Апология

Пробуждение было резким и жестким. Голова еще не болела, но первые мысли у Яши, что странно, вопросы о том, где же находится. Вестимо, в слух их не произнес, спустя несколько мгновений ответил сам себе, да принялся оглядывать окружающее. Чувствовал себя отравленным — не менее. Рядом лежал Гриша, вокруг полная разруха, похлеще вчерашнего утра, неприятно пахло алкоголем, словно кожа тела пропитана ядами. Чувствовал себя липким и мерзким. Встал и еще один вопросец — как до дома добрался, при каких обстоятельствах лег спать? Яков совсем позабыл, и последнее всплывающее в воспоминаниях — письма, да печальный певец. Постарался разведать то у приятеля, но тот, как труп, не реагировал. Печально. Значится, с Мартой нужно обсудить. Очень и очень нехорошо получилось. Безденежье и разгул порядком надоели, пора б закончить, но для начала освоиться. Забываться стал свежий мир, трезвый взгляд на вещи. Предчувствие, что будет плохое, неумолимо терзало сердце, но стоит очнуться скорее. Так! Встав, и спешно, как мог, вышел из комнаты, не знал еще — все решено. Крючки без одежды заставили его насторожиться. Комната пуста, поварская — так же. Тревожность и твердое одиночество переполняли мысли. Не обращая внимания на вновь раскалывающуюся голову, метнулся к балкону — никого. Запинаясь, скользив по полу, направился туда, куда прежде один из приятелей не являлся — покои Казимира Ивановича. Не без смятения, но с надеждой, отворил двери. Снова никого. Хотелось рвать на себе волосы и кричать, смутные отрезки воспоминаний всплывали в голове. Все что можно было сделать — уже сделано. Все итоги пред глазами, да остолбенев, Яков застыл в проходе. Неужели это конец? Первое предположение было верным — погнали во хмелю, но верить в то не хотел. Хотелось верить, что это не так, но бытие сурово. Воздух будто густел. Дышать становилось сложнее. Накрывало куполом отчаяния и безысходности. За один день потерять сразу двух близких сердцу — это ж надо постараться! Но так случается, а нос опускать не стоит. Чудилось ему, потерял самую прекрасную во всей империи, на всем континенте. Холод в квартире и пустошь внутри. Чувства как бурей обрушились на сознание, но каковы они — не мог разобрать. Хотелось шататься от стены к стене, выискивать девушку, да толку то? Возвращаясь к покоям, рухнул на кровать. Будто тишина стала слышна неприятным гулом в ушах. Это безумно нагнетало. Думать о чем, переживать — сил боле нет. Не мог Яков строить планы по возвращению Марты, не ждал пока мать объявится, пустое пространство в душе. Она уж даже не болит, а только неприятно ноет. Лучше не знал б о ней ничего, лучше б предала да погубила, но побыли дольше вместе — вероятно, подумал, кабы курай в мыслях не пророс. Одначе, самое приятное — никогда не встречать, никогда не любить! Но поздно, жить стоит дальше. Нисколько не кончается на одной мир, боле того, когда в руках то, из чего можно строить будущее. Но не видел Яша его, и видеть, в прочем, не хотел. Простодушие это вело его совсем не к свету, но никак того понять не мог. И вроде делал все по совести, да бьет она сильнейшим образом, как будто кармы нет. Наверное, ничего уже весомого в мире нет. Чего еще желать мог простой человек, кой все обыденное потерял? Исход на деле, лучшим был, надо полагать, ведь все закончится могло похуже. Небо будто обрушилось — по-другому он не видел. И сотни тысяч радостей не могли сравниться с единым страданием. Правда казалась излишней, но не так, как бытие. Безвыходность — вот что страшно. Аппетит, ровно как и желание вдыхать воздух, пропало. Весь день, при возможности, Яша б пролежал на кровати, разглядывая порядком пошарпанные потолки. Ни горестей, не радостей — зачем вообще их искать, странствуя по миру? Думалось, что странно, и правда, ни о чем. В состояние сие попасть, как вы понимаете, вероятно, достаточно сложно, а нарочно — вовсе невозможно. И вроде не спокойно, а вроде все равно уже на все: где Марта, когда ж одумается мать... Злочинства от других уже сердцу не принять. Не хватало словесной пощёчины. Гниющее мясо, вши — вот так