Апология

Все расцветая ликовало. Множество выпитой воды помогло Якову прийти в себя, пусть и не до конца. Искать денег, доставая из заначки — сродни побегу из дома, страшнейшему преступлению. Он сильнейше боялся, что Марта застанет за столь неоднозначным занятием — поймет все не так, как стоило бы. Гриша прикрывал это, казалось, незамысловатое деяние, отвлекая сожительницу. Слова его стали более колкими, все больше язвил, вглядываясь в поведение девушки, и казалось ему, что вовсе оно не изменилось. Будто ночь не поставила на кон чужие жизни. Верно, она стала бы знатной притворщицей, думалось Грише. Мысли сие текли его плавно, покуда Яша, нервно пересчитывая доходы, складывал их в дальний карман, стараясь делать то беззвучно. Он был несколько потрепан, не сильно походил на себя в обычные сутки, но то уже не напрягало — прежние мечты о важном возвращении канули в лету, главное — сама его суть. Ворот пальто смешновато приподнят, на штанах небольшие пятна, а ботинки покрывали брызги вчерашних луж — явно собирался второпях. Курам на смех, а не хвалиться пред родственниками. Излишнее волнение о внешнем виде, мнилось ему, так же привлечет к себе излишнее внимание. Скорее бежать, пока Марта не догадалась. Таким образом оба, по своему обыкновению, покинули квартиру ровно в десять. Ничего не обычного, в прочем, но направились вовсе не на рынок. Гриша принял решение проводить товарища до вокзала, и хотя тот противился, вечно твердя о каком-то знакомце — делать боле нечего. Кто ж согласится в такую даль вести вновь? Связи с тем знакомцем, напомню, дядей Ваней, надо полагать — нет, а значится, выход один. Идти от остановки, до кой едет поезд, немного не мало — час. Слишком дальнее было их селение, от соседнего пешком. А выбора то и нет. На счастье, с собой не имелось ни тряпиц, не вещей, ни даже гостинцев — полагал же, что вернутся все обратно. Одначе хоть какой презент все ж таки хотел бы приготовить, хотя бы Иде. Вокзал был переполнен, деньги на проезд Яши так и норовили выскользнуть — руки, после выпитого, вовсе не слушались. Не смотря на его любовь к эстетизму, разглядывать столь красочное и привлекательное место вовсе не был в состоянии, до сих пор тяжело трясло. Надо полагать, от его любви к окружающему осталось всего ничего — сердце заполонила будущая невеста. И в минуты горечи, и в минуты счастья, продолжал о ней думать. Тогда впору о ней было гораздо больше размышлений. Возможно, он несколько повзрослел, возможно, характер изменился. К тому было достаточно ситуаций. Люди щебетали, переговаривались, смеялись, кокетливо улыбаясь друг другу, перетаскивали вещи. Гриша глядел на них с некой завистью — тоже хотел отправиться куда подальше, отдохнуть, сбросив вес прожитых дней. Якову было все равно на кажинного в то время. Между собой, они старались поднимать только хорошие говоры, не загоняя в тоску. По всей вероятности, тема беремчатости стала табу. Счастливые семьи провожали друг друга, встречали со слезами на глазах, и чудилось, до такого же состояния Яше совсем не далеко. Вовсе не представлял как произойдет воссоединение со своими, но знал одно — рады будут все. Разве что, не до конца понимал как сказать матери о смерти Казимира Ивановича, отныне прекрасно понимал какого любить, и какого было б оказаться на ее месте. Гудения отвлекали, громоздкие поезда разъезжали в разные стороны — кто на юг, кто на север. Столько пассажиров, не пересчитать, и у каждого свой путь. На платформе появлялись и одиночки, и те, кто следовал разухабистой гурьбой, но все объединяло одно. В такой обстановке и в анимизм поверить возможно — не бывают земные места столь обыденными, но в тоже время красочными. Солнце неприятно попадало за козырек фуражки, в кой юноша прибыл в Петроград. Она — единственная связь с былой жизнью, все остальное, вплоть до самых незначительных деталей, переменилось. Неизвестно, печальней был взор Якова, с все еще опухшими глазами, несколько приходящими в порядок, иль же его новый внутренний настрой. Не видать уже того мальчика, с коем никто не общался, а сам страшился выдавить и слово, хотя отголоски его все же проявлялись уже в более зрелом юноше. Все таки, на объяснение всего произошедшего уйдет уйма времени — главное не задержаться позднее вечера! Гриша явно предполагал, что тем закончится, маловероятно в спешке столько дел совершить, но знакомец его был иного мнения. Ежели б Яша мог разорваться на две части — явно сделал это. Но тут лишь, вероятно, слишком поверил в свои силы с возможностями. Ноги слабо держали, от сигарет вовсе воротило. Он сидел на скамейке, выжидая своего путешествия. По дороге явно стоит поспать, если, конечно, едущие рядом окажутся порядочными людьми, стоит надеяться. Все вокруг, не смотря на городские хлопоты, чудилось Якову пресным и скучным. Покуда тот пытался прийти в трезвость, Гриша вечно что-то рассказывал, доносил, неугомонно ведая о жизни. Во время его болтовни, юноша вновь ощутил тиннитус в ушах. Все на миг пропало, заставляя резко вернуться в реальность. Странный гул заполонил другие звуки вокруг, перекрывая их. Гришу, надо полагать, он уже не слышал. Сердце замерло в груди, а все недовольство своим состоянием несколько исчезло. Яков огляделся по сторонам — столь шумное место не может мгновенно замолчать. Ну, невозможно это. Причина — нечто странное и не изведанное в голове. Спустя всего несколько секунд жизнь вернулась на свою орбиту, все нисколько не исчезло, а лишь пропало на несколько секунд. Абсолютно странное и не понятное явление, но Яша решил наступить на язык в этой теме. Уже достаточно ироничных взглядов на себе словил. И пусть сей момент покажется несколько неуместным — в жизни юноши он позднее сыграет роль. Одначе, догадываться о таком не мог, принимая состояние за слабость. Вину всему алкоголь, но, ежели все хорошо — то уже не имеет значение. Вотще так повел себя. Но вернемся к бодрствующему, всегда живому, вокзалу. Выжидая на платформе поезда, с трудом представлял как признают и то, что отныне он — временьщик. Порадуются, иль поругают? Столько нового произошло из-за случайных, совсем не загаданных, случаев. Так или иначе, в пустую время не прошло. Неужели Марта и правда станет близким человеком отныне? Никакая мгновенная хвора не могла отвлечь от подобных размышлений. Громкий свист озарил вокзал, привлекая к себе внимание пассажиров. Все принялись обниматься, прощаться со слезами на глазах, в том числе и Гриша с Яшей. Но разлука их планировалась не долгой, и от того, разлучались с светом, с теплом на душе. Пред тем долго выискивая вагон. С трепетом в сердце, желая, и при этом низвергая, вход внутрь, приятели прощались раз за радом, а Григорий неугомонно повторял слова поддержки. Все происходило столь быстро, толпы было столь много, что Яков несколько заволновался сесть ни туда, или, опять же, потерять деньги. Стоя у входа, замечал вокруг себя столько людей, что чувствовал себя лишь песчинкой в океане таких же, ничем не примечательных личностей. Началась безумная сутолока, в кой потеряться как палец о палец ударить. Все спешили, стараясь быстрее зайти. Посадка была явно боле двух минут, но кажинный страшился опоздать. Яше же, как и большинству, хотелось погрузиться, облокотиться, да глядеть в окно, но он не мог позволить себе кого-либо притеснить. Багаж раз за разом поднимали, люди безвылазно стояли в очереди. Для него походило это на ад, не менее. Из-за столь неоднозначной, несколько дикой, обстановки, Гриша отдалялся все сильнее, теряя приятеля в толпе. И гинул Яков тогда среди пассажиров, теряясь глазами в провожающих. Изнутри встретила тьма, отсутствие свежего воздуха и уйма разговоров. С некой озадаченностью и смятением еще расхаживал по вагону, выискивая место. Увиденное поражало, ощущал, будто попал в музей — не иначе. Прежде ему не удавалось ездить на поездах, в прочем, куда и путь держать? На сей раз поражался тому, каково в целом столь сложное создание. Дачный, как назывался поезд, снаружи выглядел самым обычным образом: оранжевый вагон, небольшие окошки. Некоторые изъявили желание сдать вещи в багажный, но, опять же, у Яши вовсе ничего не имелось с собой. Свечное освещение и смесь множества как приятных, так и отвратительных запахов. Пол дрогнул, что-то громко заскрипело. Получилось занять самое чудное место — у окна. Оно было направлено к ближайшему перрону, кой шел параллельно напротив, а, значится, помахать Грише ручкой в знак прощанья не удавалось. С печалью глядел, как медленно разгоняясь, одни дома сменяются другими, замечал людей, деревья, множество интересного. И, видать, приближаясь к сестре, так любящей поэзию, вспоминался Блок. Строки его от чего то помнил чутко, и повторяя их, задумался какие вести поведает Ида. Вероятно, и в ее жизни многое произошло, самый нежный возраст у девочки все ж таки. По ней, мнилось, истосковался боле всех. С соседями в вагоне так же повезло — прилежная семья, направляющая, верно, отдохнуть подальше от города. И хотя поезд был не первого класса, а места не отделены друг от друга — хотя бы рядом все спокойно. И, ежели первые несколько минут за окном виднелись Петроградские красоты, в след за ними были вовсе непримечательные деревья, равновеликие села и поля. Красиво, бесспорно, но не день чтоб любоваться. Зелень надоедала, картины пред глазами не менялись, наводя на скуку. Вагон приятно качало из стороны в сторону, убаюкивая не только Яшу, но и многих других пассажиров. Драк и раздоров не было, видать, все были настроены только на приятную поездку. Уснуть, надо полагать, ему не получилось бы, а как хотелось. Слишком много переговоров, буквально над ухом, что невольно подслушивал некоторые из них, но находясь в полудреме — сразу забывал. Удары по шпалам походили на мелодию, что звучала куда приятнее чужих интриг. В голове застыла пустота, приостанавливающая все мыслительные процессы, помогающая успокоиться. Разум несколько размяк, позволяя прийти в состояние после бурной ночи. Наконец стало легче. Щебетания