвернулась в свою сторону и спала. Льюис лежал рядом, как бревно, и смотрел в тёмный потолок. Ни о какой близости речи и ни шло. Зато периодически издавал звуки его пустой желудок. Но Льюису было не привыкать, и в итоге он заснул. Ему снился искалеченный обгорелый труп Джозефа, и под утро он был выжат, как лимон.       Ещё два дня он пробыл с семейством — готовил, убирал, стирал, ухаживал за маленькой, разве что с титьки не кормил. Словом, всё как положено, дабы жена была довольна. Но Мария была недовольна всем — она докапывалась ко всему, запутывала, вновь и вновь заставляя его чувствовать себя виноватым. Вплоть до того, что в один день говорила, что нужно заворачивать пелёнки слева направо, а в другой — что справа налево. И Льюис уехал обратно на границу, растерянный, морально убитый, не понимающий, куда делась та милая и обаятельная девушка, что обязала его на себе жениться уже в восемнадцать лет? ______________________________       — …Слушай. Давай сбежим, Льюис, — сказал одной ночью Джозеф. Звёзды тогда светили особенно ярко, а на тёмном небе не было ни облачка. Они сидели на каменном выступе, в двухстах метрах от центра лагеря. Их третий друг, Макс, погиб неделю тому назад. Тогда Льюис очень удивился словам друга.        — Сбежать…? После того, как Макс погиб в бою с этими уродами? Ты шутишь? — посмотрел он на него с недоумением и плохо скрываемой злостью. Вдалеке гремели банки тушёнки, подвешаные на костре. Звали на ужин.        — Забудь, — Джозеф отвернулся и закурил. Льюис хотел ещё пожурить его, но плюнул и пошёл вниз, к остальным. Галька хрустела под его сапогами.       Через два месяца беспощадных выжидательных сражений на границе с Эсперией уже Льюис заговорил об измене.       — Ты ещё думаешь сбежать, Джо? — спросил он тихо. Теперь за их разговорами следили чаще. После того, как пятеро из их полка переметнулись к Эсперии или просто исчезли неделю назад. Все они были их хорошими товарищами, и поначалу Льюис не понимал, зачем они это сделали. Но потом случайно ночью он подслушал, как полковник говорил про этих «пятерых подонков», которых подвергнут пыткам и расстрелу, если поймают. Что неплохо бы «использовать членов их семей», чтобы заставить тех вернуться. Льюис не верил своим ушам — пойти на такую подлость!        — Думаю, — ответил Джозеф, чуть покачивая головой. — Здесь мы всё равно, что пушечное мясо, и это все знают. Тебе сложнее, у тебя семья. У меня — только ты, — грустно проговорил Джозеф. Льюис кивнул — с Джозефом они подружились в детдоме, когда были ещё подростками. У обоих не было семьи, их никто так и не забрал, и выйдя «в жизнь» они не придумали ничего, кроме как податься в армию. Они всегда были вместе. Только у Льюиса появилась Мария, а Джозеф так и остался один.        — Я поговорю с Марией, — пообещал он. — Сбежим все вместе.       Улыбка осветила лицо друга, отразилась в светло-голубых глазах и щели между передними зубами, которую он обычно прикрывал губами, если только не улыбался от души.       Но Льюис не успел. Через три дня после их разговора в лагерь прилетел вражеский снаряд, уничтожив половину лагеря. Льюис стоял в дозоре с южной стороны, поэтому его не задело. Говорили, что Джозеф сгорел в банном сарае. Тело так и не нашли. Его в числе прочих пятидесяти объявили пропавшими без вести. «Не потому ли, что так меньше платить родственникам, чем за смерть?», — поймал себя на мысли Льюис.       Позже в казарме он услышал слушок. Будто бы начальство знало о готовящемся в ту ночь нападении Эсперии, но желало проверить систему обнаружения ракет. Та плохо сработала, потому и лагерь канут в небытие. На благо страны!       Льюис сжал зубы — если бы кто-то только знал, как он готов был разорвать военачальников на части за такую халатность! Нет — умышленное преступление!       