suffer (me)

У Чонгука не было постоянного графика работы, если его деятельность вообще можно было назвать работой в привычном смысле этого слова. Иногда альфа завидовал всем этим белым воротничкам, бегущим в пятницу из офиса куда-то по своим делам. Скрипнув зубами от досады, Чон потер шею и опустил свой взгляд на новые часы. Начало десятого, а он все еще не в очередном из офисов. И надо же было пробке образоваться именно в тот день, когда должно было состояться важное совещание. Формально Гуку не надо было быть там, но последние новости были слишком серьезными, чтобы игнорировать общий сбор. Вспомнив, что вчера наконец-то были получены долгожданные новости, Чонгук покрылся мурашками. Месяцы «холодной войны» с другими мелкими кланами, составляющими вполне себе приличную противоборствующую коалицию, были закончены. Теперь надо было действовать быстро — хватать, вырезать и изничтожать. И вроде бояться было нечего — Чон-младший был вне опасности, но пульс зашкаливал, словно снова надо было принимать участие во всех этих показных и скучных действах. Сложив ладони вместе, Чон начал отсчитывать удары своего сердца. Он не чувствовал их, но мог предполагать, что сейчас надо считать размеренно и стараться дышать глубже. Было бы еще лучше отвлечься на какую-нибудь книгу, но, как назло, он забыл начатый томик какой-то русской поэмы на столе. Офис, конференц-зал, отвратительный кофе в небольших пузатых кружках, слишком громкий смех отца, машина, холл дома — это все пронеслось калейдоскопом, словно кто-то поставил день на перемотку, а мозг включил режим автопилота. Вокруг не было никого. И его тоже не было. Никто не ожидал Чонгука ни в одной из комнат в этом огромном доме. Стало досадно. Неужели Тэхен плохо понимает, что ему излагают прямым текстом? Он же взрослый человек. А все эти старшие должны понимать, что и как устроено в этом мире. Иногда Чонгук позволял себе думать о том, что ему все дозволено в силу возраста, а уже потом из-за положения. Ведь что можно спросить с юнца, которому не дали нагуляться вдоволь и так рано засунули во взрослую жизнь? Но Чонгук против не был. Все плюсы взрослой жизни он познал быстро. Тем более в среде, где он обитал с самого рождения. Алкоголь, доступные и недоступные партнеры, вседозволенность, деньги, дурь (за которую он не спешил приниматься) — это все бросили ему под ноги и сказали «вот, пользуйся!». И он использовал, потому что мог. И Ким Тэхена он притащил сюда, потому что мог. Поначалу он действительно хотел с ним запереться на много ночей вперед в спальне и выжимать все силы из чужого тела, но потом дела сожрали его время. Очарование, приобретенное в первые две встречи, быстро улетучилось. Лишь только запах этого омеги возвращал Чонгука в то утро, когда в голове осталась только одна мысль. Завладеть. И каждый раз, находясь рядом с Тэхеном, который был старше, вровень ростом и злее в сто раз, чем он сам, Чон Чонгук терялся. Это могло быть только одно-единственное явление. Истинность. Импринтинг. Запечатление. Фыркнув от идиотских сочетаний синонимов, Чонгук рухнул на кресло и поднял руку ладонью вверх. Через несколько минут ему подали запотевший бокал с алкоголем. Что ему налили, не сильно волновало альфу — алкоголь есть алкоголь. Он помогал размягчить мысли, распутать их и расслабиться из-за того, что тяжкие дневные думы к вечеру превращались в малозначимые мысли-крохи. Истинность не была редким явлением и могла ни разу не проявиться. Это была всего лишь биология, которая решала на уровне ДНК, какие партнеры подойдут друг другу для воспроизведения идеального потомства. Но и без этой идиотской особенности пары могли заводить детей и любить их вне зависимости от набора их генов. Именно истинность повлекла Чонгука к омеге, которую он вряд ли бы смог заметить без этой особенности. Да, Тэхен неплохо сложен, красив, но явно не был во вкусе Чона. Мысли перекинулись на припрятанные воспоминания о тех многих, кто был рядом. Чье-то лицо запомнилось искаженным от боли, чье-то — от удовольствия, а кто-то запомнился спящим. И только одного человека Чонгук помнил во всех состояниях. До определенного времени Чонгук думал, что именно Намджун его истинный. Его влекло к омеге постоянно. Чон двигался к Джуну как к самому сильному магниту и не мог надышаться его запахом. Чувства захлестывали юного альфу с самой первой встречи и все продолжалось бы дальше, если бы не воля случая. Ощущая, как внутри закипает отвращение, Чон опрокинул в себя содержимое бокала. В нос ударил терпкий запах. Виски. Какая пошлятина. — Коньяка или бренди, — морщась, попросил Чон. Слуги, невидимые глазу, подхватили бокал из рук хозяина и бесшумно удалились. Вернулись так же быстро, с уже наполненной карамельного цвета жидкостью, пахнущей грушей. — Пуар Уильямс, — тихо сообщил дворецкий. Ухмылка растянула губы альфы. Иронично. Любимый напиток стал аллегорией к положению омеги. Тэхен в этом доме был словно заточенная в красивой бутылке груша, облитая крепким алкоголем из власти Чона. Им невозможно было насытиться, а чрезмерное употребление вело к жуткой головной боли. Вот только жаль, что Тэхен не хотел дать того, что хотел Чонгук. Поведения Кима говорило за него. Согласный на условия «сделки» человек хоть как-то идет на контакт, а омега и носу не казал из своей комнаты. Его вообще было не слышно и не видно. Даже не поскрипывала дверь, сигнализирующая, что омега вышел на кухню за очередной порцией кофе. — Еще, — осушив содержимое стакана, Чон продолжил требовать добавки. Хотелось вообще потерять связь с действительностью. Может быть, в состоянии опьянения проснется храбрость и вторую дверь слева на втором этаже можно будет открыть без каких-либо тревог. Но вместо этого Чон потянулся к телефону и по памяти набрал номер. Ему ответили лишь на второй звонок, почти под конец выделенных гудков. — Почему ты спишь в половину