видел грядущее. Вздох рядом. Яков так же, почти не моргая, игнорирует. В мысли его ежели что и всплывало, то только жальник. Все кубарем катится с крутой горы. — Какой журливый был вчера, — бормотал полусонный Гриша. — Да молодец! Покончено уж с этой... — не хотелось вновь окунаться в бездну оскорблений. — Молодец? — как водой холодной окатило. Сталось вновь стыдно за себя, хотя и мало разумел к чему похвала, не уместна она. — Помог мне дать у ворот поворот, вот и получилось у нас избавиться от дармоедки. — вдругорь совсем не подбирал слов, ворочаясь, но несколько счастливо, лепетал. Был бы в другом настрое, вероятно, подорвался, но даже на удивление эмоций не хватало. Как, тем более, забедствовать? — И где же она? — монотонно спрашивал, но волнение на сей счет было, хоть и не большое. — Я почем знаю? — таков ответ вполне устроил. Они молчали. Хоть при виде Марты сердце Яши вновь затрепетало бы, да терпкий вкус предательства все ощущался на языке. И прав он был, пусть того не помнил, но стыдно всяко было. Растерянность — то слово, коим можно описать его состояние. Сложно уж отделить пьяные выходки, прошлое, от ныне существующего. На улице городской шум, жизнь бурно проходит у граждан, покуда абсолютно разбитые приятели стараются прийти в себя. В прочем, состояние Гриши многим отличалось от Якова, сожалений о вычеркивании девушки не испытывал, но соболезновал знакомцу. Минувшие дни, как гроза, после которой приходит солнце, для него, ведь казалось, совершил героический поступок. Он сравнивал Марту с мегерой, хотя она так же оставалась хрупкой горничной, на кою так же свалились совершенно не благоприятные обстоятельства. Для чего вся эта возня за глазами? Почему не обсудила назревшие вопросы лично? Верно, боялась как раз реакции Григория, да к ней по итогу и пришла. Никто разуметь не мог для кого и зачем все это было нужно. Коим образом должна была, как в письмеце указано, вернуть по праву принадлежащее — не ясно. Быть может, взаправду зря не выслушали. По крайне мере, Яша точно не знал исхода диалога. Да что ж теперь рюмить? Нужно будет — телеграфирует, адрес то хорошо запомнила! Одначе, на то юноши уже не надеялись. — Больно? — Гриша желал устранить чувство, которое, как было ему очевидно, избытком поместилось в теле товарища. — На тебе лица нет. — Болеть, вестимо, нечему, — словно в трауре, вещал. — Расколото все в дребезги. Разорвана душа жестоко. — краткая пауза. — Да лучше б расстреляли меня. Покачав головой, недовольно вдыхая, вовсе не хотел второй день подряд брать на себя обязанности успокаивающего Григорий. Да что поделать? Дружба — значит и в горести, и в радости. — Есть что махнуть? — стеснение у Яши как рукой сняло, но сам он того не заметил. Лежа на спине, сложил руки замком, выжидая положительного ответа — другой не желал слышать. Поднимаясь, Гриша принялся поправлять рубашку, резкими движениями волосы, раздумывая ответ. Выглядел он достаточно бодро после вчерашнего, видать, сильный организм, здоровье как у быка. Правда, Яков на то внимания вовсе не обращал, не интересовало. Он не понимал для чего продолжать прикладываться — залить горе, забыться, отпраздновать новую жизнь или... Уже привычка? Зря вовсе пробовал это дьявольское создание. Самое недостойное действие, ведущие к самым пагубным последствиям. Себя же знать не хотелось — как это глупо! — Не хватило ль для тебя вчерашнего? — несколько чванно вопрошал приятель. Дернулся у Яши глаз от подобного. Как смеет такое говорить? Совсем не по товарищески, мнилось ему, поступает, зная в каком состоянии и чем может помочь. Ну не прогулкой ж по городу, да поход на оперу, чего ж ерзать? — Хватило бы — не спрашивал, — грубить теперь не стыдно от чего-то. Григорий, бесспорно понимал в чем причина подобных выходок, откуда мерзости в свою сторону, и от того, печально опустив тонкий нос, вздохнул. В глаза смотреть стыдно, а в целом, получилось бы то с трудом — собеседник не отрывается от потолка. — И сколь думствуешь пьянствовать? — и так же резко отвечал. — Покуда дыра в сердце не заполнится алкоголем. — Алкоголь