В лесном краю-3. Саблезубый, Росомаха и Повелительница Ос

      Игрейн, пожалуй, продвигалась бы вслед за когтистыми братьями быстрее, если б не то обстоятельство, что память, до сей поры, можно сказать, беспробудно спавшая, теперь обрушивала на неё лавины видений.       Они были настолько разными: то недавними, то какими-то совсем небывалыми, то приятными, то страшащими, — что напрочь сбивали Игрейн с толку, порой доводя едва ли не до обморока. Слишком часто приходилось ей спешиваться и подолгу сидеть, схватившись за голову, пока всё в ней не укладывалось в подобие чего-то удобоваримого. Но и тогда девушка далеко не сразу отправлялась в дальнейший путь. Ведь надо ж было ей хоть что-то есть, пить да иногда отдыхать. Вот и приходилось терять время на поиск съедобных лесных трав или ягод, источников воды, спать, в конце концов. А ещё…       Ещё она с трудом понимала, что же с ней и вокруг неё происходило. И что сулило туманное будущее.       Воспоминания так задавили её, так запутали, что сосредотачиваться на пути порой не было никаких сил. Но…       У неё всё же был один путеводный клубочек. И сила, заставлявшая упорно идти вперёд.       Виктор.       Она всем сердцем чувствовала и знала точно, что он и только он, каким бы ни был, — то единственное в жизни, что нужно ей. Единственная цель и единственный смысл, потому что без него ей так и оставаться навечно какой-то… полупустой.       И поэтому она, стиснув зубы, шла и шла, стараясь не замечать ничего вокруг. И внутри себя — тоже.

***

      Джон Джонс не любил своё дурацкое, незамысловатое имя без капли выдумки и потому предпочитал зваться Хантом. Даже дома. Даже в собственных мыслях, но нынче ему было не до этого. А впрочем, на имена, похоже, стоило бы обращать больше внимания.       А отчего Ханту пришло это в голову? Да оттого, что не стоило ему, ох, не стоило, называть найдёнку этим несчастливым именем — Игрейн. Ведь не повезло его сестре попасться на удочку какого-то проходимца, так и нечего было нарекать в её память приёмную дочку.       Вот и навлёк он, дурак, на неё ту же недолю, вот и она, глупая, убежала чёрт знает за кем и незнамо куда.       Уже дней пять как шёл Хант по лошадиным следам, да никак не мог нагнать девчонку — он-то пешим был, да и не мог сильно спешить, чтоб не сбиться с пути.       Охотник привычен был подолгу не есть, но раз в день всё ж приходилось хотя бы чем-то разживаться. Впрочем, судя по тому, что оставляла за собой его непутёвая беглянка, её голод тоже довольно часто и надолго останавливал в дороге, а это давало определённую надежду нагнать её в ближайшее время.       И вот однажды, думая об этом в засаде на лань, Хант почувствовал на себе чей-то взгляд, обернулся и увидел всадника в красном мундире. Тот был немолод и седоус. И смотрелся здесь, в этой обители диких зверей, откровенным чужаком.       — Не ты ли ищешь сбежавшую дочь? — спросил тот вдруг, и охотник в замешательстве опустил ружьё, которое уж было вскинул на незнакомца.

***

      Не то чтобы Щепка была так уж зла на Саблезубого, нет, просто решительна в своём стремлении защитить Шустрика от беды. Однако после примирительных слов мужчины всё же успокоилась, села напротив и выжидающе уставилась на него. Что он ей скажет? Доказывать что-то начнёт? Да чёрта с два она согласится. Даже если он и прав, жизнь сына для Щепки была важнее всего. Ей и так не переставала сниться смерть Бедового: как горели, облитые смолой, его голова и тело.       Однако Саблезубый неожиданно для неё опустил взгляд, до того полыхавший, и проговорил уже совсем иным тоном, от которого веяло усталым безразличием. Сперва он как будто поник и внутренне мучительно сжался, но потом, глубоко вздохнув, словно принял всё как есть. Смирился.       — Забудь, что я сказал. Я клянусь, что не сделаю ничего, что повредит Шустрику. Да и вообще, как скажет мой эм-два, так и будет.       Щепка пригляделась. Ещё несколько мгновений назад этот большой и сильный (больше и сильнее всех, кого девушка видела в своей жизни) эм-один бушевал, примерно так же, как Бедовый когда-то, и потому такая резкая перемена в нём казалась ей совершенно неправдоподобной.       Он даже взялся за тарелку с тем, что буквально только что презрительно назвал «объедками». И больше того — угостил Шустрика, вид при этом имея такой, как будто и не было ничего, а непозволительные для эм-один слова его Щепке только послышались.       Девчонка даже принюхалась, пытаясь отыскать подвох в том, что исходило от него, да ничего крамольного не учуяла.       И Щепка поверила своим чувствам, вздохнув с облегчением.       Да, ей стало вновь более или менее спокойно за судьбу сынишки, но внутри при этом точно разлилась противная горечь. Странно так. Впрочем, Щепка не придала особого значения этому мимолётному чувству и довольно скоро начисто забыла о нём.