В лесном краю-3. Саблезубый, Росомаха и Повелительница Ос

      Кароль отвела Джейми в какую-то комнату, но он даже не заметил, какова она была и что в ней находилось. Оставшись один, он рухнул на что-то вроде тахты и неопределённое количество времени сидел, путаясь в своих мыслях и чувствах. Всё внутри было так взбудоражено, что сравнить этот день можно было бы, наверное, лишь с той ночью, когда они с Виком сбежали из дома.       Вик…       Тогда он был рядом с ним и поддерживал, как умел успокаивал нервы и совесть. И всегда так было, все эти годы.       Вик…       Неужели он и впрямь лишь зверь, восхищённый совершенством, к которому всю жизнь хотел приблизиться, но из-за скудности ума и духа не был способен на это?       Вик…       Неужто ему и впрямь никогда не стать человеком? Неужто все они правы?       Вик…       Брат… Не может, не может же этого быть!       Или может?

***

      Тяжкие мысли Джеймса, наверное, так и ходили бы по кругу, не прекращая мучить, если б в какой-то миг он не обнаружил у себя за пазухой тетрадь в кожаном переплёте и не начал читать записи на её страницах. В другой раз он наверняка сделал бы это с величайшим любопытством и благоговением, но теперь в его опустошённой душе осталось лишь место для одного: для тупого желания спастись от растерянности, безнадёги и горечи.       «23/10 1836 г.», — значилось на странице, которую Джеймс, повинуясь наитию, открыл первой.       «Следуя письму моей милой Элизабет, еду в имение Крида близ Брандона, ибо не смогу жить, не забрав дорогую сердцу женщину из этого ада».       И тут же следом:       «25/10 1836 г.       О, моя бедная Лиззи, через что же довелось тебе пройти, и какая же я свинья, что позволил когда-то разлучить нас, а тебя выдать за этого изверга?»       Джеймс прочитал об этом так, как не смог бы при других обстоятельствах, — ужасающе бесстрастно. Опустошённость в душе не позволила даже возмутиться и отругать себя за это.       «Едем в карете, в мои владения близ города Форт-Симпсон, где нас трудно будет найти. Элизабет тревожно и некрепко спит, а в отделении для багажа чуть слышно поскуливает зверёныш. А мне не спится, и я пишу: хочу хоть бумаге поведать то, что узнал и увидел, ибо без этого слишком уж тошно и тяжко на сердце.       Когда неизвестный человек принёс мне письмо от моей возлюбленной Лиззи, я был проездом в этой части Манитобы (наверное, не столько дела, сколько Провидение и моя неостывающая любовь к Элизабет влекли меня сюда). Сердце моё не знало, ликовать или сжиматься, когда я вскрывал конверт, подписанный знакомым почерком. И письмо я прочёл почти не дыша. Элизабет писала, что муж её чудовище, хоть в пьяном виде, хоть в трезвом, что родила она от него такого же монстра, и даже ещё более жуткого, и что не может она больше жить в этой преисподней, что просит, умоляет забрать её, так как по-прежнему любит меня.       Как дышать, я вспомнил не сразу, лишь тогда, когда сильно закружилась голова. Элизабет писала, что о приезде моём услыхала от мужа, когда тот пил виски с одним из своих приятелей. Она вспомнила адрес дома, что принадлежал мне в этом городе, и, рискуя быть уличенной и жестоко наказанной, всё же отправила мне письмо.       Я отправился к ним сразу же, бросив все дела, важные и не слишком, и когда убедился, что Крид отсутствовал дома, то пришёл к моей несчастной Элизабет и тут же позвал её с собой, чтоб уехать далеко, где муженёк не найдёт её. Бедная моя, голубка моя Элизабет! Во что превратил её этот ублюдок — да простит мне бумага это сквернословие, ибо не могу придумать для него иного эпитета. Не хочу описывать то, что увидел. Потом, со временем, окружённая моими любовью и заботой, она непременно увидит в зеркале совсем иное — уверен в этом.       Но это отступление, а важно то, что Элизабет к моему приходу уже собрала всё своё немудрящее богатство, но отказалась ехать без того, кого называла «зверёнышем». Не мог я понять её чувств тогда: ведь и ненавидела она его как будто, но в то же время не смогла и оставить на растерзание Криду. Однако как бы то ни было, но я согласился.       Нашли мы его в подвале. Бог ты мой! Омерзительней зрелища я, пожалуй, за всю жизнь и не видывал. Существо размером с ребёнка лет пяти (хотя такое тощее, что можно было дать и меньше) сидело на цепи. Оно было голым и чудовищно грязным, дрожащим от холода и скрюченном в страхе передо мной, во рту имело длинные острые клыки, как у зверя, а на руках — не вполне человеческих — длинные, по-кошачьи изогнутые когти.       В подвале можно было задохнуться от зловония, и Элизабет едва не упала в обморок. Я хотел, плюнув на зверёныша, поскорее увести её из этого страшного места, но существо на цепи вдруг заплакало, замычало что-то невнятное, и Элизабет разрыдалась. Мне же ничего не оставалось, как только взять топор, который отыскался в подвале, и сбить им со стены кольцо, державшее цепь. Так, на цепи, я и повёл этого маленького монстра, который ковылял за мной на четвереньках. В какой-то миг он попытался прильнуть к ногам Лиззи, но она лишь оттолкнула его. А посему так и осталось для меня загадкой, что же она в действительности к нему испытывала: материнскую любовь или брезгливую ненависть».       Джейми было так плохо, так тяжело на душе от всего этого, что он лишь упорством заставлял себя читать дальше.       «4/11 1836 г.       Мы прибыли в мой дом, и я всё своё время посвятил заботам о моей дорогой Элизабет. Она проплакала весь день, а когда я спрашивал, отчего, то она, прижимаясь ко мне теснее, говорила, что от счастья.       Наконец, когда к вечеру ей удалось уснуть, я пошёл проведать зверёныша: и противен он мне был, и в то же время вызывал некоторое любопытство. Да и как хозяин дома я обязан был знать обо всём, что в нём происходит.       Пока я ухаживал за Лиззи и помогал ей освоиться на новом месте, зверёныша поместили в одно из подсобных помещений и заперли там. Открыв чулан, я нашёл существо забившимся в угол и скребущим стену грязными кривыми когтями. С трудом поборов брезгливость и отторжение, я спросил у зверёныша имя и понимает ли он вообще человеческую речь. Ответом мне было нечто похожее на «Виктор». Я понял, что язык наш ему известен, и он сможет, наверное, понимать слова и изъясняться самостоятельно, однако так и не уразумел, к кому отнести его: к домочадцам или к животному вроде ручной обезьянки».       Читать дальше Джейми не смог. Дневник отчима упал куда-то рядом с его коленями, а сам юноша закрыл глаза и провалился в тяжёлый, мучительный сон.       А терпеливая бумага, приоткрыв одну из поведанных ей когда-то тайн, тихо продолжила хранить остальные.