сравним с водой, так кто же дыры ей латает? — А чем еще? — хотел съязвить, но шутки не придумал, слишком печалился для того. Оробев, Гриша покопался в своем подсознании. Хотелось помочь, да не знал как, но если не поторопится — приготовится отправить приятеля на покой путем его самоубийства. Размышлял как положить конец сему безобразию, никак додуматься не получалось каковым должен стать его светлый подвиг. Все понять не мог, как стать полезным. Идеи были, но пожалеть о них крайне боялся. Еще раз юноша разглядел Якова — все действительно плохо. Будто обворовали его, оставив только горечь. Правильно, что рассказал все ему, всяко лучше жить во лжи. Ничего, в прочем, смертельного не случилось — уж больно близко к сердцу Яша принимает. Не известно, все-таки, что у него в голове, но явствует одно — планов не строит. И если Гришу можно было сравнить, скорее, с запуганной птицей, то Якова до сей поры с доверчивым щенком. В миг погрузится в себя, а там и привет! Осмотрев уповающего, Григорий старался трезво оценить состояние. — Есть одно средство, — потер лоб. — Мне помогло однова, но знать не знаю поможет ли тебе. — Коньяк? — прозвучало как шутка, но тон Якова был достаточно меланхоличен. — Настрой для средства сего должен быть, — пропуская сказанное, продолжал. — Только тогда познаются красоты рассудка, мир иным почудится. Благо, я был готов. — Не томи, прошу. — Я говорю про кокаин. — Что же это? — Порошок, в аптеке раздобыть можно. — Отравить меня вздумал? — Ты бредишь. О нем речи, значится, быть не может! — Ну-с, и к чему тему завел? — Различие порошка от алкоголя состоит в том, что во хмелю ты ведешь себя так, как вел вчера — сонливость, иногда излишняя взбудораженность, даже нелепица. Нюхая, появляется веселье да удовольствие, от боли след исчезает. Если пред всем этим ждешь слез — и пробовать не стоит! Но общее меж ними есть — инда когда пропадает действие, беспощадно бросает в реальность. Колоссальные мучения, сам разумеешь. — Не жду ни слез, ни радостей, не удовольствий, — выпилил, но призадумался, сменив тон на привычный. — А правда поможет? — такой же оробелый, скромный, и вечно оконфуженный. Все осознал Гриша — зря о том начал говорить. Конечно, это лишь влюбленность да семейная ссора, как выглядит со стороны, а предложенное лишь временное увеселение. Бывает, и таким молодёжь забавится. Так и быть! Черт с ним — отойдет. Ляпнул не подумав, глупая идея. Вероятно, сам хотел найти себе занятие, стараясь затесать в то Яшу, и, верно подметить — проблемы приятеля считал несколько низменными, вовсе не трагичными. — Отчасти, — через очередной вздох, гудел. — Да это уже не шутки и не прибаутки! А сам то желаешь зажить иначе? Звучало то очень маняще, привлекательно, но совсем невообразимо. Говорят подобное агитаторы, коим от части Гриша, конечно, являлся, но тем не менее не был, а слышать о медикаментозных препаратах такое — совсем запредельное нечто. Якову же было все равно — главное не оставаться трезвым, забыться, потерять связь с миром, а лучше уж — покинуть его. Фальшивым отныне казалась реальность, вовсе не забытье, а единственная опора — все дурманящее мозг. Боле того, ежели что новое — почему не опробовать? Чего уж терять то? Его слабости к подобному привели, они же и могли загубить. Красоты и грации невесты, ровно как и любви — с утра нет. Ничего нет. Все завяло. Хотелось только быть счастливым — не важно каким способом. Девушке если ж насильно мил не будешь — хмель, к примеру, не откажет. Надо полагать, Гриша мало разумел в вопросах, кои сам поднимал. Где-то краем уха слышал о кокаине, но пробовал ли без обмана? Ноне не узнать, прошло уж сколько лет. Средство сие действительно прописывали как обезболивающее, да чтоб достать его нужен рецепт, откуда у здорового? Сложно представить, но водить друзей с таковыми — есть малый шанс. Григорий, мягко говоря, не был из той прослойки, в кой люди вечно жили праздной жизнью, потребляя все подряд, но все ж было чудное мгновенье без нищеты. Заимел, видать, он приятелей готовых тратиться на подобные развлечения, иль же резко поверил