девятого вечера? — удивился Чон, услышав шуршание в трубке. — Так устал? — Да, — неуверенно протянул Намджун. Было странно слышать от Чона что-то вроде заботы. Наверняка это было неспроста. Перевернувшись на бок, Намджун потер свободной рукой глаз. Он и не заметил, как уснул после целого дня домашних забот. На завтра не было никаких дел и хотелось освободить спонтанный выходной для полноценного отдыха. Но прозвучавший звонок среди вечера наверняка все порушит. Джун вздохнул, что не укрылось от Чонгука. — Ты мне должен помочь, — перейдя на вкрадчивый шепот, Чон наверняка сейчас прижимал трубку совсем близко к лицу. Намджун словно воочию видел, как альфа быстро-быстро моргает и облизывает губы. Обычно он вел себя так, когда был… — Пьян, — вслух произнес Намджун. Можно было догадаться по слишком мягкой интонации и звонку без предупреждения. Несмотря на то, что Намджун был омегой и не первого сорта для семьи Чон — Чонгук звонил ему очень редко и только предварительно написав в мессенджере. Это было в самом деле крайне, крайне редко и только по делу. По какой-то причине именно звонки были нелюбимым делом для альфы, словно рудимент, к которому еще надо было прибегать. — Поговори с ним, — эта фраза выдернула Кима из рассуждений. — Я даже могу поклясться, что с ним ничего такого не сделаю. Ты же знаешь, что в этом плане я правда могу сдержать слово. Я обещал тебе это и держусь до сих пор. Даже не надо было уточнять, кто именно этот человек, с которым надо было поговорить. Джун предположил однажды, что это когда-то случится. Ведь в доме Чонов не было никого, с кем бы Тэхен мог спокойно говорить. Возможно, еще с Сокджином, но они это не обсуждали, когда встречались. Их губы были заняты более интересными вещами, чем разговоры о Тэхене. — Чонгук, я не уверен, что это хорошая идея. Прежде всего мы с ним даже не друзья. Только знакомые и не больше. И каждый раз, когда речь заходит о его положении… — Каком таком положении? — трубка выплюнула слова. Чонгук внезапно разозлился и начал шипеть. — Он живет за мой счет, может получить что хочет и даже больше. А я прошу взамен только попробовать со мной что-то вроде отношений. Что такого в его положении? Омега опешил. — Ты его похитил, Чонгук. И удерживаешь в своем доме против его воли. — Если бы это было так, то он бы уже давно предпринял попытки сбежать. Но он просто сидит целыми днями в своей комнате и ничего не делает. Трахаться с бревном мне не сильно хочется и уж тем более не хочется окончательно лишиться ноги, когда он в очередной раз словит бешенство. Намджун не мог подобрать слов для ответа. По голове будто обухом ударили. Чон действительно не понимал, что натворил. — Ты сейчас на полном серьезе? — Я просто попросил поговорить тебя с Тэхеном, а ты начал умничать. И ведь знал, что так и будет, — будто говоря с самим собой, Чонгук злился еще больше. — Один раз. Один чертов раз — и ты снова все испортил. Ты идиот. Как можно было любить тебя? Ты же совершенно не соображаешь. Разводишь драму и вступаешься за того, кого не знаешь. Ты должен быть за меня. Я дал тебе то, что у тебя сейчас есть. Я дал тебе свою чертову невинность! «Невинность, которую никак не идентифицировать», — съехидничал внутренний голос. — Я подумаю, — выпалил Намджун. Хотелось прекратить этот бессвязный поток ругани от Чона, который снова начал жалеть себя, словно избалованный ребенок. Голос в трубке замолк. — Точно? — просипел Чонгук. — Да. Иди спать. Завтра я все равно планировал поехать к вам, — ловко соврав, омега прикусил язык. Это была слишком явная ложь, но пьяный Чонгук воспринял ее как самую честную честность. — Спасибо. Ты лучший, — интонация вмиг сменилась на действительно благодарную. — Спокойной ночи, Гук, — послышались гудки. Кажется, мальчишка Чон услышал все, что хотел и даже не удосужился попрощаться с Кимом. Джун снова ощутил накатывающую с новой силой сонливость. Вздохнув, парень закинул мобильный под подушку и провалился в еще не ускользнувший от него сон. Но уже на следующий день Намджун выбирался из такси и лихорадочно раздумывал о том, точно ли он готов исполнить свое обещание, данное в порыве чувств. Проклятая мягкосердечность точно когда-нибудь погубит омегу, сведет в могилу или задушит в один прекрасный день на пару с неосторожными действиями. Глубоко вздохнув, парень направился к дому. Из-за одуряющей жары сегодня пришлось выходить налегке. Не то что бы Джун был слишком привередлив в одежде, но носить шорты ему до сих пор было неловко. Кажется, что таксист всю дорогу пялился на голые коленки Намджуна и создавал тем самым неуютную атмосферу на протяжении всей поездки. От дома Чонов уже отъезжала машина. Когда авто поравнялось с омегой, водительское окно открылось. — Спешишь к своей подружке? — Хосок, разодетый в пух и прах в такую жару, осклабился и посмотрел на Намджуна поверх очков. Рядом с альфой сидел и его прихвостень, не удосужившийся поднять взгляд на Джуна. Молодой альфа был очень симпатичным и вообще непохожим на мафиози. Его изящные и одновременно строгие черты лица могли бы даже понравиться Намджуну, который по собственной воле даже не думал об отношениях с кем-либо. Поэтому он запрещал себе думать о Джине как о потенциальном партнере. «Не в этой жизни» — слабо улыбнувшись, Ким лишь кивнул Хоби. Тот злобно уставился на омегу и сплюнул Джуну под ноги. — Не спугни милашку, а то малыш Гук опять будет развозить сопли, — процедил Хосок и нажал на газ. Машина сорвалась с места и совсем скоро звук мотора перестал быть различимым. Снова вздохнув, Намджун поспешил зайти внутрь особняка. Холл встретил его прохладой и присутствием Тэхена, усевшегося прямо на полу. — Жара ужасная, да? — помахав Джуну зажатым в руке мини-вентилятором, Тэхен отложил телефон. — Чонов дома нет. Но я так понимаю, ты в курсе. И ты не к ним? — Давно не виделись. Хотел бы знать, как там твое