Он и раньше чувствовал острую несправедливость в церанской армии — дедовщина, молодые и неопытные солдаты — на самой передовой линии. Но это уже выходило за грань дозволенного! И Льюис всё чаще склонялся к мысли, что хочет сменить сторону. _______________________       Оказавшись снова дома, спустя два месяца, Льюис снова ощутил холодный душ от супруги. Казалось, чем хуже ему становилось, тем сильнее Марии подливала масла в огонь его самоуничижения, а он итак уже себя ненавидел изо всех сил. Плохой отец, ужасный муж, вечно пропадает где-то на фронте, хотя даже мобилизацию не объявляли! И прекрасная когда-то жена так сильно умаялась, что у неё больше нет сил проявлять к нему свою любовь! До последнего он надеялся, что она существует…       В отчаянной попытке наладить отношения, Льюис поделился с ней своими сокровенными планами — дезертировать в Эсперию, или перебраться в любую другую страну всем вместе — тогда он больше ни на день её не оставит! Найдёт работу поближе к дому, и они наконец будут счастливы и вместе.       Мария посмотрела на него, как на подзаборную дворнягу.       — Дезертировать? Переехать? Ты хоть понимаешь, что говоришь? Это тебе не лясы точить! Переехать! — всплеснула она руками. — Ничего лучше не придумал?!       Льюис смотрел на неё во все глаза, словно умоляя. До этого он подводил издалека, рассуждая о несправедливости Церы по отношению к соседям, а теперь… Смех, да и только! Что ещё этот урод придумает?       — Послушай, — продолжал агитировать Льюис, держа ладони параллельно. — У меня ещё контракт минимум на три года. Да даже если бы его не было — меня, как служившего, могут в любой момент призвать на передовую, и я снова вас брошу! Единственный способ — уехать сейчас! Переберёмся в какую-нибудь Тори-Ланку, и заживём, как в старые добрые времена, ну! — с этими словами он потянулся к ней и поцеловал в щёку. Затем крепко обнял. Сердце быстро забилось — как же он всё-таки любил её! Вот бы всё вернуть, как было! Как было лет пять назад!       Мария со злостью оттолкнула его от себя. Льюис пошатнулся и еле устоял на ногах от усталости.       — Не прикасайся ко мне! Ничтожество! — сплюнула она на пол в сердцах. — Хочешь, чтобы я наравне с тобой стала государственным преступником? Ты хоть подумал, что будет с нашей дочерью, если нас поймают?! Да я на тебя первой донос напишу, урод!       Льюис застыл на месте. Не в первый раз слышал он от жены ругательства, но только сейчас убедился, что всё это было искренне, а не от усталости или чего-то ещё.       Больше о дезертирстве он не заговаривал, хотя с каждым днём всё больше склонялся к этой мысли. Мария по десять раз на дню называла ему ничтожеством, просто так. Пыталась шантажировать тем, что сдаст его командованию.       Вечером третьего дня он не выдержал.       — Зачем же ты выходила за меня замуж? — спросил он строго на кухне. Мария изменилась в гневном лице и задрала нос — видимо ответного огня она не ожидала.       — Ты позвал меня! — пытался выкрутиться она в дерзкой манере, но не вышло.       — Я спрашиваю, зачем ты выходила за меня? — стукнул он кулаком по столу и посмотрел на неё со злостью впервые за пять лет брака. — Если я так противен тебе, почему? Почему ты не подашь на развод? Ведь я — ужасный муж и отец, совсем не ценю тебя, и к тому же, ничтожество? Давай!       Его резкий выпад Мария не оценила. Она взяла в руки полотенце — излюбленное орудие унижения — и принялась махать им по кругу.       — На развод? С маленьким ребёнком? Да ты в своём уме! — прокричала она, срываясь. — Вижу, у тебя совсем нет мозгов! Это невозможно!       Льюис тоже поднялся с места, и Мария впервые оробела — он был выше её на пару сантиметров, к тому же, мужчина.       — По закону ты будешь получать от меня деньги на содержание ребёнка. Я буду досылать тебе сверху, лишь бы ты ни в чём не нуждалась. Любимая, — от холода его слов Мария остолбенела. Да как он смеет! Только она имеет право стыдить и унижать!       — Ты не посмеешь бросить меня! — пригрозила она. — Я тебя прокляну!       