в себя, вспоминая байки о чудодейственном порошке. Недоверие к нему могло бы проявится, поскольку говорил непривычно, заикаясь, будто в своих же словах не был уверен. Но, тем не менее, и искренность читалась с уст парня, не желал тот губить приятеля, принимая участие в его жизни со всей возможной любовью. Опасности, видать, не ведал, а то и могло являться предположением, прежде не пробовал. Но, что гораздо более важно, не представлял какие титанические усилия стоит приложить ему, вовсе не похожему на недужного. На кокаин возможна аллергия, с ним же передозировка, вероятность комы, помимо того проблемы с сердцем, нарушение аппетита и серьезное истощение. Хотел ли нанести столь серьезный вред товарищу он? В том то и дело, что нет. Ну и вывод — сам недостаточно осведомлен, но понаслышке думал — вещь не дурная, если обращаться осторожно. — А как же? Желаю. — и отвечал честно, да лишь отдаленно, ведь ярого стремления к сему не имел, считая, мол, получится — хорошо, а на нет — и спора нет. — Посодействуешь — и я твой должник. Ей б-гу, чего хочешь проси. Просить Грише, в прочем, было нечего, и он лишь неучтиво покачал головой. Выполнить обещанное все-таки решил. Значит, местами в нем так же имелась слепая доверчивость. Трижды перебрав все в голове, закивал. Молчал. — Пойдемте в аптеку? — не желал травить душу ожиданиями Яков. — Нет, — отрезал собеседник. — В чем дело? — все без эмоций задавал действительно интригующие вопросы. Гриша прекрасно понимал, что знакомец ведет себя на износ, но искал все возможные выходы для искоренения этого. Помочь стоит обрести тепло и уют, избавиться от сердечных страданий, да как ж то сделать? — Ты глянь на себя — подбитый жизнью, — старался правильным словцом подвести к нужной мысли. — Я к тому, что рецепт сам достану, а ты — жди. Слишком измучен, в отличие от меня. Взбудоражило сие Яшу, но раздосадовало не менее. Повернулся на бок, стараясь понять в чем различие меж ним и приятелем. Разбираться в тонкостях получения желаемого не собирался, требовал лишь наконец избавиться от вида окружающего трезвым рассудком, ведь когда мысли, словно плохая телеграмма, смазываются — не существует обсессий. — Надолго одного оставишь? — взволновался. — Что ж ты! Я мигом, — спешно поднялся, но тут же схватился за голову. Одначе, это не помешало к стремлению, не отвлекало от приведения себя в порядок. — Одна нога тут, вторая там. Не очень доверял Яков словам его, оставаться не желалось, но бежать куда-то, действительно, сил нет. Провожал взглядом, не намереваясь даже подниматься, покуда Гриша спешно приходил в себя. Поразительно, какая должна быть печень! Со всей своей душевной искренностью, он ждал возвращения приятеля, и, должно быть, как можно более скоро. Конечно, предполагать сколько ему понадобится — не ясно. Час? Два? В прочем, уже и время смотреть не на чем — все продали. Остается только верить, что выполнит обещание, поспешит, да опосля получится развеяться. Мнилось Яше, вот где у всех скорбящих радость — в порошке, да в алкоголе. И не мудрено, что столько зависимых по миру бродят, ведь было б все так печально — никто не стал употреблять. Неужто все разбитые, потому туманят разум? Отнюдь нет, надо надеяться. Затерянный в себе, не заметил, как жалобно заныла дверь выхода. Опять же глушь и пустота. Боль, пронзающая все тело до пят, волновала куда меньше предыдущих дней как нечто уже привычное, будто утро иначе начаться не может. Холодные стены и пыльный воздух только сильнее сжимали голову, иного больше в жизни, ничего нет, быть не может. Все это надоело, и в целом, нового под небом нет. Излишне скудными были представления его о мире, а ноне сузились до самых нищих — деревни, города, богатые и бедные, да алкоголь. И даже там, в далеких странах, верно, так же, различие в одном — язык. Все, казалось ему, однообразны. Заводить роман новый, клин клином вышибать — никак не хочется. Вот так, смотреть как солнце всходит и заходит, под действием чего, на иное не способен. Досада сильнее всего проросла в душе Яши, забирая с собой остальное. Печалился, что даже не