лечение и состояние вообще, — уклончиво начал Намджун, разуваясь. Было неловко начинать отрепетированный в голове сто раз разговор с порога. Он чувствовал себя сватом, который вызвался по собственной глупости. — Ну, давай поболтаем, — Тэхен слишком резво вскочил на ноги, чем испугал гостя. — Я в самой большой гостиной на этаже. Там прохладнее всего, — махнув вентилятором, словно это была волшебная палочка, способная перенести Тэ в место назначения за доли секунды, омега пружинистым шагом направился внутрь дома. Через несколько минут они сидели в креслах напротив друг друга. Если бы кто-то не знал, что эти парни — приятели, то можно было бы подумать, что молодой человек самого строгого вида является лечащим врачом растрепанного омеги, круги под глазами у которого были самого темного из возможных оттенков. Только эти круги выдавали в Тэхене замученного нестабильным сном человека — в остальном его кожа буквально светилась изнутри. Он не был болезненно худым или чрезмерно вялым. Только идиотские сны напоминали о том, что с ним не все в порядке. Диалог начался с самых банальных реплик — у кого как дела, что нового произошло, какие планы на выходные. Именно на последнем вопросе Тэхен будто споткнулся и замолчал. Сначала Намджун подумал, что в ситуации с Тэхеном было бы глупо спрашивать, что он будет делать даже завтра — ведь не он теперь диктовал бал своей жизни. Уже было приготовившийся извиняться Джун был прерван тихим звучанием чужого голоса. — Знаешь, я будто потерял нить своего существования. Я просто встаю каждый день и двигаюсь по одному и тому же алгоритму — умываюсь, долго делаю дыхательные упражнения, ем, принимаю таблетки, а потом весь день как в тумане. Я занимаюсь непонятно чем до самого глубокого вечера и потом мои сутки будто крутят в обратном порядке. Можно, конечно, все списать на таблетки, но это будет слабостью. Отрицать и отнекиваться ведь проще, чем признаться в том, что ты стал тем, кем боялся быть когда-то. Я, наверное, потерял свой запал, которым горел с раннего детства. Я слился с этим потоком скучных взрослых, которые всегда меня ужасали. У меня нет планов, нет стремления. Со стороны наверняка выгляжу как жалкий червь. Такой же, как и большинство на этом свете. Намджун все так же внимательно смотрел на Тэхена. Слушать эту небольшую исповедь оказалось одним из самых волнительных моментов за последнее время. Еще недавно Тэхен был похож на загнанного зверя, который только и может что рычать на любого, кто к нему приближается. Теперь же он показывал себя настоящего и это льстило Джуну. Словно прочитав мысли собеседника, Тэхен встрепенулся. Его взгляд в мгновение ока стал настороженным. — Жалеешь меня? — Нет. Просто интересно слышать то, что ты наверняка еще никому не решался рассказать. — Такое, — с отвращением выдохнул Тэхен и обнял подушку, которую уже успел умыкнуть откуда-то. — Чонгук продолжает свои попытки до тебя достучаться? — не то вопрошая, не то констатируя факт, начал Джун, сменив вектор разговора. Если снаружи омега выглядел невозмутимым, то внутри его всего трясло. Это было так неловко, так ново — разговорить человека, который прямо сейчас находился в плену, а потом постараться убедить этого же человека в том, что похититель не причинит ему вреда. — Если назвать его идиотские выходки «попытками достучаться», то да. — Заметив удивленный взгляд Джуна, Тэхен замахал руками. — Даже не спрашивай. Это буквально испанский стыд. Он ведет себя словно… — Ребенок, — закончил мысль Намджун, пряча улыбку в уголках губ. — Отчасти, так и есть. Но только отчасти. И это может сыграть тебе на руку. — Так, — словно сообразив, что здесь что-то нечисто, Тэхен уже почти вспылил. Но уйти сейчас было бы совсем некрасиво — все-таки Джун пока был самым адекватным и внимательным из тех, с кем можно было поговорить. — Ты пытался над этим думать? — встретив вопросительный взгляд, Намджун принялся излагать давно вертевшиеся в голове слова. — Ты же не с рождения был таким. — Ну да, меня похитили впервые, — съязвил Тэхен. Злость начинала закипать, а разговор делался все менее приятным. — Дослушай, прошу, — наклонившись к Тэ, омега заглянул тому в глаза. — Может быть тебе стоит попробовать развить мысль о том, что стоит выйти за зону своего комфорта и начать что-то делать? — А что мне делать? Прихорашиваться перед приездом Чона, ложиться в постель и смирно его там ждать? — огрызнувшись, Тэхен привстал. — Я думал, тебе интересно мое состояние, а не как дела идут у Чона с его странными идеями насчет меня. Повисла неловкая тишина. Было слышно, как на кухне кто-то громыхает посудой и бубнит слова на непонятном языке. — Ладно. Что ты предлагаешь? — не выдержав гнетущей тишины, Тэхен поспешил упасть обратно в кресло. Любопытство взяло верх над злостью. — У Чонов достаточно долгое время все браки заключались по договору, — ровным голосом Намджун начал излагать свои мысли. Четко отрепетированная речь пошла коту под хвост и пришлось изъясняться чуть ли не самыми элементарными словами. Омега словно растерял все свое красноречие и от этого легче не становилось. — И даже в таких браках были чувства. Как минимум, уважение возникало точно. Сейчас Чонгук только задумывается о том, что ему рано или поздно придется остепениться. Да, он еще совсем молод… — А сколько ему, напомни? — язвительно отозвался Тэхен. — Двадцать один. Совсем скоро двадцать два. Но к делу это не относится, — Джун потянулся к бутылке воды на столике. Смочив горло, омега продолжил. — В силу своего характера и воспитания, которого почти и не было, Чонгук может сто раз изменить свое поведение. И это хороший шанс, пожалуй… Намджун замялся. Произносить вслух слова о том, что Чонгука можно еще воспитать так, как нужно, было крайне неловко. — Шанс чего? — Тэхен и вправду не понимал, к чему клонит Джун. Этот разговор казался престранным, но что-то главное