Часть 15. С чем не согласен Натаниэль Эссекс?
14 марта 2022 г., 13:54
Примечания:
Никогда не обращалась к читателям с подобными просьбами, но такие вот непростые настали для меня времена, что всё же очень прошу... воздержаться от критики.
Каждое читательское мнение, безусловно, ценно для меня, но в настоящий момент мне нужна поддержка (или, во всяком случае, простое отсутствие замечаний). Если положительных или нейтральных моментов найти не удастся, то можно просто оставить работу без отзыва.
Со своей стороны могу сказать, что каждое слово в этом тексте было вычитано много раз и обдумано со всех сторон, как автор я сделала для него всё, что в моих скромных силах.
Вся эта глава, по сути, является одним большим монологом Натаниэля Эссекса. Да, такие тексты часто выходят достаточно тяжеловесными, но я как могла старалась сделать его понятным и легко читаемым. Насколько хорошо это вышло, не знаю, однако ещё хочу добавить, что рассказ учёного продолжится и в следующей главе. Информации он должен донести много, и её лучше дозировать, разбивать на части. Но без неё никак.
Благодарю за понимание!
— Я и впрямь знал твоих родителей, Джеймс, — аккуратно промокнув тонкие губы льняной салфеткой, начал свой рассказ Натаниэль Эссекс. — Признаться, твой покойный папаша был отнюдь не самым подходящим кандидатом в собеседники. Я бы, честно говоря, предпочёл иметь дело с твоим достопочтенным отчимом, нежели с ним. Однако судьба распорядилась таким образом, что с Кридом я общался лично, а с Хоулеттом — лишь через его дневник, который в своё время нашёл в вашем опустевшем доме.
И учёный достал из нагрудного кармана небольшую тетрадку. Джеймсу даже показалось на миг, будто он раньше видел её коричневый кожаный переплёт, и потому пришлось поверить Эссексу на слово. А мужчина меж тем продолжил.
— Печальная история, Джеймс, достойная пера какого-нибудь талантливого автора… — некоторая чопорность, витиеватость фраз одновременно и украшали речь, и делали её какой-то неприятно фальшивой. — О том, как двое — юноша и девушка — полюбили друг друга, но вместе быть не смогли. Это я о твоей матери, об Элизабет, и о Хоулетте. Они были знакомы и дружны с детских лет, но замуж Элизабет выдали за другого — за небезызвестного нам сынка одного весьма состоятельного семейства. Оказалось, что родня девушки задолжала им неподъёмную сумму. Семье невесты этот брак обеспечивал прощение долга, а родителям жениха — надежду на то, что их непутёвый отпрыск, способный лишь на пьянство и прожигание денег, всё же остепенится. Однако чаяния эти были, увы, напрасными. Молодой Крид был неисправим, и семейная жизнь не возымела на него никакого благотворного действия.
Джейми, слушая, в какой-то миг покосился на «окошко» в стене, где можно было видеть Виктора. О несчастье жить бок о бок с отцом тот знал куда больше, и вряд ли подобные воспоминания были ему приятны. Однако брат, если и нервничал по этому поводу, то виду не подавал — лишь слегка хмурился, стараясь, видимо, не упустить ни слова. И Джейми был с ним в этом полностью согласен: не время сейчас поддаваться чувствам и показывать норов — им обоим, чтобы понимать, как действовать, нужно было узнать побольше.
Впрочем, Эссекс вдруг сменил тему. Он даже заговорил чуть быстрее прежнего и более одухотворённо. Чисто английская сдержанность сменилась бурей вполне искренних, как показалось юноше, эмоций.
— Однако не будем пока о грустном, мой друг, — хозяин этого странного места чуть подался к Джейми, будто к старому другу, и молодой человек невольно отпрянул. — Давай лучше об открытиях. Уверен: тебе, в твоём-то возрасте, в возрасте неутомимой деятельности и исканий, это понравится куда больше, чем мрачные трагедии прошлого. Я сам был твоим ровесником, когда начал видеть странные сны и когда жажда знаний захлестнула меня с головой… Я был ещё довольно молод, когда разыскал это место!
Он с неподдельным восхищением и даже, казалось, трепетом, обвёл горящим взором окружающие стены. И заговорил вновь:
— Эту лабораторию, Джеймс! Ты ведь даже вообразить себе не в состоянии, мой мальчик, что это такое! И никто не может, — покачал седеющей головой мужчина. — Я и сам, хоть и пользуюсь ею уже более двадцати пяти лет, не могу до конца поверить в это.