и множество всесторонних говоров уже не отвлекали. Ехать осталось маненько. Ничего удивительного, поезд мчится куда быстрее фурманки. Как бы не пропустить заветную остановку. В один миг услышал четко, как мужской баритон окликнул Яшу по имени. Тут же встрепенулся, стараясь найти источник. Народу много — сделать подобное почти невозможно, ежели, конечно, окликнувший не пожелает подойти. Огляделся, но люди по прежнему оставались на своих местах, общаясь лишь друг с другом, встретиться с взглядами не с кем. Показалось, подумал он, возвращаясь в забытье. Спустя кой-какое время, голос стал настойчивее, громче. Верно, кто-то звал его теску? К своему удивлению, вопящего найти не удалось и на второй раз. Семья рядом с удивлением смотрела за тем, как их сосед вскакивает, глядит по сторонам, и вновь пытается уснуть. В силу культуры своего поведения, вероятно, молчали, аже Якова уже начало раздражать подобное. Это сводило с ума. Решил отставить свое занятие до грядущего вечера. Видать, не судьба! Раздраженный, вновь вернулся к своему абсолютно скучному, одначе ранее веселящему, занятию. Какого было его удивление, когда заметил как мелькают уже не чужие улицы, а родные места, ближние села. Из тамбура выходили и заходили знакомые лица, но случалось такое, что юноша знал человека в лицо, а имени — нет. Странствующие выглядели самым привычным образом, шуршали сумками, громко обсуждая что-то на нечуждом говоре. Вот один парень наслаждается путешествием, вскрикивая свое восхищение, вот другие перебирают гостинцы для своих близких. Это несколько подняло настроение, хотелось даже улыбнуться за горячо известных. Гунька на их телах вовсе не походила на то, в чем Яша ехал домой, от того и вспоминались предыдущие наряды. Делиться, хвастать, новостями пред ними так хотелось, ведь не многим из родного округа выпадает такой шанс, кой выпал ему. С нетерпением ждал, представляя как все будут хвалить и поражаться, как ранее ему не хватало. Вероятно, никто из его сверстников не нашел себе невесту за столь краткий срок. И, наверное, все-таки это — хорошо подвернувшийся случай? Жизнь обязана раскрыться лучшим образом, но ежели то не произойдет — нужно усердно стараться. Ближнее к его деревне село находилось в нескольких верстах, как упоминалось ранее, и, поднимаясь на гудящие ноги, направился к выходу. Тамбур издавал еще более специфичное посвистывание. Один стоял в нем налегке, другие же тащили вещи. Двери отворились. Вновь знакомый запах полевых цветов. Словно завороженный, ступал на платформу. Столько прошло, но ничего не изменилось. Избы все так же стоят, стареют, озера отходят ото льда, а дети играют в «курочку» и «петуха». Словно тень, среди обыденной крестьянской жизни, шагал вниз по лесенкам, уже к траве. Люди неспешно, через протоптанные пути, направлялись к своим домам, их встречали, задорно радуясь. То село пусть и было не большим, но гораздо более оживленным, нежели родная деревня. Идти, не много не мало. На счастье, солнце покрывает сие красоты, не придется дрожать по темноте. И, что самое главное — никакого похода по шпалам, иль через лес. Такое, к слову, Яша переживал не один раз, от того понимал как повезло. Только исполинское поле, да оживленная местность. Не страшно, к тому же, все как огромная семья. В городе такого не встретишь, ведь людей слишком много, кажинного знать не удается возможности. Казалось, был даве был здесь, а время неумолимо летит, одни сменяются, другие взрослеют, и колесо сансары остановить, к счастью иль к печали, нельзя. Денница освещала золотые колосья, тем самым указывая верный путь, и хотя его внешний вид для селения уже был чужд, но сердце будто вернулась к баженым истокам. Пусть и неопрятное, пальто сильно выделялось на фоне гуни остальных. Одначе, юноша чувствовал себя не белой вороной, а, как минимум, грациозным вороном. Простым и теплым взором оглядывал окрестности, шагая по ухабам. Не взирая на то, каков был скучен вид из окна поезда, идти по необъятным дарам природы гораздо более приятно. Птицы пели, изредка замечал пасущихся лошадей, коров. Все в огромном союзе своей среды, в кой нет места политике, алкоголю или стычкам. Временами так и хочется занять их место. Больно обленился на прежних харчах, но крики петухов несколько возвращали рассудок. Путь уже казался не столь далеким, когда заметил пред собой указатель на родную деревню, но и от нее не мало шагать — дом Якова находился у леса, на самом краю поселения. Еще несколько уверенных шагов, и пред ним появились повозки, крестьяне, кого знал с самого рождения, одначе никто, верно, не узнавал, не окликал, не здоровался. Погодя, заприметил ребят, стоящих у стога сена: несколько девушек балакали о чем-то. Еще находясь в шагах двадцати от них, компания заприметила идущего, все обернулись, разговоры прекратились. Понять не могли кого занесло в столь забытое место, тем более в одиночку по полям. Молча наблюдали за его робкой походкой, медленной и плавной. Самому же парню сложно было опознать отдыхающих, но чем ближе подходил, тем скорее билось сердце. Невысокая девушка абсолютно безмолвно поднялась, еще несколько секунд затаив дыхание, выжидала. Опосля не выдержала — дернулась на встречу Яше. Поднимая подол платья, бежала, стараясь не запнуться. Ида выглядела свежо, счастливой, улыбаясь буквально изнутри, неслась. Брат ее, в свою очередь застыл от бушующих эмоций. Они обнялись, почти слезно, приветствуясь после разлуки, и объятия были столь крепкими и родными, что вылезать из них не хотелось. Вглядываясь в сестру, Яков не заметил значительных изменений, но Ида приметила его давно подбираемый наряд, похвалила, да начала опрашивать. — И правда, загаданное сбывается, — мечтательно молвила. — Печально, что так! Бесспорно, опешил, мимика боле не походила на сияние солнце, полное недоумение. — Да, но, я погляжу, жива, здорова! — решил сразу не переводить тему к гибели Казимира Ивановича, но чудилось, сестра намекает именно на то. — Хорошо, что выкарабкались. — Оклемались окончательно неделю назад, — еще раз вскользь оглядела одежку, отшагнув назад. — Всё ждали тебя. — Ещежды здесь, и вести хорошие есть, но плохие присутствуют. — Плохие знаю, — улыбка с лица Иды тоже пропала, печально подкусила губу. — Очень жаль Казимира Ивановича! Но где ж ты пропадал оставшееся дни? Все его прежние размышления о рассказе приуменьшились в разы, понимая, насколько тяжело будет обо всем поведать. Хоть один груз с плеч упал. Девушка прощалась с приятельницами, безмолвно направляясь домой. По дороге Яша принялся рассказывать о рынке, Марте, Грише с депо и о дарственном. Одначе, Ида знала о смерти Казимира Ивановича — пришла весточка от его жены! Она разбила сердце Марии Федоровны дважды, ведь телеграмма поведала не только о гибели, но и о существовании второй семьи, других интригах, построенных мужчиной еще при жизни. Мать их, буквально возненавидела того, кого так сильно любила прежде. Вопросов, в таком случае, Яша собрал множество в голове, ведь ежели мать знала о квартире, от чего не приехала? Каким образом Евлалия Феликсовна вовсе связалась с Марией Федоровной? Что же случилось с усопшим? Ида и сама знала ответы на сие вопросы лишь отдаленно, скорее предполагала. То, что расчухала мать, ее сильно подкосило, от того девушка не желала сильнее давить на нее, допытывать. Выпытала лишь, что все коим-то образом вскрылось, в письме были сожаления, вовсе не брань, несколько слов о квартире, вопросы о семье, о девятине усопшего. Не смотря на то, что тема была достаточно гнетущей, теплота меж ними оставалась на месте. Кратко говоря, эту родственную, душевную связь, прервать было невозможно, незримая глазу нить связывала с самого детства. Их дружба крепче самого тяжелого дуба на Руси, шутили они ранее, и, верно, это было правдой. Тяжело вдыхая свежий, без каких либо вбросов, воздух, Яша смотрел на белые облака средь голубого неба. Прошлое так быстро минуло, что не верилось ему, пришло время во всем сознаться. Вроде только вчера сидели в избе, беседуя о дедушке Морозе, а ноне венчание на носу. Вернуть бы те славные деньки, когда волноваться не о чем, а любимые живы. Бытие беспощадно ко всем, рано или поздно доконает до смерти. И вот, набираясь сил, принялся не только поведать о существовании Дульцинеи, но и о грядущих планах на ближайшее будущее. Решиться на то более чем сложно, ведь как сказать той, кою все еще видит крохой, что отныне будет женат? Это казалось чем-то за гранью понимания, слишком уж быстротечны годы. Впрочем, плакаться о том не хотелось. Все же счастье привалило, в кой-какой степени. Несколько раз порываясь, стеснялся да страшился признаться, ну а когда наконец это произошло, то Ида, как и полагается правильному другу, почти плясала от счастья. Она принялась поздравлять, хотя и не до конца поведал свою историю Яков. Надо полагать, о последствиях алкоголя ей, как ближайшей родственнице, не стоило знать. Еще пред сестрой краснеть? Исключено. — Только вот, — потянула она, резко сменив тембр речи. — Дурная весть и у меня. Не пожелает маменька свадьбу твою праздновать, не пожелает, верно, видеть. Анже они подходили к родной калитке, из-за которой виднелся отчий дом. — Чего же? — не поверив в сказанное, вопрошал. Ида пожимала плечами, показывая, что не станет самостоятельно о том рассказывать. Дверка тихо скрипнула. Сердце озарилось чем-то неимоверно жгучим, но приятным. Как говорится, в гостях хорошо — да дома лучше. Покуда сказанное сестрой чудилось чем-то смутным, не относящимся к бытовым реалиям, Яков восторженно радовался своему возвращению на участок. Ныне тут гораздо лучше чем при уезде — разруха, с коей не мог в одиночку справляться, окончательно исчезла по выздоровлению близких. Все живы — не главное ли это? Ликующий юноша спешил войти в избу, а Ида отчего-то противилась. Видно, знатно уже поседела при горьких разговорах с матерью, не желала продолжать. Яша лишь предположил, что родственнички повздорили, лучистое его настроение не могла испортить подобная