приятель так и не говорил. — Знаешь, мой дед часто говорил: «Отложишь на день — на все десять затянется». Здесь такой же случай. — То есть ты мне сейчас так жирно намекаешь, что Чона можно надрессировать как я хочу, только у меня мало времени? — не веря своим ушам, сказал Тэ. — Ну почти, — смущенно проговорив эти слова, Намджун снова принялся приглаживать волосы. Градус неловкости рос с каждой секундой. — Я не уверен, что таких мразей, как ваш Гук, можно переделать, — кажется, Тэхен окончательно взорвался. — А кто вообще сказал, что есть единственно правильное мнение о том, каким должен быть хороший или плохой человек? Что для тебе плохо — хорошо для другого. Мы не говорим сейчас об абсолютном добре и зле, — увидев, что Тэхен было открыл рот, Намджун строго поглядел на него. — Не приводи мне в примеры убийства, работорговлю и прочие прелести, с которыми ты уже успел ознакомиться в своей новой жизни. Не надо, мы сейчас говорим об истинном обличье Чонгука, а не об его приобретенной броне. — Какая там броня, — фыркнул Тэхен, поерзав в кресле. Ему было неуютно от вмиг ставшего резким тона Намджуна, который постоянно старался мягко и дружелюбно вести любую беседу. — Так, кожица от линьки ящерицы. — Пусть так, — скрестив руки на груди, будто отбиваясь от колкости Тэхена, Джун поджал губы. — Но в любом случае он не всегда был таким хреновым и сволочным. Еще несколько лет назад это было милое дитя. — Ага, такой милый, что силой взял тебя против воли, — Тэхен тут же пожалел о сказанном. Плечи Намджуна дрогнули, а краска с лица схлынула, делая кожу почти прозрачной и с виду ломкой как тонкая корочка льда. Если бы Тэхен не знал, почему омега так отреагировал, то мог бы решить, что тому стало вмиг плохо. — Это уже давно прошло, — отрезал Намджун. — И к делу не относится. Я ручаюсь за то, что он не вытворит очередную дичь с тобой, — сделав ударение на последнее слово, парень выпрямился. — Он обещал больше не причинять боли. Ни мне, ни тебе, ни кому-то, кто входит в его ближайший круг общения. Внутри все равно перевернулся не так давно восстановленный мир, еще неокрепший, еще не пустивший корни чтобы удержаться от новых потрясений. — Прости, — потупив взгляд, Тэхен начал кусать губы. — Сказанного не перечеркнуть. И сделанного не вернуть… — Рассуждаешь как седой дед, — хмыкнул Тэ, заерзав в кресле. Слова Намджуна показались ему заезженными и старыми, как весь этот мир. — Но это так, — поправив выбившиеся красные пряди, Джун едва сдержался чтобы не сделать замечание приятелю. — Однако каждый наш поступок является маленькой нитью в полотне нашего будущего. Сделал дичь — получай черную нить в свой светлый пафосный коврик, мудила. Омеги разразились хохотом. Он разнесся по всему этажу, будто знаменуя начало чего-то нового.

***

Шелохнулась засаленная занавеска по ту сторону стекла. В окне мелькнуло испуганное лицо. Хосок хищно улыбнулся и поправил пальто, бывшее сейчас вообще неуместным к погоде. — Это здесь, — Чон покосился на Джина, снова углубившегося в переписку на смартфоне. Его, кажется, не сильно волновало, что сейчас будет происходить. Участие Кима не особо требовалось в таких зачистках. А вот диалог с юристом, телефон которого Хоби еще ночью нехотя написал корявым почерком в блокноте, точно был важнее. От очередного звука уведомления Хосок стиснул зубы. — Это подождет, Джин. Чем быстрее управимся — тем быстрее вернешься к своим бесполезным разговорам с очередным воздыхателем, — хотелось выбить телефон из рук скорчившего недовольное лицо парня, но Хо сдержался. Нельзя было переигрывать, иначе он позже получит как минимум по губам. А у Джина рука тяжелая в такие моменты. Его природная сила была велика, чем Хоби похвастаться не мог. Изнурительные тренировки не смогли сделать его даже слабым подобием Сокджина, зато приобретенная ловкость и часто слетающие тормоза помогали держать в страхе всех. Всех, кроме Джина. Если этот парень приложит хотя бы половину своих усилий, то Хосок точно проваляется в больнице с парой открытых переломов. Хмыкнув, Чон вальяжным шагом направился ко входу в дом. Здание представляло из себя маленький аккуратный домишко среди таких же домиков. Этот район был спальным и здесь вряд ли происходили какие-то громкие события. И именно здесь было удобнее всего спрятаться от посторонних глаз — вряд ли старики, жившие по соседству, выходили на улицу так часто, чтобы наблюдать за теми, кто входит и покидает дом под сдачу. Дверь открылась без скрипа. Внутри все пропахло сигаретами и дешевой приправой к лапше. Кажется, никто не следил за внутренним состоянием жилья. Пол был грязным, словно его растирали воском для туфель. И ни единой души не было среди этого беспорядка кроме вошедших. — Попрятались, — констатировал Хосок, брезгливо морщась и пиная со своего пути какой-то мусор. Сомнений в том, что в доме присутствовал кто-то, кроме них, не было. Галлюцинациями альфа еще не страдал — даже при самом сильном алкогольном отравлении он не бредил, лишь только терпел. И сейчас лениво растекающаяся лужа свидетельствовала о том, что еще совсем недавно вода была внутри пластиковой бутылки, лежащей сейчас почти неподвижно. — Ты точный адрес взял откуда? — оглядываясь по сторонам, Джин пытался найти хоть что-то, что поможет побыстрее смотаться отсюда. Но ни брошенных пейджеров, ни компьютеров, ни даже обрывков бумажек с какой-либо информацией здесь и в помине не было. Ублюдки попались аккуратные и почти что опрятные в отношение своей работы. — Чонсу, Джуен, — пропустив мимо ушей вопрос Кима, Хосок обратился к стоящим позади молодым альфам. — Обыщите все комнаты и не забудьте заглянуть в подвал. Смотрите внимательнее. Я проверю все после вас и если найду что-то, то разговор будет отдельным. Парни кивнули и быстрым шагом устремились вглубь дома. Хосок бросил взгляд на дверь, которая была вторым выходом, и