***

      Сестрица Грейс тяжело переносила свою новую жизнь, но подумала, что пока с нею лучше будет смириться. Навязчивые мысли о деньгах, припрятанных в сарае, отступили, успокоенные тем, что, вернувшись, когтистые браться привезут ещё больше, и Грейс непременно потребует с них свою долю. Ей, за все-то её старания и беспокойства, причиталась приличная сумма — в этом девица не сомневалась.       Ну, а дальше… дальше она посмотрит.       Пока же ей приходилось коротать время в компании невесть откуда взявшейся миссис Хоулетт. На днях Тревор привёл сюда, в лесной домик, эту странную пожилую даму и оставил на попечение многострадальной Грейс, как будто той забот не хватало. Однако не выгонять же было приживалку, да и жить вдвоём в одинокой избушке стало всё же не столь боязно и скучно, поэтому Грейс, чётко обозначив своё высокое положение в этом доме, попыталась разузнать о женщине как можно больше. Так, из любопытства — взять-то со старушки, похоже, было совсем нечего.       Элизабет, правда, откровенничать не спешила и вообще была какой-то странной, вроде как не в своём уме. Нет, совсем уж душевнобольной она не являлась точно, но и до конца нормальной — тоже. Первые дня два она в основном молчала и большую часть времени, пока не спала, тихонько сидела где-нибудь, то ли о чём-то думая, то ли наоборот — не думая ни о чём. Но на третий день с самого утра вдруг вспомнила, что нужно умыться, причесаться, наготовить много еды — а вдруг её сыновья вернутся уже сегодня! — и привязаться к Грейс, уверяя, что той просто необходимо научиться вышивать белой гладью с прорезями. Иначе, вроде как, не бывать ей удачно замужем.       Грейс и смешно было и грустно от такой наивности, но она, сперва поупрямившись, всё же согласилась взять парочку уроков. Кто же знает, когда и где пригодится это умение, тем более что с полудня и до сумерек в отсутствии мужчин делать всё равно было особо нечего, а в одном из сундуков нашлись старые-престарые, но вполне ещё годные для работы пяльцы.       И вот, в один из дней — шестой, кажется, с тех пор, как уехали братья — за раздражающе кропотливым трудом Элизабет вдруг взяла да и заговорила с Грейс о Джеймсе и Викторе.       — Скажи, милая, а какими они стали, мои мальчики?       Спросила и застыла, сжалась, будто страшась получить ответ. Грейс была рада хоть ненадолго отложить свои неряшливые кривые стежки и потому охотно принялась рассказывать:       — Большие — выше шести футов каждый, — усмехнулась она. — Джейми красавчик, только больно лохматый, а Виктор… не в моём вкусе, но… тоже ничего. У него даже невеста есть.       — Невеста? — по тону голоса и по выражению лица миссис Хоулетт трудно было понять, какие мысли и чувства у неё вызвала эта новость, но Грейс, не смутившись, продолжила.       — Да, дочка одного охотника из этих мест. Игрейн. Красивенькая — уверена, она вам понравится. («Найдёте с ней общий язык, две чудачки», — хотела добавить девушка, да, разумеется, не стала).       — Добрые они, должно быть, люди — мои сыновья… — прошептала вдруг женщина, с непонятной мольбой и тоской поглядев на свою ученицу, да так, что у той в миг улетучилось всё её внутреннее ехидство.       — Добрые, — честно отозвалась Грейс. — Оба очень выручили меня. И… других девушек, попавших в беду. И сейчас на честное дело отправились. И вообще они… всегда вместе и всегда заодно. Дружные…       Грейс хотела добавить ещё что-нибудь, но осеклась, потому что собеседница её заплакала, молча роняя слезинки на свою аккуратную вышивку.