простился с любимыми по людски. Быть может, правы были односельчане — проклятье? Мнилось, вскоре одичает от подобных доводов. Жизненное дно — не более. Какого же цвета стала душа, ведь она, отныне, чернее смоли. Организм по свински требовал хоть какого-то замена опьянению — пары папиросок. Тяжко поднимаясь, вспоминал куда те запропастились. Бессчастное пальто. Разумеется, где ж еще? Скучно жить, не шляясь по кабакам, тем паче, без никотина. Пред глазами, передвигаясь на полусогнутых ногах, вечно мелькало что-то, будто долго глядел на солнце прежде. Странное чувство. И как такое понравится? Натянув на плечи одежку, направился к балкону, где, кажется, было положено начало когда-то славной жизни. По небу бежали белые тучки, в кармане он рыскал в поиске сигар. Прохладно, да не хуже чем в сердце. Мир вокруг будто так же ликует, не тоскует с ним, а жаль. В Петрограде теплеет, каштаны цветут, а видеть сего, чувствовать, Якову не хотелось. Только терпкий запах дыма. Обсудить сие не с кем, как скучно, тоскливо. Мечты пропали, иных не будет. Избавляясь от портсигара, убрал его в карман, да послышался приятный звон. Прощупав горлышко, резким движением вынул бутыль. Янтарная жидкость красиво переливалась на солнце — коньяк. Откуда? Стащил по пути домой? Не важно. Открывая его, вновь превращался из милейшего, в нелепейшее существо. Терпкий вкус скорее походил на родной бальзам, не горчит. Да, это действительно то, чему можно радоваться таким хмурым утром. Чувствовал себя беспомощным, но на каплю, в прямом смысле слова, более счастливым. Трезвым быть уже возмутительно. Напиться да забыться скорее, но от этого страдания лишь сильнее. Первые глотки и следующие за ними клубы дыма вскружили голову, стало легче. Нет, не то чтобы отпустила душевная тоска — раскалывание головы и мыслей на две части, прекратилось, будто тогда и наступила разумность. Ныне подобное называется «опохмел», на деле — нелепый порочный круг. Не ведал что творит, Грише бы его находка явно не понравилась, да решил он смолчать о ней, не задумываясь о последствиях мешанины алкоголя с препаратами. Будь что будет, жить стоит одним днем, мнилось Якову. А если правилу сему не придерживаться — то планы рано или поздно полетят, с провалом рухнут. Кончились, иссякли все мечты. Хотелось лишь чего-то домашнего, но что отныне дом? Спускаясь к холодному полу, не отрывая пят, глядел в светлое небо — полная противоположность настроению. Он размышлял что будет дале, как просочатся в сердце лучи солнца, да и получится ли строить на развалинах счастье. Людей столько много в мире, да кого теперь считать близким? Надо полагать, и Гриша вскоре обретет свое, такие долго одни не томятся. А коли Зафара отпустят внезапно, сбежит, что же, позабудется дружба? Вздор! Ахинея! Настоящая чепуха! Блестящее и серое лицо — превращается, чудится, в своего товарища. Оба ж в начале были совсем приличными, а нынче жизнь изрядно помотала. Соседи, этажами выше, иль ниже, мило беседовали — прекрасно слышалось с балкона. Обсуждали они чем украсить квартирку, неучтивых любезных, семейный разговор, не более — и то сильнее давило на душу. Надоело жить замкнуто — надоело и открыто. Хоть волком вой, хоть к ним иди — одиноко. Но, зато, есть терпкий алкоголь, а он, к слову, гораздо приятнее водки, пьется быстрее. Наверное, он болен. Совсем иначе в детстве представлялась городская жизнь. Печали о минувших сладких днях присущи каждому взрослому, но многие по истечению лет исполняют свои загаданные мечты, другие же печалятся о их невыполнении. Самостоятельно лишил себя возможности стать кем-то. Он уже не верил в то, что есть шанс когда-либо похорошеть, словно камень, под кой вода не течет. Только в отличие от знакомой всем пословицы, происходило то совсем не по своему желанию. Чудилось, исторически так заложено. Судьба, если вам так угодно. Когда у него появилось все, чтобы жить припеваючи — уже совсем того не хотелось. Как же стыдно пред Идой, раздумывал он, ведь та, верно, ждет, надеется да волнуется, пока брат прожигает свою жизнь. А мать? Ну, тоже ж не чужой человек, вдруг