уже было шагнул к ней, но его опередили. — Давай я, — Сокджин схватил Хоби за руку и несильно сжал ее пальцам. — Здесь дышать нечем, я так задохнусь. — То есть мне ты предлагаешь дышать этим зловонием, а сам направишься гулять по заднему двору? — Не совсем. Там было что-то вроде гаража. Вдруг там есть что-то полезное, — Джин нахмурился. По всем жанрам преследуемые должны быть либо уже далеко отсюда, либо именно там. Если Чон доберется до них первым, то у кого-то точно потом недосчитаются языков или пальцев — утром Хо засунул в поясную сумку свой любимый тонкий нож, которым обычно любил срезать кожу с еще живых противников. Лезвие очень замечательно резало любую плоть, а рукоять словно была создана по руке Чона. Любил ли Хосок нож именно поэтому или потому что это был самый первый подарок от Джина — Ким не знал, но хотел думать, что верен второй вариант. — Ладно, вали, — сузив глаза, Хоби изобразил подобие улыбки, которое было больше похоже на презрительную ухмылку. Каждый раз альфа одаривал ею всякого, кто хоть как-то сомневался в идеальности его планов. Порою, Чон думал о том, что все его изощренные методы облав, погонь и убийств слишком сложны для всех этих отморозков вокруг него. Но каждый раз он справлялся. И они справлялись, чем вызывали сдержанный кивок от своего босса. И вот Джин, когда Хосок взял его с собой, что случалось не столь часто, тоже поставил под сомнение план. И эта улыбка была дарована Киму на автомате. «Надо потом пояснить. И сам виноват, раз сунулся в одиночку куда не просили, » — мелькнула мысль и сорвалась в поток еще тысячи таких же отрывистых фраз. Сокджин же поспешил выйти из дома, где воздух больше душил, чем позволял жить. Ухмылочка Хосока насмешила его донельзя. Чон был похож на насупившегося ребенка, вредного и гордого. Таким, пожалуй, он и был. И эта ребячливость была одним из тех качеств, которые Джин любил в своем партнере. И он бы полюбил это даже если бы природа не решила свести их посредством истинности. Воспоминания о первых встречах всколыхнулись в подсознании. По коже прошли мурашки. Как и сейчас, Хосок тогда напоминал дикого зверя. Ловкий, выносливый и опасный — словно змея, которая никому не дается в руки, а лишь жалит и шипит. Он жалил и Джина — самыми обидными словами, самыми мерзкими поступками. Чего стоила выходка с ведром дерьма, которое Джин опрокинул на себя при входе в комнату. Хосок явно насмотрелся мультиков и соорудил что-то вроде ловушки. После этого Ким месяц не мог избавиться от ощущения, что от него несет. А потом тот снова облил Джина чем-то мерзким и пахучим. И после затолкал в комнату, полную течных омег, когда был рейд на бордель Чонов, где кто-то толкал неузаконенную семьей дурь. И лишь спустя время пришло понимание, что Хо всеми силами пытался избавиться от запаха Джина, который преследовал его даже если второго альфы рядом не было. За этот же запах Джину всегда прилетало от сверстников, но только в качестве колких слов. Нарваться на драку с Ким Сокджином было себе дороже — его удары точно могли превратить лицо в кровавое месиво. Он все же был альфой, доминантным и величественным. Только запах личи выдавал, что Джин был не из тех, кто предпочитал грубость. Гараж, являющийся скорее всего еще и неким складом для всякого хламья, действительно был похож на все те гаражи, где в фильмах скрываются либо герои, либо злодеи. На дорожке, ведущей ко входу, не было никаких свежих следов. Усеянный различным мусором задний дворик никем не использовался. Детские качели грустно скрипели в самом дальнем углу у самого забора. Поморщившись, Джин поспешил обыскать пристройку. Из-за своего широкого шага альфа за несколько мгновений пересек двор и дернул проржавевшую ручку. Дверь была заперта, но явно не изнутри — чувствовалось, что держал ее только хлипкий замок. Прислушавшись, Сокджин не услышал желаемого. Ким закатил глаза. И снова просчет. Если бы там кто-то был, то дверь подперли бы изнутри или как минимум слышались бы какие-то шорохи. Потому что не заметить ораву, которая высадилась на улочке, где стоял домишко, было невозможно. Скорее всего злопыхатели семьи Чон уже ускользнули. Внезапно дверь открылась и Джин, который не успел перенести вес своего тела в привычную точку, пошатнулся и начал падать вперед. Крикнуть он не успел — рот зажала чья-то ладонь. Несколько пар рук подхватила альфу и затащила внутрь гаража, после чего руки завели за спину и обхватили стальной хваткой. — Это кто? — голос с мягкой хрипотцой недоумевал. Перед собой Джин увидел нескольких человек, одетых с иголочки, словно по всем канонам мафии. Мелькнувшая мысль о неудобстве при быстром передвижении сразу была перебита болью — кажется, ему что-то накинули на шею, не разжимая тисков на заломанных за спину руках — Точно не Чон. И он не попался бы так, — неизвестный пробасил в затылок Джина. — Убить. После уходим, — приятный голос резанул по ушам. Удавка тотчас же натянулась. И тут альфа словно очнулся ото сна. Он начал барахтаться в крепком захвате, но силы, на которые он всегда мог положиться, будто покинули его. Паника сковала движения. Причем здесь Хосок? Кто эти люди? Как он вообще мог так попасть? — На пол. Мы подержим. Джина кинули на пол, как игрушку. Скованный страхом, он не смог вымолвить ни слова. Те, кого он увидел, не были знакомыми даже отдаленно. Какой-то громила, который одновременно держал и его руки и не давал орать, растягивал в руках гарроту . Оружие смотрелось невинным, но Джин знал, что при достаточной силе можно сломать хребет в районе шеи этой самой «веревочкой». Мужчина словно во сне наблюдал, как его хватают и прижимают к полу. Удавку дважды обернули вокруг его шеи. Здоровяк встал над Кимом и приноравливался поудобнее ухватиться за ручки оружия. Кажется, он был специалистом в этом деле и спешить не привык. Когда шнур на шее начал резко сдавливать кожу, Сокджин