мелочь. Иначе говоря, земли под ногами не чувствовал. Бесспорно, с его алкогольным опьянением то счастье не сравнить, оно совсем другое. Только вот, в сенях, у дверей, еще несколько постоял, поразмыслил. Нерешительность его походила на пластырь, кой лучше резко сорвать, нежели тянуть. Дернул ручку, считая —все еще будет, стоит просто поверить да перестать волноваться. Где-то слышал о том, что нужно представить себя действителем, воображая, говорит все другой человек — так легче передавать подобную информацию. Почти готовый к тяжелой речи, первым делом увидел пред собой мать. Ее лицо сероватого оттенка не походило на прежнее, впали скулы, появились мешки под глазами, и, перебирая травы на столе, она без выражения каких либо эмоций, посмотрела исподлобья. Чудилось, за минувшие недели, женщина постарела лет на семь. Вестимо, Яша не был склонен к дедукции, да и целью его визита была совершенно иная затея. Мария Федоровна остановилась, пронзая взглядом, показывая полное недовольство. Дом был в идеальном состоянии, ни пылинки не соринки, то бишь, единственное грязное и потрепанное пятно — его хозяйка. Переминаясь с ноги на ногу, все думал как, в первую очередь, поздороваться. Словное лунное затмение, перекрыло порывы да предположения, на секунду затаив дыхание. Стоя в проходе, краснел, выдумывая разное. А Яшу, в прочем, внутрь и не звали. Он даже не представлял каких сил набирается мать, чтобы ерыкать по брюху. — Явился, — почти сипло, возвращаясь к занятию, бурчала. — А мы то перестали уж ждать, как манны небесной! Ишь! И что ж тебя потянуло то сюда, в медвежий угол? — недовольство ее трещало по швам, передаваясь в том числе сыну. — Слыхал басню «Стрекоза и Муравей»? — сей пример казался вовсе не уместим. — Лето красное пропела, оглянуться не успела, как зима катит в глаза... — Не ко двору сейчас Крылов, — не теряя настроя, готовился переубедить Марию Федоровну, что вовсе со стрекозой несравним. — Сначала нагло реквизировал квартиру покойного, позабыл о ближних, — жестикулируя, описала одежку. — Позаботился о своих интересах, перенял какие-то грязные царедворческие черты характера... А ноне приехал унижать меня, да принялся дерзничать? Неслыханная наглость. Ващец, спасибо за вашу милость, но отныне сами разберемся. Но Яков так же непоколебим — Преж чем меня бранить, сначала б узнала чем я там занимался! — и принялся рыскать в карманах, ведь знал, что по сути дела, время в пустую не тратил. Деньги — то, что могло взбодрить мать, вероятно. — Гляди, — и приближаясь к столу, громким звоном обрушил на него множество монет с купюрами. На секунду переводя взгляд к средствам, состояние Марии Федоровны несколько не изменилось. Она не тянулась к ним, не бралась и считать. — Все на работе время проводил, — гордый собой, выжидал похвалы. — И меж тем, венчаться собираюсь! Грубая насмешка и только: — Ты погляди вокруг, к чему нас всех привела эта мелочность. Зная, в каком состоянии мы находились, кутил с девицами, ходил по кабачкам, да в свободное от того время зарабатывал? Я вижу это так. — И вовсе это не так. Мне стыдно было являться дома с пустыми карманами и горькими известиями, — на счастье его, родственники уже знали печальный исход жизни Казимира Ивановича. — Расскажи кому-нибудь другому, хватит врать. Итог твоей деятельности на вид. Яша молчал, считая, что совершил грубейшую ошибку, а все его мысли принялись вовсе не так, как желалось. Стоило, верно, одеться хоть поскромнее. Одначе, без всей этой возни не было б и брака с Мартой. — И на ком жениться собрался? — ехидство так и читалось с губ матери. — Н-на... Горничной... — Ля, ну ты глянь, прислуги себе понабрал. Неужто столь шкурнического человека вырастила? Стыд и срам! — Отнюдь нет! Она работала у Казимира Ивановича... Опосля... Мы, спелись, что-ль. Марта Семеновна прекрасная девушка! Тогда ее насмешки приняли совершенно откровенный тон: — Марта — дочь его! Вот тебе и судьба! Верно говорят, как ты к людям, так и они к тебе. Шлифует уши та, на ком венчаться собрался, — махнула рукой, нисколько не преуменьшая свой пыл. — Уж не знаю что за кашу ты там заварил, но расхлебывать будешь сам. Как в прочем, и все остальные свои дилеммы. Не помощник я тебе боле. — Мама, дорогая, я не требую, — сердечно молвил, осознавая куда тянется диалог. — Я уразумею сам. Поедемте в Петроград с Идой? — Видеть как сын идет по порочному пути, тем самым загоняя все годы моего воспитания в глубокую яму? — хмыкнула. — Обаче, мне все равно. Предавший однажды, придаст и дважды — это аксиома. — В чем же предал? — пододвинул ближе свои заработки. — Ну, ради вас же старался. — Да что ты говоришь? И костюмчик ради нас покупал? — ох, не знала она, что отчасти, это было так. — И табачек, коим от тебя веет, тоже ради нас? Он опускал взгляд, внутри будто огонь погас, но от обиды, абсолютно не справедливого отношения к себе, вновь загорался. — Но я ж столько ради, — в глазах защипало, но Яша продолжал стойко держаться. — Зачем меня ни в грош ставишь? — Да что ж ты, — она явно негодовала, краснела, хмурив брови. — как свинья перед убоем. Подачки сие не нужны нам, забери. В ладони Марии Федоровны оказались все сбережения, с трепетом которые сын откладывал все рабочие дни. Сжимая в кулаке, одним движением избавилась от них, бросая вниз. Разлетелись по всему полу, попадали под стол, летели к печи с кочергой, и даже застревали в щелях. Взбледнув, стиснул зубы от пренебрежения не только к собственному труду, но и к стараниям для родных. Посчитал себя не иначе, как врагом народа. Ежели б еще пару секунд простоял, разглядывая разбушевавшуюся мать, тот час разрыдался. Молча опустился, наощупь разыскивая потерянное, на глазах уже собирались слезы, но отныне их не показывал. Ползая на коленках, осознавал, что более унизительно и горько, чудится, быть уже не может. Ситуация с Мартой Семеновной, иль же, Казимировной, напрягала куда меньше отторжения собственной кровью. Предела его негодованию не было. Словно волк, изгнанный из стаи. Собрать все воедино не в силах был, от того лишь, что пелена пред глазами все увеличивалась, ровно как и чувство отчуждения. Поняв, на сколь Якову боле не рады в собственном доме, спешно выбежал, да остановился в сенях. На улице, как никак, сестра осталась выжидать окончания разговора. Прийти с красными глазами — опуститься уже и в ее глазах. Вдыхая, и медленно выдыхая, старался привести себя в чувства. Хоть кой-какую гордость стоит сохранять, не зря ж столько на то времени тратил ранее. В небольшое окошечко там же, попадали слабые лучи солнца, а ежели подойти ближе — открывается вид на деревню вдали. Стараясь отвлечься, глядел, вспоминая детство, ранее юношество и приятные моменты. Одначе самые приятные, как бы то ни было, связаны с собакой, Фимой. И, вот, только выбрался из душевных страданий прошлого, как настоящее вновь окунает в грязь. Казалось ведь, свозь все невзгоды сияет новое будущее. Теряясь не только в том, как действовать, кому ужотко доверять, терялся в собственных настроениях. Злиться на мать — исключено, на Марту — тоже. Жалеть себя? В помине нет. И что ж остается? Есть ли правильный взгляд на мир — не знал, всюду вероятность наступить на грабли. Виноватым в том числе Яша себя считать не мог, но оступился не единожды — это факт. Как теперь поступить, и кому вручить свое сердце, не знал, но чувствовал, что принадлежать оно должно только себе. В чужих руках превращается ежели не в вуду, то в мяч для футбола. Но винить и остальных не брался. Тем не менее, между тем, к Марии Федоровне еще держал обиду — не решилась выслушать, почти пиная за дверь, то чувства к Марте нисколько не угасли. Через розовую призму, все оправдывал ее. Быть может, мать права, кашу сам заварил, а от чего ж девушка при таком отношении должна сознаваться? Самомнение юноши опустилось куда-то далеко под землю, посчитав себя шутом. Тайфун сносил все изнутри, забирая все теплые частички любви к окружающим. На подоконнице заприметил несколько вещей: банка, молоток, куча гвоздиков и... Ошейник, кой носила любимица, когда была еще совсем молодой, ровно как ее хозяин. Жгучие чувства доносились острой болью в сердце, одначе иные воспоминания работали океаном над разгорающимся огнем. Потянулся, взял в руки. Кожа уже знатно потрепалась, но на внутренней стороне еще оставались прилипшие волоски... Сколько его не касались? Словно четки, перебирал, второй ладонью утирая слезы минувшего разговора. На последок оглядев вид из окна, родные стены, вышел. Направляясь к воздуху, печально прощался с запахом дерева в сенях, привычной прохладой с по уютному обшарпанными стенами. Анже Ида, сидя на ступеньке с обломанной веточкой, что-то вырисовывала на земле. Ее вид был достаточно подавлен, видать, слышала все, к тому же и предугадала исход. Десницей оперев голову, стыдно было в глаза Яше смотреть. Старалась предупредить! Одначе, он — брат, а не лишний человек в жизни, и верно от того, сказанное матерью сама б не произнесла. Всего ли она знала из этих интрижек — уже не узнать, да то, что юношу Мария Федоровна не желала знать, это она ведала. Сгубить ближнего вовсе не хотелось. Вспоминались дни, в коих еще царила любовь. Половицы скрипели, словно сердцевина Якова. Он опустился радом с ней, отзеркалив позу. Птицы все так же щебетали, жили припеваючи, как, в прочем, и всегда. Только вот людской мир этим не изобилует. Они переглянулись, и только в очах друг друга уже заметили тоску, так же безмолвно соболезновали. Брат с сестрой хотя были очень разными, в такие минуты не нуждались в пустых словах. Верно, с любимыми и помолчать хорошо. Просидели б так долго, вновь бы пообщались о наивно-детских темах, представляя славное будущее... Нельзя уж более. Уходить не оборачиваясь — единственный исход. Отныне отношение Яши ко всем, вероятно, будет со скепсисом, но для Иды всегда останется особое место в сердце. То чувство заботы и ответственности, которое прививала ранее мать, никуда не исчезло, протягиваясь через множество лет. — Ты