Льюис рассмеялся ей в лицо, затем опустил голову, упершись руками о колени, и всё смеялся, смеялся…       — Чего ты ржёшь?! — воспылала Мария и ударила его полотенцем по лицу. Раз, другой — тому было фиолетово! Она снова принялась избивать его — несильно, так, чтобы никто не догадался и не подумал на бедную женщину, — но с наслаждением. Когда у неё кончились силы, лицо у Льюиса стало красным, как у рака. Он поднял на неё смеющиеся глаза, развернулся и пошёл в спальню, где запер дверь на засов.       — Прости меня, любимый! Не знаю, что на меня нашло! Ты напугал меня! Ну открой, пожалуйста! — оправдывалась она, стучась к нему в дверь, дабы продолжить моральную порку, но Льюис не открывал, а только продолжал смеяться, смеяться… Всю ночь.       Мария проспала ночь на кухне на диване, всеми фибрами души ненавидя мужа.       На утро Мария проснулась с осознанием — она перешла грань. Теперь добыча может и сбежать от неё, а этого ей совсем бы не хотелось. Сама она никогда денег не зарабатывала, оттого и вышла поскорее за военного, чтобы и дальше не работать. Ещё и выбрала такого, тряпку, чтобы точно прогибался, в народе — подкаблучник. Кто бы мог подумать, что у него вдруг проснётся мужественность? ____________________       В последний раз взглянув на кроватку со сладко спящей дочерью, Льюис подумал: «Так будет лучше. Я не смогу о тебе позаботиться. Тебе лучше остаться с матерью. Да», — он двинулся к двери, смахивая слезу ресницами. ____________________       Когда Льюис показался из комнаты, его ждал горячий чай и завтрак, полная накрытая поляна. Мария, прихорошившись, увлекла его за стол. Льюис немного поел и запил в тишине. Мария вела какой-то свой радостный монолог.       — А это будешь? Попробуй! М-м, вкуснятина! Специально для тебя готовила!       Льюис посмотрел на неё строго, даже с каким-то презрением. На её игру в этот раз он ни капли ни купился.       — С Анной я уже попрощался, — сказал он глухо. Мария замерла от страха — добыча уходит!       — Что ты такое говоришь, Льюис? — придала она тону былую красоту.       — Не перебивай, — холодно сказал он, и она замолчала. — У меня будет к тебе только одна просьба. Спрячься! — практически приказал он. — Если я погибну завтра… Спрячься в другой стране, как можно дальше от Церы. Обещай мне, — смягчился он под конец.       Мария пыталась отговорить его от дурных мыслей, пока Льюис молча собирал свой подсумок и надевал форму и верхнюю одежду. Она практически висла у него на шее, билась в истерике, умоляла не уходить. На секунду Льюис заколебался — подхватил её за спину, прижал к себе, поднёс лицо к лицу, поцеловал. А затем оттолкнул так, что она чуть не упала на пол, и вышел в подъезд, ничего не сказав на прощание. ________________________________

~ Настоящее время ~

      …       — Вопреки расхожему мнению, — громко декларировал Дитхарт, — Гилберту Майеру не тридцать восемь, и не пятьдесять пять лет.       На экране появилось фото, снятое в профиль, где Гилберт отдавал приказ младшему по званию. Волосы его были тогда короче сантиметров на десять.       — На сегодняшний день ему сорок четыре года, что является эталонным возрастом для вступления в высший военный чин во многих странах, включая, естественно, и Церу, — продолжал Дитхарту. — На его счету сотни побед над Церой, включая доаравийские конфликты.       На экране отобразился список известных сражений Церы со своими соседями за последние двадцать лет, где большинство было подчёркнуто красным.        — Все его подчинённые отмечали силу его ума и проницательность на поле боя. Именно ему мы обязаны за грандиозный разгром генерала Миллера под Кренцем и уничтожение эскадрильи истребителей и самих пилотов класса А. Это обстоятельство бросило большую тень на репутацию церанской армии. Если нам кого и нужно убрать ради нашей цели, то в первую очередь его, Гилберта Майера! — Дитхарт махнул рукой на экран, где снова возник снимок Гилберта в профиль, с сосредоточенным выражением лица говорящего что-то подчинённому.       «Как легко я смог отдать его на растерзание», — подумал Дитхарт. Нервная улыбка полностью заняла его лицо, пока нервная дрожь незаметно била спину. Ольсен откашлялся.        — Если мы убьём Майера, кто же тогда будет командовать парадом? Нас интересует только Император. Не понимаю, зачем убирать достойного. Или вы хотите впринципе Эсперию уничтожить, а? Лиса? Ты что наврал мне?! — обернулся он к Главному с бешеным выражением лица.        — Конечно же нет! — приторно проговорил Лиса. — Мы уберём только тех, кто напрямую мешает нашим целям.        — Тогда…!       — Майер не единственный, кто может занять место главнокомандующего, — раздался громогласный голос Дитхарта с кафедры. — Когда гнилая сердцевина будет уничтожена, это место пусто не будет. Его могут занять Мейрик Глэйс или сам генерал Ольсен. Майер слишком лоялен текущей власти. Он в любом случае будет мешать нам.       Лиса и Ольсен одновременно перевели на него взгляды. Эспериец — недоверчивый, церанец — приторно одобрительный.       — А что насчёт Роу? Её мы убирать не будем? — спросил полковник Гюнтер. Его тёмные глаза горели. Дитхарт сглотнул и включил следующий слайд. За его спиной появился снимок Киёры в полный рост, на котором она глядела прямо в камеру наполовину прикрытыми глазами. Такой взгляд был у неё в то время, когда они впервые встретились.       — Об этом я как раз хотел поговорить, — объявил Дитхарт. — Как известно, Киёра Роу — единственная женщина-командующий за всю историю Эсперии. Скорее всего, это произошло по ошибке. Взгляните: это победы, которые приписываются Роу, — на экране вновь возник внушительный список сражений с годами.       — Однако во всех этих битвах, так или иначе принимал участие либо Майер, либо Гай Эсферийский, — все строчки подчеркнулись красным с указаниями Император— капитан гвардии или Майер — полковник. — Как приближённый двора, я знаю, что сама по себе Роу ничего из себя не представляет, и во всём полагается на своего учителя или брата. Нам следует оставить её в живых, поскольку более ведомой марионетки у власти нам не найти. Мы оставим её на виду, как формальную фигуру. Фактически власть будет в наших руках. Запугать её будет не сложно, ведь она женщина, — залихватски качнул головой Дитхарт. Толпа одобрительно загоготала. Дитхарт давил улыбку так сильно, что казалось, лицо сейчас треснет. ____________________________       Дитхарт стоял перед раковиной. На лице у него не было ни кровинки. Он вспоминал то, что было на собрании в самом конце. Лиса в ответ на его речь оборвал радостные возгласы.        — Не кажется ли вам, дорогие звери, что наш «приближённый двора» таким образом хочет отвести наш взгляд от своей начальницы? Или лучше сказать, любовницы?       Дитхарт покраснел у корней волос. Что он несёт? Этот наглый церанец, смотрящий на него с третьего ряда, сидящий в центре, на которого обернулись остальные, стояло ему заговорить. Очевидно, самый главный. Черви в передних рядах раскрыли рты и из них полились гадости.        — Лиса прав. Может, они спят?        — Зачем же по-вашему мне это надо? — наигранно ухмыльнулся Дитхарт. — Я ведь не просто так поменял сторону, — многозначительно сказал Дитхарт. — Я по горло сыт своим положения лакея. Быть на побегушках у этой дрянной женщины! Я не могу дождаться, чтобы надеть на неё цепь. Вот тогда она бы поплясала у меня! — снова одобрительные хлопки.       Дитхарт схватился за раковину обеими руками, чтобы не упасть на пол. Из него выливался яд. Да, именно яд. Так много, что казалось, он весь и состоит из него. Он смешивался со слезами. Были ли они так же ядовиты?       Когда Дитхарт закончил и вытер лицо полотенцем, он кинул его на полку и посмотрел на своё отражение без эмоций. Заметно ли по нему, что он только что плакал? Синяки под глазами стали более явными и потемнели от недосыпа. Плохо, никто не должен заметить. Иначе весь его план пойдёт на смарку.       Он вернулся в комнату и достал корректирующий крем. Намазал им под глазами. «На полдня хватит», — подумал он.       