мчится скорей в Петроград? Ах, как же тогда все равно ему стало. Один лишь приятель, что вечно рядом — алкоголь. Мысли — далеко не эмоциональный срыв, а устоявшееся состояние. Вспоминалась собака, свои же маленькие ручки, детский голос сестры и беспечное детство. За что ж такое наказание — будущее? Ошейник вновь оказался в руке. Бывает такое, один раз в жизни близкого обрел, потерял, опосля, другого не нашел. Ида станет, верно, волшебной поэтессой, Гриша займется политикой, а Марта, с человеком сердца, обретет прекрасную семейную жизнь. К чему же должен затесаться Яша, к своим не малым годам не нашедший себя? Таланта нет ни к чему, в актеры — нет навыков, петь — желания, даже средь рабочих стал врагом. Удивительный человек, в плохом смысле слова. Надо полагать, если б не почти беспризорное детство, да смерть Фимы, подобное не свершилось. Не все сильны пережить такое. Не стоило все это страданий и мизинца его, да не ведал, правда не ведал, что творит. От пристрастий, видать, даже гипнозом не уйти. Неизлечим. Не только с близкими, но и с родной страной расходился в противоположные стороны. То, чем дышал народ — чуждо. Повезло ж, что к первой мировой недополз. Рука, от чего-то одна, с папиросой, тряслась, сердце билось сильнее, физическая боль исчезла. Наконец пропадает тоска. Действительно чудное средство, стоило заякшаться с тем встречным, все-таки бражник. Да ладно, ведь помнит где живет. Значительно быстро слабый организм подвергся влиянию спиртного, вскружив голову. Опять, уж кой раз — неясно, Яков сбился со счету. С ним же начал корить в том, что обещал себе быть рядом с Мартой, беречь от всех проблем, но, напившись, сам выгнал. Какое же зло совершил! И стыдно сталось так, как трезвым не было. Где ж она? Жива ль? Остается надеяться, добралась до любимого, да обрела заветное счастье. Тогда и Яше было б хорошо, ведь ежели бывшей невесте прелестно, то ему и большего не надо. Но, инда знать ее не хотелось, в прочем, как и всех остальных. Пил больше, чем из рюмок, глотки не считал. Скоро, вероятно, половина от бутыля. Никто не мог остановить, пил как не в себя. В висках зазвенело, будто потребял боле десяти стопок, не меньше, превращаясь в дичайшего зверя. Звон тот помнил еще из вагона. Опять. Что ж такое, и для чего оно нужно? Закрыл голову руками, но все трещит по швам, продолжал заливать спиртное в ожидании тишины хотя бы внутри себя. Мир кричит, да хоть сознание путь будет мирным. Устал от мыслей своих, бежать некуда. Вечно выглядеть ужасно, думать о мерзком — надоело трижды. Принялся биться головой об стену, не сильно, с целью привести себя в чувства... Все ничего не выходит. Ей б-гу, сколько можно. Закрыл уши, да оно внутри. Послышался характерный щелчок. Видать, Гриша вернулся. Второпях сунул бутылку внутрь, избавился от почти догоревшего бычка. На радостях, Яша выбежал к залу — тишина. Коридор пустует. Показалось, вестимо. Значится, стоит продолжать придаваться порокам. Снова без того больному организму принимать спиртное — больно и неприятно. Очередная ситуация, столь неприличная, о кой не стоит знать ближним, кроме Гриши, разумеется. Нужно что-то с тем делать, пока не поздно, да не хочется ныне. Сам себя конвоем привел в заложники своих чувств, да помыслов. Разместился у стола, где прежде сидел с Казимиром Ивановичем, где читал «Искру», впервые обедал стряпней Марты — нахлынули вновь воспоминания. Как же прекрасно, все-таки, было ничего не знать. Чудное время, да жаль, минувшее. В подобные секунды хочется молиться, но вот о чем — не ясно. Просто душа трепещет, жаждая чего-то неизведанного, покуда может это делать. Тем не менее, все это не могло отвлечь от мыслей, что в квартире Яков не один. Резвиться б с Мартой, но то уже бесследно пропадает, остается в воспоминаниях как печальное поражение. Вспоминая, как мечтал стать сильным мужчиной, так же, как с Фимой проверял избу, решил обойти и квартиру. Не дает та параноидальная мысль покоя, как не крути. Сильно ль волновало то? Сказать нельзя, глупостями, все так же детскими, наполнена была его голова. Животный