широко раскрыл глаза и начал хрипеть. Страх, сжимавший горло до этого, отступил перед жгучей болью, моментально родившейся в легких. Кровь приливала к щекам. Вдох, который всегда делался на автомате столько лет, застрял где-то внутри. Становилось невероятно жарко. Невозможно было даже пискнуть, а каждое движение стало отзываться тем же адским жаром, что и агония в груди. На удивление, мысли были чистыми, словно их кто-то отделил от тела. Вот и все? Это и есть смерть? Смерть всегда была необратима. Она шагала за его плечами уже много лет, была орудием в его руках, вестником изменений в его жизни. Теперь же, в ожидании ее непрошенных ледяных объятий, Джин понимал, почему он никогда ее не боялся. Смерть нельзя было отменить как заказ в ресторане, нельзя было отсрочить как платеж по кредиту или попросить подождать словно друга, который отчаянно нуждается во внимании. Смерть все равно настигла бы его. Как жаль, что это случилось так рано. Шнур на шее стягивали все сильнее, а черные точки перед глазами становились все больше, будто перед ним раз за разом прожигали белое полотно. В горле будто скреблись тысячи когтей, пропитанных кислотой. Глаза слезились так сильно, что хотелось рукавом буквально вдавить влагу в кожу. Альфа хотел пошевелиться, но его все так же держали несколько человек, прижимая к грязному полу. В лопатку что-то противно впивалось, от чего кожа неимоверно саднила. Он хотел бы умереть позже, когда решит все свои дела, когда у него все будет хорошо. Возможно, Джин был бы согласен отойти в мир иной после того, как снова услышал бы тихое признание рядом, ночью, пока он прикидывается спящим, а Хосок шепчет ему в плечо, пьяный и разморенный духотой августовского воздуха. Пусть это было всего лишь раз, но Сокджин запомнил это на всю жизнь. Даже сейчас, когда уже он точно знал о том, что все скоро кончится, он вспоминал только эти слова. Если бы у него были силы думать дальше, а не ощущать, как внутри что-то подожгли и разнесли по всему телу, альфа вспомнил бы все, что приносило ему радость. Он точно не смог бы жалеть о том, что тогда, как будто миллион секунд назад, он подрался в проклятом борделе и познакомился с Чонами. Он не жалел бы о моментах, когда чужие губы накрывали его собственные, а руки беспорядочно гладили каждый шрам на коже. Он не жалел бы даже о том, что рядом с ним появилось целых два человека, которые смогли привнести в его жизнь море эмоций, пусть даже и не всегда сильных, но все равно ценных. В один момент Джин снова содрогнулся от страха. А что будет в темноте, которая скоро его накроет? Будет ли кто-нибудь там, на той стороне? Хоть кто-нибудь же должен быть там? Онемевшие пальцы уже не получилось сжать в кулак чтобы ударить того, кто крепко впивался в нежную кожу, на которой наверняка уже появились темные следы от пальцев. Может быть это всё — ошибка? Может быть это все — лишь один из кошмаров, что мучают его почти всю сознательную жизнь? — Здесь? — этот голос был сейчас слишком громким. Хосок всегда был громким — когда смеялся, что-то рассказывал, злился или стонал от боли. Беспокойство мелькнуло на краю угасающего сознания. И как теперь Хоби будет сам себе зашивать случайно-неслучайные ранения? Что будет с их планами, которые только начали рождаться? Джин должен был остаться, помочь всем, кто был ему так дорог. Столько всего он еще не видел, не сделал, не испытал. Ким так хотел еще раз почувствовать, как его обнимают, прижимают к себе, что-то говорят вполголоса и проводят носом по щеке. Он хотел жить, отчаянно и прямо сейчас. Лицо начала сводить судорога — альфа чувствовал, как уголки губ подрагивают, а глаза уже сами закрываются. Внутри поселилось пламя, которое разошлось по всему телу. Как странно, что внутренний жар не мог согреть пальцы, которые он уже не чувствовал. Сокджин еще не насытился этим миром, не прочувствовал жизнь, не узнал и не узнает больше, что значит быть любимым без утайки. Он не был готов вот так уйти — в захламленном гараже, от рук шестерок никому не известного маленького клана. Он просто не мог умереть вот так просто и позорно. Ведь он был сильным и несгибаемым. Столько всего произошло за его неполные двадцать семь лет и ничего не смогло его сломать. Огонь, облизывающий каждую клетку тела, вмиг обратился льдом, сотней тысяч маленьких иголочек пронзающий от кончиков пальцев до самого сердца. Глаза были уже закрыты, но Джин видел россыпь звезд, яркими всполохами мелькающие на мгновение и так же быстро угасающие в своем зените. Когда плечи сковал невыносимый холод, а вокруг все погрузилось в оглушающую тишину, Ким отчаянно захотел обнять Хоби напоследок, зарывшись носом в жесткие волосы и вдыхая аромат самых любимых на свете цветов. До конца своей жизни и после нее Джин хотел бы быть рядом с тем, кто пусть украдкой, но держал его руку. Как жаль, что нельзя было стать призраком или хотя бы порывом ветра, чтобы хоть раз, еще хоть раз коснуться щеки самого дорогого на свете человека. Толща мрака накрыла альфу, словно одеяло. Все померкло, утихло, перестало существовать. Смерть настигла его, ласковыми прикосновениями забирая в свой мир, где не было ничего. Она смотрела на стремительно сереющее красивое лицо Джина до тех пор, пока ее не спугнули звуки выстрелов. Костлявой пора было спускаться в самые раскаленные круги ада с новой душой, что никогда не найдет покоя. — Сука, — Хосок наконец-то ворвался внутрь помещения, выбив дверь плечом. Кожу шеи резало так, будто на нее накинули невидимую удавку. От горла расползалась мучительная, жгущая все нутро боль. Проклятый Сокджин наверняка получил пару крепких ударов по шее и груди. Взгляд упал на распластавшегося по полу Джина. Осклабившись, Хосок подошел к Киму и фыркнул. — Вставай. Не время прохлаждаться, Сокджин. Ты их упустил? — но Джин все так же лежал, прикрыв глаза, будто решив отдохнуть в такой