В дверь постучали.        — Войдите! — крикнул Дитхарт. «Чёрт! Голос выдаёт!», — подумал он и поспешил откашляться. Вошедшим оказался Гилберт.        — Занят? — спросил он, внимательно рассматривая его.       — Я? Да нет, — махнул рукой Дитхарт, пытаясь вернуть свой обычный дружелюбный тон. — Для тебя я всегда свободен! Проходи.        — Какой-то ты бледный, — бросил Гилберт и прошёл к дивану, с видимым удовольствием присев на него.        — Я? Может быть. Приболел в последнее время, акклиматизация, — Дитхарт прокашлялся почти натурально. Гилберт поднял на него голову, в глазах мелькнуло подозрение.        — Слышал, твоя публикация в Nostradamus про Критовские дела наделала много шума. Это хорошо. — Да брось! Это самое малое, что я мог сделать, — Дитхарт улыбнулся, не выдавая страха. Страха, что внимательный глаз генерала что-то заметит. — Ты что же, только ради этого пришёл? __________________________________________       В то утро Рейган проснулся счастливым. Счастливым просто оттого, что существует. И что существует она.       Лоск стелился по его щекам, когда он перевернулся на другой бок, дожидаясь подъёма.       Это было так неожиданно. Прошлым вечером Киёра приказала ему подойти к кабинету номер сто в час ночи, помочь ей разобрать «странные» церанские записи, оставшиеся от членов парламента. Ворохи бумаг на столе и окне и правда были, однако Рейган моментально забыл о них, когда увидел безоблачное ночное небо за окном и Киёру, стоящую в свете луны уже без мундира.       — Знаешь, тут отличная шумоизоляция, — сказала она загадочно и повернулась к нему полубоком, так что он заметил её хитрую улыбку.       Рейган подошёл и обнял её сзади, поцеловал в шею. Вдохнул её запах. Разве она всегда так вкусно пахла мылом? Он спит? Разве может ему достаться такое сокровище? Так просто? Чем он заслужил?       — Киёра…       Она откинула голову на другую сторону, подставляя шею.        — Только выключи свет, — сказала она довольным игривым тоном, которого он никогда раньше не слышал.       Они лежали на узком диване, дыша друг другу в лицо и раздевая. В свете луны всё казалось окутанным магией. И поцелуи больше можно было не сдерживать. Рейгана охватила новая страшная жажда…       Киёра не случайно просила выключить свет. Рейган искал долго, но так и не нашёл языком её сосков, только неровности на коже. Он готов был поклясться, что на спине и животе у неё было по меньшей мере двадцать шрамов. У него тоже были шрамы, включая недавний от осколка, но в основном они были на руках или ногах. И не в таком количестве.       И Рейган, конечно, не ждал от северной аристократической особы прыти горячей таврийской девушки, но Киёра была совсем зажатой. То ли настолько стеснялась своих шрамов, то ли у неё никогда не было нормального партнёра. Не понимала, зачем ей ставить руки на его таз и управлять ритмом. Боялась его трогать. А стояло ему хоть на секунду увлечься, как она тут же хватала его за руку и просила: «Нежнее!». Иногда ему казалось, что она плачет, но в темноте было не рассмотреть, а Киёра отвечала, что всё хорошо. Уж не девственница ли она? — подумал он невзначай.       Рейган стал вспоминать всё, чему его учил Али и другие, в плане обольщения. Казалось, простые поглаживания и прелюдии нравились Киёре куда больше. Несколько раз он слышал её спёртое дыхание и стоны удовольствия. Так трудно было этого добиться. Но он должен был заставить её кончить хотя бы раз. Он зарылся головой между её грудей и слушал дыхание. Исследовал каждую клеточку её тела. В животе у него порхали не бабочки, но копошились змеи. Он залёг у неё между ног и словно, в окопе, стал дожидаться взрыва.       И он случился. Киёра выгнулась, словно струна, сжатые в напряжении губы раскрылись и с них сорвалось его имя, будто в агонии.       — Рей…!        — Что ты сделал? Я…никогда такого не испытывала… — призналась она после, тяжело дыша. Рейган наклонился и поцеловал её губы, горячие, как раскалённая лава.       