Эссекс даже не сразу заметил, как в волнении своём закусил губу, но после этого всё же взял себя в руки и заговорил чуть спокойнее.
— Однажды, в одной старинной библиотеке я случайно наткнулся на записи о преданиях диких североамериканских племён. На первый взгляд ничего особенного в тех этнографических заметках не было — обычное суеверное мракобесие. Но мне удалось прочитать между строк то, чего, похоже, никто до меня не видел. А узрел я вот что…
Натаниэль Эссекс перевёл дух и теперь уже, казалось, успокоился окончательно.
— Давным-давно, так давно, что этого не помнит историческая наука, наш мир не знал (и никогда не узнал бы) разумной жизни, если б она не пришла сюда с небес. Да-да, в буквальном смысле этого слова. Из космоса! И явились обитатели вселенских глубин не в телесных оболочках, а в виде сущностей — душ, чистого разума, называй, как хочешь. Им нужны были планеты для экспансий, и одну такую они нашли — нашу Землю, прекрасную, цветущую, которая так и манила заселить её.
Говорил Эссекс так, словно сам видел всё это наяву и теперь вспоминал былое, а воодушевлённая красочность его речи невольно увлекала, звала погрузиться в удивительный, невероятный рассказ, даже несмотря на то, что он более всего походил на бред сумасшедшего.
— Однако чтобы жить в новом мире, сущностям требовались тела. Создавать их предполагалось на основе местных форм неразумной жизни, из каких-нибудь высших животных форм. Их и надо-то было разве что подкорректировать, приспособить под потребности и эстетику тех, кто намеревался потом в них поселиться. Так и были разработаны в подобных вот лабораториях три типа тел: эм-один, эм-два и эм-три.
Джеймс поймал себя на мысли, что и впрямь слушает с интересом. Особенно после того, как уловил знакомые, но по-прежнему совершенно непонятные для него слова.
— Сущности из далёких миров по-разному смотрели на этот вопрос, и в тот момент, когда только начали продумывать особенности будущих тел, сильное влияние имели хм… скажем так, сторонники сбережения местной природы. Они ратовали за оболочки модификации один. Сильные, бессмертные, со звериными повадками и минимумом личных потребностей, они самым наипрекраснейшим образом вписывались в любые экосистемы планеты: им не требовалось много одежды, они совсем не нуждались в орудиях труда и охоты, в особых удобствах и всём прочем, что всегда составляло основу любой цивилизации. Одна была с ними беда — такие тела не подразумевали никакого развития для тех душ, что намеревались использовать их. Неуязвимые и дикие — что ещё им нужно, кроме леса и дичи в нём? Кто из высокоорганизованных сущностей решился бы на такое? Всё верно — желающих нашлось слишком мало, и от этой идеи отказались. Тела претерпели дальнейшие изменения, и появилась модификация типа «два» — такие, как ты, милый Джеймс, и как наша прекрасная Кароль.
Странный человек, от которого всё так же исходило нечто, на взгляд юноши, неприятное, довольно прохладно, однако с нескрываемым восхищением взглянул на девушку. Та, отвечая на знак внимания, столь же сдержанно, будто скучающе, улыбнулась. И если б не это противное самодовольство и привычка носить мужскую одежду, то Джейми, пожалуй, действительно счёл бы её очень даже красивой.
— Они были столь же (а во многом даже лучше) приспособлены к жизни на планете, но при этом больше стремились к развитию: к удобствам, к науке, к искусству… Однако же и этого большинству душ оказалось недостаточно, — с некоторой досадой в голосе проговорил Эссекс, — ведь что эм-один, что эм-два были бессмертными, а это, опять же, мешало им стремиться к высотам разума. Из страха смерти существо, сам понимаешь, на что только не пойдёт, на что только не способно. И большинством голосов было решено отдать предпочтение типу «три». Одно из этих тел ты, Джеймс, теперь видишь перед собой. От них же ты и родился, с ними рос до поры до времени. Они нынче везде, они главенствуют. Это все те обычные люди, что населяют планету Земля.
Учёный вновь умолк, дав слушателям «переварить» свои слова, отпил из жестяной кружки немного травяного чаю и добавил в некоторой задумчивости:
— Вот только я, мой дорогой друг, с этим в корне не согласен.