это, не горюй, — и она все ж таки решила заговорить, оказывая поддержку. — Погневается, да успокоится! Сейчас всех судит, на всех трудности сваливает — так, пожалуй, легче справиться с утратами. Не обессудь, все хорошо станет. И хотя слов этих, очевидно, многим бы не хватило, в Яше зародилась некая надежда. Тем не менее, о ситуации с матерью можно только рассуждать, предполагать, и, покуда из дома не вышвырнули окончательно, стоит попросить поведать другие гнетущие вопросы. Должно быть, такой возможности боле не будет. — Ну, а невеста моя то что? Слыхала? — голос еще скрипел, но приходил в нужное состояние. — Ведаешь кто она? Иду поразил вопрос, чудилось, волновать брата он не должен. Или, по крайне мере, не сейчас. — Слыхала, — сильнее давила на палку. — И ранее, ежели память не изменяет — слыхала. Чего ж об этом горевать? Она из высшего класса, б-г приготовил для нее лучшее место, таковских небольшая группа людей, — только Яков воспринимал сказанное ей скорее поэтично, нежели прямо. — Стесняется, что пташка слону не пара, видать, — насторожился. — Имеется ввиду, не желала поначалу, чтоб ты знал это, дабы вы были на ровне. А возможно, чтоб деньги тебя ее не тянули, а душа! И хотя считать ее мнение резонным сложно — Марта, ровно как и Казимир Иванович, сей факт не ставили на обозрение с первых дней. Значится, умысел иной. Как бы то ни было, Яша с натяжкой улыбнулся, принимая сказанное за факт — не решался копать глубже. Был бы рядом Гриша, вероятно, возразил. Но они абсолютно разные люди. Простодушие не всегда можно искоренить. Покуда предстояло покинуть родные края, последние минуты наслаждался своим присутствием в них. Все родное до мозга гостей, и столько слез было пролито в деревне этой, сколько и улыбок освещало. Естество сменять на город уже не хотелось, считал юноша, что кажинный рано или поздно вернется к истокам. И слова Иды как нельзя к месту. Дивое настроение все не упускало, да радовало одно — перехмуру конец. После подобного оставаться в нем почти невозможно, но и поверить в реальность тоже. Днесь творится то, чего в романе не прочитаешь, и в сказке не представишь. Однажды все встанет на свои места, больно в то хочется верить. Вопрос о Марте, на деле, стоял ребром, но Якову думалось, все чеканно ясно — хитрая и умная, в самых лучших смыслах сих слов. Просчитала, как показаться простой горничной, дабы он не подумал о ее благолепии. Во дает! Повезло ж. И хотя множество несостыковок было, помимо упомянутой ранее, но никак не мог юноша хоть одну зацепку найти клясать будущую невесту. Она дома ждет, всегда убаюкает, утешит, а он вдохновленно поглядит на предмет воздыханий. Разве столь милая девушка способна на что иное? Раз один улов ускользнул из рук, стоит постараться над другим. Все ныне состоит из взлетов с падениями, а те, кои остаются вечно рядом — те и есть близкие. И мать прощения попросит, и заиграет все красками. Только вот, последнее упомянутое мнилось Иде, не ее брату. Он все так же уповал в мыслях о своем изгнании, нервно перекручивая ошейник в руках, оставляя надежду только лишь на Марту. Желая показаться доброхотом — вышел врагом. В голове играла какая-то мелодия из детства: ритмичная, но несколько печальная. Стоило двигаться дальше, в прямом смысле этого слова. Вечно сидеть, как хотелось бы, разговаривая с сестрой — нельзя. Ждут же. Одначе, позднее все же стоит провести с Идой хотя бы полноценный день, а то она тоже потеряет любовь и доверие — допустить этого нельзя. Те ямы, на которые уже наступил, в последующим собирался обходить самыми окольными путями. Поднимаясь на ноги, обещал себе вернуться в ближайшее время. Теперь точно. Вероятно, если б не обстоятельства с давлением со стороны Гриши — так и остался сидеть на месте, выжидая более торжественного и подходящего случая к своему появлению. Для обыкновенного человека, вестимо, его мысли покажутся чем-то из ряда вон. И сам Яков так подумал на секунду. Все учатся на ошибках, верно, но не таких же грандиозных! От множества пробелов в раздумьях своих, хотел провалиться сквозь землю пред всеми, но так и не мог назвать себя виноватым. Утро превращалось в неспешный день. Таковым он, все ж, был не для всех. Ежели Яша планировал вернуться к вечеру, представляя как радушно встретит его семья, и, соответственно, времени у него много, то о его сестре такого сказать нельзя было. Засиживаться с отверженным долго не могла — мать придет, да и вовсе не похвалит. Провожая брата до калитки, и сама ставила себя на ее место, но понимала девушка — спросить бессмысленно. Ее, вестимо, не выгонят, да не сладко жить будет еще долго. Не в добрый час они заболели, в такой ж и парня отправили на заработки. Разлучаться, вновь на долго, им вовсе не хотелось, от того, с сжатым, будто клещами вцепились, сердцем, еще переговаривались. Чем дольше стояли — тем больнее прощаться. Вспоминались дни, когда совсем юные дети провожали Марию Федоровну и уж они то, иной раз стояли по часу, не желали отпускать. Между тем, сестра уверяла — ждать еще совсем не долго, терпеть тем более. Хотя, как и в любой семье, раздоры у Якова с матерью были, но до выгона из дома не доходило. Но и Иде тоже нужно отдать должное, ругань их занимала иное значение, без всех рамок, созданных отныне вокруг. Был бы, хотя б, жив Казимир Иванович — не сгущались так сильно краски в небе над матерью. Яша же в любом случае, из-за резкой, совершенно неожиданной брани, не успел отойти, преувеличивая все до грандиозных масштабов. Внутри лелеял лишь тоску, объясняясь о том младшенькой. Закончили они на том, что если Мария Федоровна своего мнения не изменит — приедет брат за Идой, забирая хотя б на свадьбе погулять. Такие идеи несколько бодрили, да душевный огонь вовсе не душили. Вероятно, закончить на сей ноте свидание — лучший выбор, ведь иначе нашли бы еще за что зацепиться, раскрылись другие интриги. Не сейчас. Явно не стоило отрывать завесы всех тайн в один день, и, бесспорно, печально, что с Мартой этого не получилось избежать. Любой другой на его месте, нервно шагая, злился еще и на невестку — за столько времени, ни слова! Да и Казимир Иванович, в том числе, ей потакал. Нельзя так о мертвых, но делов нарубил он знатно. Вот потеха была бы, коль оказалось, что она — сестра Яши. Столь сложные параллели не проходили сквозь его мозг, к тому же, маловероятно имели место быть. Походка уже не была такой парящей, скорее напоминала волочащуюся, прилипшую к чьей-то пяте, газетенку: так же хмуро и бесчувственно. Опустив голову, почесывал темечко, пытаясь построить хоть кой-какие планы на ближайшее будущее. В голове все помутилось, словно пар из самовара, а тревога каждый раз накрывала все новой волной. Не смотря на все это, верил, что Марта ждет, волнуется и общение меж ними ни коим образом плохо не сложится. Такое и взбрести не могло на разум, ведь она — идол. Бесспорно, поднимать с ней тему умалчивания в тот же вечер не был готов, без того как козел отпущения. И путь в обратную сторону его был далек от того, что лезли в мысли уже не головокружительные мечты, а самые что ни на есть пагубные. С Мартой, тем не менее, сложно было далее контактировать — как теперь то? Чересчур близкое общение сразу пресекал в корне, но как прежде тоже быть не может. Юноша решил посмотреть по ситуации, действовать тогда, когда то будет нужно, а то накрутит себя, да хуже тем только сделает. Его привычка продумывать кажинное слово пред произнесением несколько приуменьшилась, но исчезнуть никак не могла. Почти обмякшее тело приближалось к ближнему селу, одначе теперь его жители уже не казались столь счастливыми и лучезарными. Видать, обращал внимание на то, чего хотел видеть. Как себя представлял, так и мир вокруг, чудилось, крутился. Торжество не состоялось, предстоит еще множество кормления нервами народу, печальнее — близких. В вопросах решения стычек был крайне малосведущим, и верно от того, в них же занимал самую крайнюю позицию. В прочем, путь обратно не почти отличался от предыдущего, так что лишним будет описать и его. Яков был полностью растерян, погружен в себя, не замечая прочего. Единственное весомое различие — настроение, и не столь живая компания соседей. На дачных поездах в обратную сторону людей в разы меньше, а сами они, как Яша, несколько усталые. Пред глазами уже никто не мельтешил, только скучная и тоскливая дорога, на кою он глядел пустыми очами. Словно мертвец, охолодел, плакать не хотел, все позади. Оглушающий звон все оставался в голове, иногда сменяясь волнением. Крайне неприятное состояние, надо полагать. Чудилось, последний раз видит лица земляков, верхушки сосен, озаренные лучами солнца... От чего ж такие мысли, понять не мог, но юноша знал точно — состояние сильно схоже с тем, с коим уезжал. Неужто деревня на него влияет? К мистицизму был не склонен, от того так не считал, мысленно грубя самому себе. А может, ну, все это к лешему? Залить горе спиртом, да забыться, раздумывал Яша. Без того бед накликал, куда хуже то? Хотелось ему только, как поется, уснуть и умереть. Желание вернуться в порочный круг набирало обороты, зажимая в самые жестокие тески. Организм, от кончиков пальцев до крайних отделов мозга, требовал продолжения пиршества, но ныне назвать его стоило бы печалованием. Так сказать, помянуть былую жизнь. Только вот Марту спаивать не стоит, и, надо надеяться, подобных конфузов боле не произойдет. Вероятно, с девушкой можно выпить, быть с ней немного под шафе, но до полуживого состояния ни в коем случае не доводить! Ни себя, ни ее — исключено. Гриша, тем паче, уже упрекнул в отстранении от него в минувших делах, а так, собственно, тоже не хорошо. С какой тяжелой головой Яков просыпался, но как только следы от вчерашнего увеселения принялись пропадать — вновь вспомнил о чудном действии алкоголя, не о пагубном. Возвращаясь в город, вновь ощущал ту самую, ужасную и мерзкую, апатию. Видно, от нее избавиться вовсе не так просто, но зато есть волшебное средство, мнилось парню. Теперь уже не спеша, выжидая