После этого она стала раскованнее. Они сделали это ещё несколько раз. Райский сад любви открылся им снова. Так хорошо ему не было никогда, он словно родился заново. Сбросил старую кожу. И когда они оба кончились, лежа в объятиях друг друга и тяжело дыша, казалось, что они уже неотделимы, что они — единый организм, дышащий в такт.        — Знаешь, у меня никогда не было такого секса. По любви, — Киёра заговорила первой.       Рейган сглотнул. Хуже фразы и не придумаешь. Значит, только насилие? Или секс ради продвижения по службе? Нет, тогда бы она вела себя по-другому… В любом случае, с этим ему явно повезло в жизни больше.        — Я понял, что ты не знала этого, — сказал он с грустью, поглаживая её по спине. — Но я исправлю это столько раз, сколько ты захочешь.       Их глаза в темноте встретились.        — И ты можешь рассказать мне всё, как я тебе, — сказал он, проводя пальцем по её губе. Заметил в темноте её улыбку.        — Когда-нибудь я всё расскажу тебе. Обязательно, — пообещала она и поцеловала его страстно, долго…       Рейган перевернулся на другой бок и потянул холёное тело. До подъёма оставалось несколько минут. Он был счастлив. Столько талантливых и богатых офицеров вокруг, а она выбрала его, простого подполковника практически без гроша за душой! Приняла, как своего, приласкала, согрела сердце, наполнила смыслом жизни…              — Врачом? — удивлённо воскликнула она на его рассказ о старых, забытых планах на жизнь, поглаживая его по торсу. Её глаза в темноте сверкали интересом. — Далеко же от этого тебя занесла судьба. А не хочешь стать военным? Нам никогда лишним не будет.       — Нет, — проговорил Рейган, глядя снизу верх на её прекрасную фигуру, нависающую над ним. — Теперь уже слишком поздно. Да и образования у меня только уколы ставить было. Училище, — пояснил он. — Сейчас прошло столько времени, что я мало что помню.       — Жаль, — вздохнула Киёра. — Даже сердечно-лёгочную реанимацию мне не сделаешь? — ухмыльнулась она. Рейган рассмеялся и провёл пальцами по её животу сверху вниз.       — Ну знаешь, я не настолько плох. Могу хоть сейчас. А ты о чём в молодости мечтала? О прекрасном принце, большом приданном и скакать на коне в чистом поле? — с этими словами он опустил руку ниже, между её ног, будто ответ лежал там. Киёра замлела и подалась тазом вперёд.       — Вообще-то, я хотела стать инженером, — проговорила она, опираясь руками на спинку дивана.       — Правда? Каким? — удивился Рейган, двигая пальцами. Киёра в истоме опустила голову на его плечо.       — Конструктором. На авиазаводе, — с трудом проговорила Киёра, горячо дыша ему на ухо. Рейган замер. На кой чёрт аристократке идти работать на завод? Что-то тут не сходится…       — Не важно. Забудь, — спохватилась Киёра. — На коне я отлично держусь. И «приданного» у меня навалом. Ну же, продолжай! — умоляла она, направляя его руку в себя. Рейган снова уловил в её глазах блеск слёз. Но затем им снова было хорошо, и все его сомнения рассеялись в чувстве блаженства…       Была только одна ложка дёгтя в бочке мёда.       — Слушай, Ки, почему ты так хорошо говоришь на таврите? — спросил он вскоре после её обещания рассказать всё «когда-нибудь». — У всех ваших слышен такой твёрдый акцент, а у тебя его вовсе нет. Ты, наверное, полиглот?       Киёра медленно отделилась от него и присела на край, закрывая грудь рукой.       — Нам пора идти. Оденься, потом поможешь мне, — сказала она несколько прохладно.       Помогая ей одеться, Рейган думал, не угодил ли он в тиски? Сколько таких же дурачков, как он, верили, что они избранные? Что это не секс на одну ночь, а нечто большее? Что у них тесная связь, разговоры по душам? Почему же она ему не доверяет?       — Спасибо за всё, — сказала она на прощание, прежде чем они коротко поцеловались и вышли из кабинета.       «Что она скрывает?», — снова подумал Рейган, под трезвонящий звук подъёма из громкоговорителя. Zhu Eins!