ответственный момент. И без того взбешенный Хосок стиснул зубы и присел рядом с альфой. Нос уловил терпкий аромат китайских слив, которыми Сокджин особенно ярко пахнул сегодня. Чертов альфа обожал находить парфюм с нотами своего природного запаха, чтобы усилить его для большего внимания со стороны всех окружающих его людей. В этом был весь Ким — облить себя духами после ванной и пройти через всю квартиру как минимум по три-четыре раза в каждой комнате по кругу, пропитывая все вокруг тошнотворным ароматом личи, розмарина и герани. Ядерная смесь пропитала квартиру Хосока насквозь и, кажется, его самого. Но именно этот убийственный запах все время вводил Хоби в забытье на грани с безумием. Хотелось вжаться носом в ямку между яремной веной и ключицей и наполнять себя от кончиков пальцев ног до макушки приторным флером, вечно вьющимся вокруг Джина. — Прекращай валяться. Не надоело прикидываться? Я вижу, как ты дышишь, — зарычал Хосок, хватая парня за плечи. Голова Джина безвольно мотнулась, как будто из его шеи вытащили все позвонки. Кожа лица Кима местами уже начинала синеть, а на веках появились мелкой россыпью красные небольшие пятна. Хосок взглядом скользнул вниз, чтобы рассмотреть внимательнее, что увидел краем глаза, но не хотел верить. Бордовая кайма неизвестного украшения туго обхватывала шею Сокджина. Вокруг нее расползались уродливыми соцветиями подтеки крови, уже сворачивающиеся коркой на нежной коже. Хосок не мог оторвать взгляд от этого видения. Будто во сне он склонился к Джину и уткнулся носом в темневшие на глазах кружева смерти. Чон впервые не хотел чувствовать этот запах. Впервые он не хотел вдыхать во всю мощь своих легких дурманящий аромат Джина, стремительно исчезавший с холодеющей кожи. Руки сами разжались, взметаясь к своей голове. Сжав до боли свои волосы, Хосок с ужасом смотрел на труп Кима. Он умер. Он, мать его, умер. — Я просил тебя не лезть вперед, просил! — огненная лавина гнева прокатилась по всему телу. Будто в приступе Хоби принялся пинать тело Джина, безвольной игрушкой отскакивающего от каждого удара к стене. — Тупой выродок! Ты снова проебался, снова все испортил! Ногу уже нестерпимо саднило, но боль будто жила отдельно, где-то в воздухе. Плевать было на ногу — лишь бы этот придурок встал на ноги, начал ныть о том, что ему лень было сюда тащиться. Тогда ему достанется еще больше. Хосок точно не поскупится при подчиненных задать ему трепку, а позже, вечером, причинит столько боли, сколько Сокджин сможет вытерпеть. — Босс, — голос позади будто отрезвил, окатил полыхающий вулкан гнева ледяной водой и превратил в каменную глыбу. — Господин Ким мертв. Резко захотелось лечь в постель, прикрыть глаза, а после, когда сон почти заберет его в свои яркие равнины, хотелось почувствовать мягкое касание по волосам, к щеке. Правая рука Джина всегда дрожала сильнее левой. Это неимоверно раздражало, когда приходилось просить его помочь нарезать что-то или кого-то. Проще было самому все сделать, вырвав нож из немного искривленных, но все равно красивых пальцев. Теперь его пальцы были переломаны. При жизни или при смерти — Хо уже не знал. Отойдя, альфа не спускал глаз с трупа Джина. Тело лежало в неестественной позе, лицом вниз. Джин будто уменьшился после смерти, как будто из него выдавили весь воздух и внутренности. Может быть, показалось? Может, из-за своего очередного ража Чон окончательно сошел с ума? Разум словно очистили, стерев тряпкой все лишние мысли. Это мимолетное просветление позволило впервые за несколько минут вдохнуть полной грудью и ощутить, что внутри еще кипит кровь и бьется сердце. Сделав решительный шаг вперед, Хосок присел на корточки рядом с трупом. Дышать глубоко уже не получалось. Чон положил руку на плечо, затянутое в тот же самый пиджак, который утром Сокджин в спешке гладил на постели и ругался под нос, когда вместо одной складки появлялись две новые. На вопрос о том, какого хрена он творит, Джин лишь улыбался и отвечал, что нельзя было отнимать у Минхо доску для глажки — ребенок еще стесняется просить новые игрушки, а деревяшка, обтянутая мягкой тканью, вполне сходит за лодку. В голове была ясной только одна мысль — что делать, если это правда Джин? Что если смерть пришла за тем, кто только вчера еще строил планы на годы вперед? Смерть была подругой Чон Хосока уже много лет. Было даже весело убивать всех, кто косо смотрел на него или тех, кто проебался крупно. Каждая выгрызенная из чужой груди душа словно наполняла батарейку внутри, от которой Хосок подпитывался. Когда энергия была на исходе, словно по чьему-то поведению обнаруживались крупные проволочки и Чонгук посылал своего брата на карательные вылазки. Процесс был бесконечным. Никогда никому не удавалось приблизить конец Чон Хосока. Ничья смерть не была чем-то выдающимся для него, даже смерть собственной матери, которую он любил. Наверное, сказалось то, что все взаимодействия с ней были в далеком, почти забытом детстве. Она умерла мирно, в госпитале далекой страны, название которой писалось через дефис и непонятными европейскими буквами. Хосок почти ничего не почувствовал. Он продолжал жить так, как жил до этого. Хосок повернул тело к себе лицом аккуратно, почти бережно и любовно. Как только глаза увидели то, что уже были готовы увидеть, внутри грудной клетки раздался взрыв. Боль, вспыхнувшая резко и поразившая насквозь, была будто от пули, застрявшей в плоти. Но лучше бы это была пуля, чем гибель души, от которой и так осталось немного. Плавный изгиб губ был таким же красивым, как и всегда. Полуприкрытые глаза уже не сверкали как прежде, но внутри все равно затрепетало то, что еще можно было называть сердцем. Черты лица начали заостряться, будто из мужчины сделали статую. Рефлексы еще были при нем — Хосок стремительно прижал к себе Сокджина и зарылся носом в его волосы. Привычного тепла уже не было — лишь