пока очередная сутолока рассосется, собирался спуститься на новую родную землю. Нонче она — дом. Мечтам суждено сбываться, а значится, с ними стоит быть поосторожнее. Привлекала мысля о кабаке все сильнее, спешить было не куда, а видя счастливые лица рядом — только сильней вадила. И важно прощаясь с вокзалом, знал где найти товарища, туда, собственно отправляясь. В очередной пересадке пересчитывал деньги, куда их теперь уж, ежели не пропить? Верно ведь подметила Ида, что возвращение матери более чем вероятно, от того решение его кутить нельзя было назвать иначе, как импульсивным. Но таким образом, валы негодования, хоть маненько, да должны были стать схожими с гладью, и считал он, иного выхода нет. Конечно, если б о Марте не узнал прочего, то просто прильнул к ней и принялся жалобиться. Хотел снова оказаться где-нибудь на варгане, да чтоб не было проблем, а лет ему было, не больше пяти. Гнать такие воспоминания. Нельзя уповать, а то сильнее занесет, тем более выпив. И покуда Гриша, как ни в чем не бывало, стоял, продавая очередную вещицу, верно, не ожидал увидеть приятеля. Вдругорь поняв, что находится в неестественно сложной ситуации, он перестал кричать, созывая к себе народ. Людей было немного, видать, отдыхали в тот день. Но вот Якова спутать с другими не мог, слишком уж знакома его походка, только ныне — еще более опущенная и скукоженная. Теперь юноша не походил на беспомощного котенка, скорее волчонок, так жаждущий рвать и метать, но без острых клыков не способный к тому. Лицо его приобрело какой-то серый оттенок, совсем не приятный. Пришел он так, будто являлся на точку товарища не в первые, а на деле все было, как мы помним, иначе. Работая в двух различных местах, для чего пересекаться? Хватало без того квартиры. Несколько поблуждав, но не теряя настроя, Яша нашел свою цель. А она, в свою очередь, не без волнения, старалась разобраться в подавленности его. Гриша тоже был напряжен, но чем-то иным, своим. Диалог не сложился — пришедший молчал как партизан, ссылаясь на то, что расскажет все позже. Оно и не мудрено, буквально с порога, когда все так же приятно пахнет бубличками, а рядом лишь покупатели, поднимать подобные темы не стоило бы. Излишнее сочувствие со стороны товарища несколько напрягало Яшу, и от того мялся озвучить свое предложение вслух. Что уж говорить о семье. Ранее скромный человек желает посетить кабачек, как же поймет? Очевидно, по-дружески согласится, только вот волнения от понимания сего несколько не приуменьшает. Преграды к спокойной и размеренной жизни, чудилось, строятся уже самостоятельно. Язык заплетался, а старание на месте разузнать о горестях у Григория не увенчалось успехом. Речь их была слишком монотонная, почти безэмоциональная, хотя и достаточно кратка. Нервно поджав губу, убрал украшения, на кои от чего-то тоже не было спроса, в барсетку. Гришу лихорадило нисколько не меньше, но ежели знакомец его просто не мог взять да рассказать, то он, будто сам затыкал себе рот. Совсем не походящий на себя, стеснялся чего-то, укрывая нечто важное, от чего так стыдно. Глаза его походили на две блеклые, полупрозрачные капли воды, не горели тем, чем раньше. Что ж такое? Буквально настал судный день, верно, для кого-то от части так и было. Явно стоило скорее обменяться информацией, иль же, сплетнями, так их, верно, можно назвать. Словно что-то тяжкое весело на шее обоих, груз, кой приходилось переносить на себе, и только друг другу могли помочь его снять. Такие же торговцы рядом замечали, как они погружаются в некий свой, отдельный от общности, мирок. На деле же пока — все четно. День абсолютно не задался, и чудился лишним в этой жизни. Но, бывает так, что мелочи иногда превышают нечто глобальное. Идея Яши все же была озвучена. Даже она не раззадорила друга, но он, конечно, согласился. Некогда яркие, приятные глазу горожане, стали походить на врагов, высокие здания давили, укрывая в черных тенях, а солнце обжигало лучами. Медленно до него начало доходить что произошло. Все встало на место. Начала кружиться голова, руки тряслись от осознания безысходности, но горе все так же собирался залить. Все осколки мира будто пронзили сердце насквозь, но видя рынок, вспоминал что всего пару дней тому назад так же работал, в надежде на свет. Что же дальше? Дома боле нет, все чуждо. То место, где, думалось, всегда ждут и любят, отныне дальний уголок. А квартира та, в кой находится человек сердца, теперь тоже чужд ему. Любить никто не запрещает, но можно ль дальше доверять? Кто на самом деле Марта? Тогда и кажется, что жизнь, бывает, хуже смерти. Ранее считал, что в каждой секунде есть счастье, но теперь все наоборот. Еле поднимая ноги, искали кабак. Еще бы ливень рухнул — тогда все точно стало прекрасно до не могу. В кумполе Яши будто кошки скрижали, стараясь выбраться наружу, покуда крысы изнутри поедали внутренности, так жадно впиваясь острыми зубами. Шум моря, коего нет, заполонил все вокруг, вновь приглушая городскую суету. Все явно могло свести с ума, хотя, как мы помним, что это так, юноша думал еще с самого утра. Гриша перекуривал одну за другой, прикрывая козырьком любимой шляпы брови. От никотина уже мало чего разумел, но именно того и хотел достигнуть. Где-то в сумке печально звенели планируемые продажи, одначе, судя по его лицу — совсем не жалел, что ушел. Не то время, чтоб грузить себя еще и работой, хотя для него, в отличии от Якова, она еще имела смысл. Вечно неугомонный, с тембром речи, будто через предложение спич произносит, совсем потерял свои крылья. Чубчик вился по ветру, время от времени попадая в глаза, от того сильнее раздражая Яшу. Из-за него же, хотя ветер был слабым, терялся в прострации, не понимая куда идет. Одначе, Гриша, видно, знал места, хотя тему об этом прежде не поднимал. В прочем, вспоминая Марту, это лучшее, что он мог умолчать. По крайне мере безвредно для всех. Питейное заведение вскоре появилось пред ними и выглядело оно достаточно пристойно: чистое, приличное, у коего стояли лишь люди с чванным видом и таким же дорогим табаком в руках. Драк с разборками не было (может, еще слишком ранний час?), но и излишней фамильярности среди собеседников тоже. Пахло чем-то сладким, но и горьким, исходило это изнутри полупрозрачных дверок, где по мимо алкоголя, люди могли заказать себе перекус. Тем не менее, надо понимать, что кабак — не трактир, у посетителей его цель одна: кто тоску запивает, кто отмечает счастливые моменты. В общем, все желают напиться. И вот почему, тротуар у входа занимали, судя по внешнему виду, высокопоставленные люди. Они не замечали новых гостей, но Гриша ранее точно выпилил бы пару неприятных фраз о них, да тогда язвить не хотелось. Изнутри заведение нисколько не уступало своей наружности, и даже рабочие выглядели достаточно ухоженно. Сильнее всего манил, бесспорно, сам прилавок, ведь за спиной продавца расположилось множество спиртосодержащих напитков различного градуса, цвета, и даже запаха. Изобилие сие поражало, но стоило занять столик, сделать заказ. От стульев до интерьера поразить могло бы все, ведь небольшая мечта приятелей осуществилась, но вдругорь, правда, не правильным образом. Такие заведения, могли бы привести в восторг, ну или, хотя бы, позабавить. Удивительным было и то, что в кабак не захаживали девушки по одной, даже на пару, разве что в компании молодых людей. Вот это уже несколько горько, для Яши — точно. Среди господ с начищенными ботиночками и эталонными усами явно несколько не подходили по контингенту, будто вся тьма собралась над крайним столиком, за кой уселись парни. Довлеет, кто пьяный станет — выскажет. Выше терраса и бесподобный зал, но подниматься туда, как можно догадаться, смысла не было. Там же ночью играли в азартные игры, а покуда наступал вечер, все отдыхающие только собирались. Помимо сего, на первом этаже, где чахли приятели, уже пошел слух о появлении позднее знаменитого артиста — люди перешептывались, передавали записки и даже кричали от одного конца к другому. Не заметить столь живую аудиторию было сложно, да Яков с Гришей — как не от мира сего. Они разглядывали без особого интереса угощения, больше налегая на спиртное. Из ества выбрали «осетрину паровую по литовски» и «жиго англiйскаго барана съ бобами». И, возможно, уточнение это несколько не к месту, но потратились знатно. От части, это было к лучшему, но далее все готовилось гореть пламенем. Одно из знаменитых правил гласит, что покупать меньше бутылки — нельзя, от того начали с вина. Первых бокалов его не хватало для признаний, но было достаточно, чтоб Яша показал товарищу ошейник. Да, именно, он все так же волок его с собой, держа то в кармане, то наматывая на руку. И хотя собеседник подзабыл историю с Фимой, а мысли его заняты несколько другими размышлениями — поглядел. Оба понимали, что пришли нисколько не развлекаться, но Яков от чего-то считал этот атрибут важным к демонстрации, а Гриша все никак не мог начать. Тогда перешли к тому, что пьют по обыкновению последним — водка. Только вид ее заставлял желудок урчать от страха, а запах насмерть убивал все в полости рта. Не диво, что такой напиток вовсе не для того, чтобы смаковать. Опрокинув две рюмки разом, закончили свои бессмысленные разговоры, стараясь перевести дух. Дернув головой, Григорий неуверенно перевел взгляд на сображника, выжидая решительного начала диалога. Знал, что первым он вряд ли выступит, но надеяться стоило. — Слишком заработался я, — передергиваясь, Яша все же начал, но так неуверенно, будто говорил не он, анже наливая еще стопку. Рывок. Громкий удар стекла о дерево. — И подольше хотел провести деньков с тобой, да с Мартой... Семеновной, — вздрогнув, и вовсе не от спирта, Гриша отзеркалил предыдущие действия. — Ну и заработать на нечто стоящее больше, чем четыре снопа овса! А слушать меня и в помине мать не стала, — кратко, но четко, Яков продолжал монолог. Он дернулся, дабы выпить четвертую, но холодная рука остановила его, как бы намекая, мол, погоди. В тот же миг резко дало в голову, а сердце застучало чуть сильнее. Вовремя спохватился. От перепадов температур в организме, тоже случилось и с настроением: то желалось слезы лить, то смеяться от глупости, а иной раз гневно кричать. В бешенном ритме пульсировали виски, а нечто дьявольское изнутри велело лить еще. Пока сдерживался, вчера без тушевания обошлось, и что же хорошего? Отнюдь ничего. Горячее разливалось по организму, медленно возрождая вчерашнее состояние, только той легкости оно не было способно вернуть. Наверное, ничего уже не могло ее вернуть. Все наоборот — боль возрастала, словно самый мерзкий таракан, не по часам, ни по минутам даже, секундам. — И Марта, — голос задрожал, но казалось, чем быстрее выговорится — тем скорее придет облегчение. — Не Семеновна вовсе, — крутил пустую рюмку Гриша. — А тебе откуда знать? Язык ответчика будто гвоздями приколотили к небу, при том, самыми ржавыми. Приподняв ладошки, повертел ими, показывая недоразумение. Вроде он старался что-то объяснить, а вроде ничего не вяжется. Словесно и неловко сталось ему от чего-то. Глаза мелькали с окон то на стол, то на водку, то вовсе к пустой сцене. Остановил свой взор на Яше, а после, побледнел. Сидящий напротив замечал как принялся канителить Гриша, но с недоверием выжидал объяснений. Верно заметить, что и его Яков стал подозревать в предательстве и нотки эти передались стыдящемуся, чего хотел бы избежать. Старался перестать мешкать. — Прошу извинить, — старался он строить речь более внятную, как привычно ему, но эмоции брали верх. Прищурившись, наклонив голову чуть на бок, Яков внимал каждое слово. — Никто из нас не являлся в комнату Казимира Ивановича по негласному правилу, так? От туда же мы и не продавали ничего, так? Черт меня дернул все-таки из нее тоже раздобыть кой-какие вещи по мелочи, адли я пошел туда, считая, что тряпицы да драгоценности подороже будут, — и тоже самое, верно, делал черт, когда Гриша наливал следующую рюмку. — Об этом умолчал, — хотя понять к чему тянет, собеседнику не удавалось, но то лишь подогревало интерес. — И вот, в конце концов, несколько озолотился от двух походов туда — не мудрено, ближе к сердцу складывал покойничек любимое. Первая заходка была около десятины назад, тогда то обнаружил, что Марта не горничная вовсе, среди множества бумажонок нашел пару нужных. Умолчал, считая — право ее себя как называть. Ясен красен, не одна паспортная книжка хранилась в тумбе... Гриша замолчал на моменте, когда стоило бы говорить без умолку. Что мудреного, Яша принялся допрашивать. И так и сяк из кожи лез, но знакомец его слов связать не мог, а днесь делать этого не стоило. В сей краткой речи оставалось не ясным одно — чего ж стыдился то оратор? Того, что в одиночку обчищал покои, иль может, дале есть курьезнее история? Докукой, мнилось Григорию, товарищ занимается, ведь выудить из себя ничего не мог. В коем-то веке осенило, и полез он в барсетку свою. Доставал листочки он излишне неторопливо, будто специально оттягивая время, а покуда они оказались в руках, вручать тоже не решался. Без того не в лучшем состоянии, превращались в неопрятные газетенки, будто подобранные с окраин города. Был бы Яков порешительней — уже отобрал их. Это были письма, завернутые во множество конвертов, то бишь то, чего он вовсе не ожидал увидеть. — Для начала выслушай мои доводы, — и хотя ему не терпелось узнать что же внутри, кто отправитель, а кто адресат — кивнул. — Развилки две, полагаю, — тяжело набрал воздух. — Аль Казимир Иванович оставил Марту без наследства а она пошла окольными путями, али грамоты — не ее... — чувствовал Яша каждую нервную клетку. — Всяко гнать ее в шею. Гриша, обрывая свой монолог, бросил находки на стол, прикрыв уста рукой, отвернулся. Несколько не готовый к такому повороту событий знакомец, не принялся кидаться к ним, ведь внутри оказаться может что угодно. Чудилось ему, предположения Иды на сей счет еще имеют место. — Но от чего же сам Казимир Иванович ее так не представлял? — и задался назревшим вопросом. — Могу предположить, что называл доней он при личных встречал, ну, или, рядом с близкими. Ее мать — не твоя, и не жена Казимира Ивановича, — от теорий у Яши уже голова кругом шла, но предположение Иды так же занимали первое место. — С собой, правда, паспорта нет. Вероятно, действовать могли сообща. Но я склонен думать, что начальничек скрывал очередную дочь, представляя другим горничной, а дальше меж ними что-то там произошло, и Марта не получила, али, не успела, получить наследство... Искала другие пути для решения, посему... — вновь театрально обвел рукой воздух, стараясь, тем самым, жестами что-то объяснить. — Хряпни-ка еще, а потом читай. Услышанное было еще более скомканным, чем письма на столе. Хотя Яша несколько погрузился в хмельное состояние, как раз под шафе и был, но не на столько, чтобы теряться в ситуации. Опьянение только на подходе. Ему не хотелось за раз губить себя, но раз уж Гриша советует, верно, стоит послушаться. Уже сбился со счета рюмок, хотя после вина их было не столь много. И как другие только пьют «бронепоезд»? Выполнив некий указ, потянулся к заветным телеграммам — получать новые знания. Чего ж там может быть — не представлял. Тем не менее, некая легкость, кою смогла посадить сестра, все оставалась на месте. Хотя Гриша же прекрасно понимал, как сильно обожжется вскоре Яков, и верно от того, был на взводе, не предпринимал каких либо действий. Не мог. Никак не мог, ведь вовсе не сердечным являлся. Хотелось ему ежели не бежать, то отвернуться точно — это то и сделал. Довлеет, видеть реакцию Яши, страшился знатно. Бесспорно, мог сам объясниться, но сил на то в себе не нашел, слишком уж велика и неприятна тайна, должная стать явью. Под красной печатью размашистым почерком был выведен отправитель — Антип Козлов, получателем являлась Марта. Завидев любимое имя, Яша несколько разволновался, но никак не мог понять для чего читать чужие письма? Это не только плохой тон, да и закончится может пагубно, ежели девушка заметит пропажу вещей. Впрочем, с кем еще она общается мало должно волновать их, думалось ему. Аккуратно, оробелыми пальцами извлек лист, развернул, стараясь ничего не помять, или, не дай б-г, порвать. «Свет очей моих, Наконец добрался до пера! Егда мы виделись с тобой последний раз — запомнил день тот, сейчас сижу и вспоминаю. Все так же занимаюсь анархическими учениями и обучениями, но ты никак из головы не пропадаешь. Абие как я уехал, наш вечер вечно пред глазами. И вся любовь твоя, другой — незаменима! Как весело проводили вместе время на хуторе, представляя нашу будущую жизнь.» Сказать, что реакция Яши была странной — ничего не сказать. Усмехнулся, не дочитывая до конца. Гриша, опешив, подумал, что она была вызвана нервным взрывом, или чем-то вроде того, да нет. Он и правда смеялся. Причиной тому вовсе не водка — дата отправления на конверте была достаточно давней, три недели тому назад, а значится, если это все, на чем приятель строил свои доводы — о них можно позабыть! Полная чушь. Марта имела и до него личную жизнь, но что ж в этом плохого? Покачав головой, умиротворенно вздохнул, возвращаясь к вселенскому состоянию. Гриша же параноик, вспоминалось ему, так чего тогда волновался читать письма? Нельзя с подобными людьми такие вещи забывать! Успокаивая себя, решил несколько потешиться чужими воздыханиями в сторону невесты. Теперь ж она — его, а другие могут дальше грезить, тут то самомнение и возвышалось. Хотя Гриша не знал какую рукопись из множества принесенных знакомец читал, но сильнейшим образом поражался, как тот еще не плачет. Так же осторожно, Яша поместил листок на свое законное место, принимаясь читать другие. Конечно, было стыдно пред Мартой, но желание узнать о ней хотя бы так чуть больше, превозмогало его обыденный нрав. «Я рад, что мы на свидании сошлись во взглядах на мир. Такого не встречалось мне средь юных дам! Анархистское повстанчество... Не думал, что милая леди таким станет увлекаться. Тем паче, что нас многое сближает. Мы отрицаем существующий порядок, но зато принимаем друг друга как родных!» Ниже было еще пару слов о политике, от того желалось Якову смять, да выбросить подальше письмецо, но так же бережно поместил в конверт. Львиная часть его была переполнена смятением после прочтения, несколько отвлекся от печалей, но недопонимание имело место быть. Более чем. — И что? Анархистское повстанчество, и что? — спросил Яша, указывая на дату. — И то, что она анархистка! Разбойница! — Гриша прекрасно понял, что придется разжёвывать текста, хотя так страстно мечтал этого не делать. — И что? — Она одна из участников движения сопротивления власти большевиков. — И что? — Что ты заладил? Подзабыл, чем мы занимались на днях? — очень издалека напоминал, ведь громко, как мы помним, о таком говорить не стоит. — С нами шла, но шла и против. Для чего же? А вот для того, какие доводы привел ранее! Все они такие — грубияны! Собеседник отмахнулся, стараясь найти в кипе бумаг что повеселее, чем эти бредни. — Это ж предательство, Яшка! Помимо умолчания о собственном я, еще и это. — Ты сам подзабыл, — улыбка все оставалась на лице. — Ей просто любопытно поучаствовать в твоей деятельности! — поняв, что вразумить товарища не получится, Гриша умерил свой пыл, выжидая пока он сам все поймет. Если поймет, конечно, а то зачастил с оправданиями. Следующая телеграмма в его руках оказалась датирована несколько ранее предыдущих, но настрой Якова несколько не сменился — так же считал себя победителем, читая строки проигравшего. Мозг туманило, еще каплю, и разбирать шрифт станется сложно. Тем не менее, почти с хохотом, продолжал вникать в краткие отрывки. «Мне горько читать о гибели глубокоуважаемого Казимира Ивановича! Ты славная девушка, а главное — сильная! Твое решение подхватиться за парней верное, да вызывает у меня чувство соперничества. От чего ж с тобой они под боком, а не я? Льстит, Мартушка, что в минуты отчаяния ты пишешь, принося мне неимоверные страдания от