только прохлада со сладковатым угасающим запахом. Это была реальность. Ким Сокджин был мертв. Впервые Хо подумал о душе. Как странно, что вроде бы тело есть, но это уже не улыбающийся и рассеянный человек, который несколько минут назад был жив, а теперь лежит на грязном полу как мешок с пылью, как мусор. Всего лишь какая-то душа, которую никто не видел, заставляла Джина каждый миг дышать, моргать и жить. Куда деваются наши души после смерти? Вряд ли костлявая приходит с мешком, полным сверкающих крошечных душ, и вонзает руку в грудь обреченного с целью забрать и его с собой. Вот только Смерть забрала сейчас душу Хосока, а не Джина. Хоби не знал, что сейчас было тяжелее — безжизненное тело того, кого он посмел послать на смерть, любя втайне или груз, что рухнул на него в один момент. Вставай, вставай, вставай… Губы прикоснулись к почти ледяным губам в надежде, что те раздвинутся и позволят вести в поцелуе. Но Джин был холоден, неподвижен и все так же мертв. Сердце гулко билось о ребра, перекачивая через себя кровь, но Хосок четко ощущал, что жизнь уходит из него, покидает через поры и рассыпается пеплом. Отныне он точно будет мертвым внутри, до самого скончания жалкого существования своей физической оболочки. — Это ты должен был умереть. И всегда должен быть ты. Видишь? Я могу трахать других, могу быть без тебя. Эта вся истинность — бред. Нет никакой истинности. Тебе показалось. Память — странная штука. Что-то с тобой всегда, а что-то ускользает сразу после появления на горизонте. А есть то, что всплывет утопленником в самый неподходящий момент. Хотелось выть, драть глотку, рвать на себе кожу, добраться до самого мозга и выдернуть оттуда все воспоминания о минутах, когда в глазах Джина каждый раз что-то становилось блеклым от неосторожно брошенного в бешенстве слова. Не хотелось даже думать о том, что возможно представлял себе альфа перед смертью, задыхаясь и корчась в агонии. Если бы можно было перемотать все назад. Сказать ему в дверях этого проклятого склада не очередную колкость, а просто смерить долгим взглядом. Запечатлеть каждую черту, каждый вздох. Возможно, одними губами сказать что-то милое, такое непривычное, но вызывающее ту самую маленькую очаровательную улыбку, в которую можно было влюбляться бесконечное количество раз. Еще безумнее хотелось вернуться в утро и вместо ругани просто обнять его. И не уворачиваться от утреннего целомудренного поцелуя в щеку, который был их маленьким ритуалом перед выходом. Плевать, что Джин как самый большой растяпа в мире залил брюки Хо. Пусть заливает их хоть вечность — лишь бы он был жив. Хосок отдал бы все, что у него есть, лишь бы только перемотать назад и почувствовать, как Джин, надувшись от обиды, все равно клюет его в щеку, нежно касаясь рукой его руки. — Босс, — чужой голос едва пробился сквозь пелену боли. — Босс, мы никого не нашли. Хосок не хотел слышать ничего и никого. Единственным желанием было перестать существовать — лишь бы ожил тот, кто совсем скоро будет прахом в безымянном колумбарии на окраине города. Разжав пальцы, Чон будто в замедленной съемке смотрел, как тело Джина падает на пол, обратно в пыль. Руки обхватили голову и Хосок подавил желание взвыть протяжно и жалобно. Зажмурив глаза до боли, альфа напряг каждый мускул своего тела в попытке сдержать себя от постыдных эмоций. Нельзя. Нельзя плакать, нельзя смеяться, нельзя возмущаться. Все эти нельзя он слышал с самого детства от родителей и впитывал как губка. Эмоции — это плохо. Эмоции — это слабость. Даже с Сокджином он не мог выражать ничего, кроме злости или инстинктивной страсти. Но Джин все понимал, с самого начала понимал и не пытался воспитать Хо заново, как это делала любая бывшая пассия. И как же сейчас до одури, до ломоты в руках, до жжения кожи, хотелось обнять Джина, зацеловывать его лицо, плакать от счастья, что теперь наконец можно все и смеяться во весь голос своим самым радостным смехом. С губ сорвался хриплый смешок. Подошедший ранее мужчина с опаской покосился на своего шефа, сжавшегося на полу у тела малознакомого альфы. Кажется, он был другом Чон Хосока или кем-то вроде того. По крайней мере, эти двое часто прикрывали друг друга на особо крупных рейдах, а это в мафиозном мире значило немало. Повернуться спиной здесь можно было не к каждому, ведь даже лучший друг может быть и подосланным легавым, и мелкой продажной тварью. — Мне жаль, босс, — вполголоса проговорил мужчина, склоняя голову в почтении. Послышался шелест тяжелой ткани плаща. Подняв взгляд, подчиненный Чона увидел, как Хосок поднялся на ноги и принялся разминать себе руки. Похрустев всеми суставами, Хоби склонил голову на бок и уставился на человека перед собой. — Совсем ничего не нашли? Сталкиваться взглядами с Чон Хосоком было нельзя. Это правило вбивалось в голову каждому солдату, которому посчастливилось стать частью клана Чонов. Но сейчас уже давно не новобранец не смог оторваться от завораживающих глаз Хоби. Его будто утягивало на дно черных дыр, внутри которых был чертовски ужасный холод. Этот мороз будто распространялся наружу, с самого дна души Хосока и замораживал всех вокруг, покрывая тысячелетним льдом. — Я, я… Там есть кое-что, но не з-з-знаю, нас-с-сколько ц-ценное, — заикаясь, ответил мужчина. Он впал в ступор, очарованный смертоносным взглядом. — Покажи мне все, — облизнувшись, Хосок поспешил выйти из гаража. Как только перед глазами возникло небо, Хоби выдохнул. Тотчас его стальной взгляд посерел и иссяк, становясь пустым. Из-под опущенных век на мир смотрел тот, кому больше нечего было терять. Скорбящую тишину вокруг резали тяжелые шаги, наступающие на горло былому чувству целостности. С Джином на этом складе, разбросанные багровыми веснушками, остались последние крупицы человеческого, чего-то способного на светлые чувства, которые Хо хранил глубоко внутри. Лишь для своего альфы.