беспомощности. В один из дней мы вновь воссоединимся. А пока вертись как можешь. Очень жаль — для тебя пути назад нет, но мнится, стоило бы обратиться все же к маменьке. С чужими жить опасно столь хрупкой леди!» Улыбка не исчезла, но Яша несколько призадумался, отстраняясь от письма, в поисках продолжения истории о двойной жизни. Постепенно вникал в суть. Гришины потуги и вправду были напрасны, даже подвыпивший, сам в силах разобраться. Далее следовало что поинтереснее — лист без конверта, автором коего являлась сама Марта. Видать, еще не успела отправить или, может передумала. Тогда уже и запылало сердце страстью, а разум несколько трезвел. Морально подготовил себя, но не дергался читать, стеснялся, вдруг его упомянула? Гриша приоткрыл рот, беззвучно издавая ошарашенное «у-у». Он принялся на нервах кусать собственные пальцы, будто сам виноват во всем, хотя, вестимо, это было не так. За столом настала злополучная тишина, холодная, словно самый морозный зимний день. Никак не верил Яков, что хранила его невеста письма вовсе не на память. «Дроля, мой любимый! Привет из дождливого Питера! Мои дела налаживаются, живем не впроголодь. Крамолой парни на днях занимались, а я и извлекла из сего свои прекрасные доводы. Не знаю уж, что там меж ними произошло, но товарищ Яков вернулся совсем сизый! Потешно это было, видел б ты! Пол вечера еще на свинье катался, красочно скажу. Пришлось немного поюлить, да пококетничать — в скором времени верну себе то, что принадлежит по праву! Будь уверен, заживем как и мечтали. Терзают сомнения по поводу лжи моей, но обговорить это желаю с тобой лично. Приезжий наш не только единочатый, но и просто совестливый, сердечный человек, от того грызет стыд. Елоза, оказалось, тот еще, наверно, посему достанется за это? Иль я себя оправдываю? Впрочем, каждый должен получить то, что заслужил. А чем я была плоха? Грешить я на себя запрещаю! Я ведь обещала, что отдам себя я только тебе, посему оно — почти гражданский долг. Когда приходится вырывать, уводить со двора, что отныне не мое — без того тошно, а тут еще ты волнуешься о верности моей. Стыдиться б надо мыслей таковых! Мне очень горько, получить и я себе жилье не успела, да к крайним мерам не примкну. Женская хитрость — вот мой помощник. С покорными и ребячливыми работать просто, но очень неудобно. » Тогда уж Яша позабыл о смехе, тогда уж начало доходить чем в сути укутаны сомненья, и кем является его «жена». И как же долг отныне выполнить? И что за суматоха с завещаньем? Он осознал, Марта — самая, что ни на есть, корыстная девчушка. Но чувства и печали ее — тоже разделял. Ведь если б дом его родной вот так же не знакомцы увели, то как бы чувствовал себя? Верней всего — совсем не так. Но соль не в этом. Все дело, тайны сие хранятся где-то там — внутри. Значит, не было любви, и дружба — тоже вымысел. Сама ж она, видать, наивною была, коль решила, что в покои Казимира Ивановича никто так и не явится. Держать там подобное — совсем глупо. Какие подводные камни еще хранились в душеньке невесты — не известно, явствует одно — обман. Пусть не была Марта единственной на весь Петроград, да Якову думалось — судьба! Бывает так, что бьет она об землю, но доверчивость с максимализмом били лишь ключом. И сотни тысяч грез, все несравнимы были с ней, как с самым чудным мгновеньем. Читал сей текст раз за разом, секунды превращались в камни, буквально тянущие, летящие с небес. Руки тряслись, а лист оставить все не мог, искал он то зацепку, то какие-то второстепенные слова. Но все чеканно ясно. Теперь слова Иды растворились в океане остальных пустых надежд. Одержимость обязалась в миг разрушиться, но лишь сердце рвалось на части. Что-то жгло внутри живота — сгорало последнее доверие. Непонимание удерживало от истерик да слез с криками, вовсе не воспитание и атмосфера рядом. Казалось уже Яше, что один он за столом, а рядом никого — все поглотила тьма. Ныряя в себя, терялся в прострации. Невысокий каблук отстукивал неприятный ритм. Мир будто увеличился в разы, оставляя его на тех же низах, чего остальные вовсе не замечали. Бесспорно, Гриша нервничал, и помогал так, как мог — несуразные слова с водкой и папироской. Набирая едкий дым, хотел оставить его внутри, дабы никогда боле не чувствовать свежий воздух, вместе с тем, отказываясь от любых разговоров. Под громкие аплодисменты на сцену вышел артист. Уже подвыпившая аудитория принялась свистеть, вскрикивая его имя, покуда Яков сдерживался чтоб не пасть на стол. Заревела скрипка, звучал минор. Вступил тяжелый оперный бас, поскольку тема неразделенной любви не нова, а очень популярна и желанная средь народа — о том и пел важный исполнитель. А то было, что не удивительно, как ни к стати. Под печальную композицию вспоминались все разговоры, и дни пережитые с возлюбленной, буквально мелькали пред глазами. Хоть ничего такого она не делала, да любым случайным прикосновением сердце лаской осыпало. Неужто не было в ней и доли добра к нему? И правда, чтоль, все сам себе надумал? А грезы сами ведь приходят, дурманят так, что лучше ноги уносить. Думалось Яше, в чем-то сестра и была права — не пара слону пташка. Как зря считал, что барыня полюбит простака! Уж слишком верил сам в себя, а стоило лишь делать то что прежде повелели. Совсем задумавшись, вовсе потеряв рассудок, не замечал, как слезы уж катились по щекам. А обещал ж себе такого боле не позволять! Вы, как читатель, вероятно, сбились с счета сколько мокроту разводил, но тот раз был самым странным, сильнейше неприятным. Все слова Гриши как в тумане, что за эмоции пытается выразить — совсем не разобрать. Домой не прийти, а что теперь сидеть с бумагами? Совсем нежданно, негаданно, Яков смял письмо. Спохватившись, приятель убрал подальше колкие предметы, не зная чего дале ожидать, глядел в окаменелые глаза напротив. — Гнать, — чего-то произнес себе под нос. В другой бы ситуации Гриша мог съязвить, но тут лишь обреченно переспросил. Медленно все происходило, буквально кадрами все видел заявивший. Алкоголь глаголил вместо Яши, а сам он, того не замечая, ежесекундно бросался в жар. Не знал уж, чего хотел на деле — жалости к себе, ухода к новой жизни, ссоры с невестой или просто «уснуть и умереть», опять же. Вразумить товарища Григорий никак не мог, ответы были слишком отрывистыми и не внятными. — Марту, — полузакрытыми глазами, крепче сжимая лист, продолжал Яков. Наверняка, хотел с размаху ударить кулаком по столу, заставив спирт встряхнуться, но даже под хмелем на то не был силен. — Я считаю, — почти по слогам молвил. Стараясь уловить нить разговора, Гриша успокаивал себя вертев в руках ножи с вилкой, перекладывал, убирал, и снова поднимал. Нервы на взводе, а трезво расценивать ситуацию невозможно. Прежде, как мы помним, все на себя брал, а ноне как мышь забился, выжидая любого исхода событий. — Хвост, — из рюмки, в кою Яша лил, потекла водка через край, но то уже было не важно. Фразу закончить самостоятельно не смог. — Какой хвост? За чем? — и тем не менее, со стороны разбираться в этой галиматье было достаточно по-дружески. — То бишь, — икнул. — За кем? — вновь всплывала паранойя. Помотав головой, Яков приподнял указательный палец, стараясь поправить товарища. Мысли слишком часто утекали, словно дыру проел спирт не только в сердце, но и в черепе. Верно Марта отметила, со стороны их общение уже выглядело потешно. Он поднял глаза ввысь, к потолку, будто ища ответа там. — Нет, — прояснилось сознание. — В хвост и в гриву гнать. Неожиданность высказывания заставила Гришу проморгаться, заливая потрясение сие водкой. Пил он уже через силу, лезла она обратно в тот же миг, как попадала внутрь, но держался — разговор серьезный. Неужто правда способен на дерзость? — Марту выгнать изъявил желание? То верно, правильно мыслишь! Рыбы в реке полно, а ты поймал своего первого карася. — старался раззадорить, но при этом же понять знакомца. — И пусть идет-бредет куда попало! Откуда письма все пришли — теперь пусть там жи-ивет, — плескалось мерзкое в стопке. Горло вновь ощутило нечто неприятное, такое ненавистное организмом, но любимое душой. — А я, вишь... — и снова тонкая нить утеряна. — Доправит еще за все свои долги она. Я б сделал так! Пусть на работу идет, да за проживание платит. Ишь как хорошо устроилась — и ничего не делает, а ты ей все подаешь! При этом — жизнь личную на стороне строит! — Яков смотрел совсем неодобрительно, и Гриша решил расположить его к себе иначе. — Ну, то бишь, прав ты! Лучше по добру по здорову уходит — глаза не мозолит.        А Яков то, под действием хмельным, уже переменился. Все так же слышался неугомонный говор. — Отонуду, люблю ее, — тогда впервой сказал это без всяких извиваний. — Уйдет, я потеряю, а там ищи-свищи! — поняв, что лишнее молотит, замолчал, бросая на паркет потрепанный листок. Хотя выслушивать, как он мотает сопли на кулак, Грише не хотелось, продолжал это делать. Еще пару рюмок, и язык Яши развязался через чур, почти поэмы сочинял на ходу. Видать, слишком уж слепа любовь. Настроения нисколько не менялись, будто в болоте барахтались который час, чего нельзя сказать о других посетителях. Люди то плясали, то бранились, то продолжали прожигать жизнь. Большинству было крайне весело, но те, на коих алкоголь влиял пагубно, вызывая слезы — тоже соседствовали. Как все они далеки от тучного столика. — Симпатия то, первая твоя? — осознав, что ежели не возьмет ситуацию в свои руки — закончится история пагубно, Гриша принялся производить манипуляции. Он прекрасно знал, что действуют они на приятеля молниеносно, но никогда, в отличие от Марты, не пользовался фактом этим с корыстными помыслами. — И что? — как в первый раз вернулся к фразе. Отвлекся от страданий — уже хорошо! — А то, что яркая она, — хотел добавить «неповторима», но сдержался, ведь одно словцо могло б все усугубить. — но угасает круто, — для кого-то это было не правдой, скажем, для большинства, но оратор знал как достичь желаемого, хотя и заплетался язык. — Так вот, клоню к тому, что Марта, — выдержал паузу, ведь некоторые во хмеле бывают агрессивными, и хотя Яша таковым не являлся, кто знает чего в подобном состоянии готов учинить. — Ежели не твоя, то другая, стало быть, твоя! Давай я приведу пример? Он, смутит тебя, того и жди, но обещай не рыдать в три ручья? — без того красным глазам собеседника хуже уж не станет, кивнул в свойской манере. Казалось, ему вовсе все равно. — Положим, Казимир Иванович не раз влюблялся — но смог же то осилить? Ну ты чем хуже? — И ни один его роман счастливым не был! — почти выуживал кажинную букву. — Твоя правда. Не в этом ключе мои доводы, да пусть будет. Ну а, положим, мать твоя? Ведь до печально известного тоже любовь была как таковая. — Лулзишь! — иронизировал, но вовсе слез от сего не лил. Гриша удрученно погудел, сей пример действительно не месту, Яша же зато, сделал свои выводы. — А вот, прав ты — уж лучше навсегда забыть об этом чувстве. Пусть уходит виденьем! Пусть позабудутся ласки! И вовсе не к отказу от чувств клонил Гриша, но замысел несколько сработал, осталось только удержать его на плаву. Слишком ветренный настрой Якова к Марте, чересчур. Уж не ясно, виной тому алкоголь, или он сам запутался. Вроде отпустить хотелось, а вроде и не мог отрывать свое сердце. Подстрекательство приятеля было как нельзя к месту, ведь тот к девушке чувств не испытывал, трезво смотрел на нее, да на воздыхателя ее — нет. И даже в столь, казалось бы, пустом и недоверчивом человеке, проявилось чувство сострадания к другу, старался он закруглить все углы. Ежели не сделать этого — до жальника недалеко. И прежде жеманство знакомки не нравилось, а ныне — более чем раздражало. Не сложно догадаться, что Яша был гораздо ближе, и, если б слушал ранее он его, все сложилось иначе. Нельзя полагать что лучше, как думалось Григорию самому, но иначе — точно. Таким образом, подхватив наживу, Гриша принялся развивать то, до чего сам домыслил товарищ. Ну, пусть, мнилось ему, Яков займет таковую позицию — пройдет время, оклемается да переменится. Молод еще, чтоб такое излагать и делать окончательные выводы, а от лукавой избавиться стоит. И прав, пусть уходит с глаз долой, из сердца вон — хуже иначе будет. Злоумышленницу лучше рядом не держать, даже если в доверие еще раз втрётся. Отныне Марта чужая навсегда, пришел момент сказать ей «до свидания!». Тосковать вечно о прошлом нельзя, ведь тогда не наступит будущее. Впрочем, пьяный, кой и без того легок на подъем, как глина в нужных руках. Настроить против сожительницы, пока не передумал, вот основная цель. И принялся тогда он обрабатывать Яшу, словно самую любимую клумбу в саду. Весь этот жир уже припек. А тот, в прочем, и не сопротивлялся, не осознавал что происходит. Благо Гриша даже выпивший мог учудить такое. Вот оно что — опыт! Пора б вернуться в родное ныне жило. Только как туда доковылять? Ежели Гриша хоть с трудом, но связывал слова, строил какие-то доводы, то Яков терялся в прострации, время от времени забываясь, опять же путаясь в построении конструктивного диалога. Одно лишь сталось ему ясно, любовь — плохо. Чего нового о ней знать не желал, да и воротиться домой, в отличии от приятеля — тоже. Лечь бы на столе, да под шум с гамом помереть. Считал, возврата нет не только к возлюбленной, в дом, но и к легкомысленной жизни. Настроение такое, кой бывает у людей, когда кто-то умирает — белый траур. Но тем не менее, холодное сердце все неумолимо бьется. Подливая, оба ждали заключения пира, да что будет после — не знали. Григорий, верно, хотел вернуть Яшу в дом, там же раз и на всегда покончить с Мартой.        Под печальные мотивы, слезы сохли, глаза болели — сил рюмить нет. Боле половины водки вытянуто, с закусками давно покончено. Яков не терял настроя, готов был, как в последний бой, рваться к алкоголю, но организм его показывал обратную реакцию. Отказов не принимал. И, повинуясь телу, прилег на стол. Гриша, хотя и сам был хорош, как обычно, в прочем, взял ситуацию в свои руки — теперь, надо полагать, только ему она принадлежала. Только вот, каковым б не являлся, спирт доводил не только до трясучки — ноги еле держались, а стыд вовсе потерял. Что-то пробурчав, объяснив что-то собутыльнику, поднялся. Оставшийся за столом этого уже не замечал, почти спал, пытаясь отвлечься композициями. Не гонят в шею — да хорошо. Сколько провел так, сливая душу со скрипкой, в объятиях сна — известно. Минута, иль двадцать, пролетели как секундное мгновенье, но не позволили выбраться из хмельного бреда. Уютно, комфортно, никто не мешает — спешить, впрочем, некуда тоже. Вот так и спиваются порядочные люди! Вот так и случаются все ненастья. Которую песню уж исполнял величавый голос — неясно, но то, что вскоре посетители разбредутся по домам — очевидно. Гриша, а с ним на пару, другие мутные фигуры, принялись будить спящего. Он, с большим трудом, поднялся, проверил ошейник в кармане, да пошел к выходу. Шатало знатно. В глазах все так же противоестественно — существует одна секунда, за ней — тьма, а после — опять свет. Как будто одна фотокарточка сменяется другой, словно листает альбом слишком дерзко. Кто-то грубо держал под руку, иной голос назойливо бормотал на ухо. Никакого боле удовольствия. Водка, ровно как и письма, забыты на столе. Обо всем этом, как о выходе, позднее не вспомнит. На улице тьма, мешает глядеть и разобрать хоть что-то. Спустя всего пару шагов, как казалось Яше, сел на теплое. Далее — ветер в лицо, приятный запах вечернего города. Слышалось цоканье копыт, чужие разговоры и отдаленное ржание лошадей. Непроизвольно, поставив тем в врасплох остальных, он вскрикнул: «Ямщик, гони-ка лошадей, не жалей!». Тут же уже теплая рука, постучала по бедру, шепотом просил Гриша успокоиться. Кто-то сделал замечание, но не в силах вопящий уж был отвечать. Состояние из табака возвращалось на законное место. Столь сумасбродная ситуация, вероятно, нуждается в объяснении. Заимев мужество, Григорий поспрашивал у рядом сидящих, могут ли они подвести. Как мы видим, это увенчалось успехом. Поразительно, как это получилось, конечно. В голове все тот же план. По приезде Яков несколько протрезвел, то бишь, переходил вновь к последней фазе хорошо изученного порочного круга. Спать хотелось немыслимо, но приятель все пытался вразумить. Стоя в черном, словно смоль, коридоре, чувствовал как трясут за плечи, а желудок выворачивается наизнанку — ничего приятного. Свою задачу — попрощаться с Мартой, желалось перенести на потом, о том же бубнил себе под нос, спускаясь по холодной стене, но знакомец понимал, что так просто с этой идеей не расстанется. Гнать ее ночью — затея не лучшая, но и не стоит забывать, что оба находились в пьяном бреду. На всех алкоголь действует по-разному. Пока проходили разбирательства, девушка мирно спала в комнате, вовсе не представляя как вскоре окажется на улице. Возможно, все же, предполагала, но, вестимо, не думала что произойдет это так быстро. Тянув за руки, Гриша не единожды пытался наставить на ум выпившего, но получалось то с трудом. С излишним трудом. Для того, чтобы Яша смог только на ноги встать, потратил боле пяти минут, а это, имея внутри алкоголь, кой превратить человека может во что угодно, чудилось гораздо более длительным процессом. С огромнейшей неприязнью к всему вокруг, оба направились к покоям — выискивать девушку, ведь они (а скорее Гриша!) считали, что провести диалог стоит сейчас, и не минутой позднее! Спешить, в прочем, было не куда, но страшился, что Марта окажется гораздо более хитрой, нежели такой, о каковой они узнали из писем. Тревожность подстрекателя, в прочем, была уместна, но с огромным перевесом — считал если сразу не рубить с плеча, может, еще и квартирку то подождёт, разумев что скоро выставят. Очевидно, она не была на такое способна, да в прочем, с паранойей его и не такие мысли всплывали. Завидев давно сопящую Марту, злость переполняла юношу, покуда Яков не успевал разобраться в ситуации, забывал, в том числе, где находится. Хотелось ему прилечь, уже не важно рядом с кем. Шум шатающихся тел, с неготовой к представлению речью, заставил девушку разуть очи. Она была несколько недовольна резким пробуждением, слова разобрать не могла, еще кой-какое время находясь в объятиях сна. Стянув брови, глядела на шатающиеся фигуры. Ох, смешно ей, верно, два дня подряд видеть такое! Но в сторону потехи. — Твое последнее оправдание, стерва! — вскрикивал совсем нелестные слова Гриша. Трезвому Якову это бы явно не понравилось, но он молчал, переваривая сказанное излишне длительно. Марта не удивилась, но отстоять себя посчитала долгом чести: — Чего ж я должна оправдываться пред тобой то? — грозно, но сонно, отвечала. Раздраженно усмехнувшись, Григорий пожал плечами. Под руку все так же держал еле стоящего товарища. Он все так же не разумел что происходит, не мог и слова связать. — Кому мозги запудрила, тому и оправдывайся, — неугомонно продолжал резаться словами. — Давай, скажи ж свои прощальные слова, Яша! И сердце тогда забилось Марты в разы, она глядела, выжидая того, за что сможет зацепиться, придумывала оправдания, но все четно. Пустые потуги. Теряясь, Якову не осталось ничего, кроме как подчиниться, но все ж не ведал что творит. — Прощайте, Марта Казимировна! — хотелось ему бить челом об землю и целовать руки, но готов не был, да и не стоило оно того. — Уходите скорее к Антипу! Прощайте навсегда! Разводив руками, теперь уж и слова девушка связать не могла. Вероятно, говорить не хотела, ведь бесполезно судачить что либо пьяным. Держать товарища Грише было все сложнее, а после сказанного, еще и бесполезно. Он дал возможность Яше лечь и продолжил грубить девушке. Та, по началу, слушала то, перебивала, стараясь отстоять себя, свои действия, и, опять же, честь. Она не думала насколько дискутирующий решителен в своих доводах, не представляла каков его план. Стойко и мужественно спорили, но долго слушать о частной собственности Григорий не стал, вскоре мало разборчивые для Якова крики утихли. Наступила полнейшая тишина.