инстинкт, как назвал бы раньше, заставил пойти в «обход». Даже распутная, местами беспорядочная, жизнь не поменяла тех привычек, заложенных еще в детстве. Как в последний раз, оглядел все, были и мысли о том, что Марта вернулась — пусто. Назойливый тиннитус никак не мог исчезнуть, ровно как и чувство преследования. Все как бесконечный сон, кой все не завершится. Так не хорошо. Был бы кто-нибудь добр завершить эти страдания. Вдругорь вернулся к пустующему столу, на коем только лишь коньяк. Его извиняла только молодость за сие поведение. Множество раз, после кажинного глотка, оборачивался к дверям. Ничего не происходит, да чудится иначе. Все таки собрался с мыслями, проверил замок, прикрыл и вход в комнату. Пьяный, очумевший, одинокий, да скривившийся — что ж еще ожидать? Явиться должны были слезы стыда, но лишь страх присутствовал, заполоняя пространство. Явно не один в стенах своих. Старался отвлечь себя воспоминаниями о времени с горничной, о обещаниях своих, что с ней никогда не расстанется. Утеряно все, от пышных волос, звонкого смеха, до косточках на запястьях. Любовь губительна, а не взаимная, местами смертельна. Можно считать, дальше носа Яков не видел, хотя и мог, да не желал. Скрыть свои навязчивые мысли о присутствии второго лишнего, тем не менее, никак не получалось. Ментальная хвора — огромное ужасное приобретение. Верно, самостоятельно от него не избавиться. Как бы не тешился алкоголем, осознавал, что боле оставаться не желает — скорее бы Гриша пришел. А в целом, не представлял что будет позже — семья, товарищи, рано или поздно нужно начать учиться жить без приятеля. Вероятно, Яша был лишь страницей в жизни парня, покуда для него — огромной главой. Только листать роман сей дальше не желалось, а более того, чудилось скоро кто-то пустит его в камин. Тогда это, стало быть, завершенная биография. Еще раз вздрогнул — шум в коридоре. Как бы не хотелось ему покончить со всем, уж лучше самому руки наложить на себя, нежели это сделает грабитель. Слишком зачастили они в жизни Якова, кажется. Подозревая только худшее, вновь покинул комнату. Никого, звуки с шуршанием исчезли, но боль в висках все нарастала. Стараясь прислушаться, понимал, что и мышам здесь не место, не может быть такого. Происходит полнейшая чушь, думалось ему. С трудом передвигаясь, направился в покои, даже ветер не мог заставить форточку скрипеть — закрыто. Бросить стоило свои подозрения, да спать лечь не мог, мнилось, смерть настигнет как Казимира Ивановича, если сделает то. Это сумасшедший дом какой-то. Очередной глоток, в кой вкладывал надежды на счастливое завершение дня, после, ждал Гришу. Только ничего, коньяк — не волшебный талисман. Показалось, будто кто-то говорит в комнате напротив, в той самой, с прикрытой дверкой. И, странно, но никак не мог подумать Яша, что это лишь звучит в ушах. Прежде, как мы помним, подозревал себя в неадекватности, но тогда — точно нет. Все наяву, не во сне. Возможно, мог и сам во всем постепенно разобраться, но секунды, опять, будто выпадали из реальности, а страх внезапного нападения напрягал все сильнее. Укутавшись в одеяло, тяжело задышал. Жизнь стала походить на страшный сон, наверное, состояние такое можно назвать белой горячкой. Подошел бы хоть кто, да обнял — пусто, одиноко. И хотя день за окном, кругом темно. Обхватив голову, старался разобрать бормотание, но все четно, не ясно чего ждать. Совершенно не справляется Яков с жизнью, вовсе не стойкий для своего тяжкого времени. Находясь на взводе, никак не мог выдержать мистических голосов, а они, буквально приближались ежесекундно, пробирались сквозь щели и попадали далеко в воронку уха. Одна мечта — рухнуть, а проснуться когда появится новое увеселение. Хотелось страшно кричать, просить эти муки исчезнуть. Явно обезумел. Бывает так, когда человек повредился в уме. Сопротивляться нет сил, продолжать — тоже. Как бледен стал — страшно смотреть. Куда ж ушел тот воодушевлённый юноша? Ранее бережно слушал перешёптывания одуванчиков, с нетерпением выжидая взросления, а ныне — взлохмачен, собой напуган. До какой скорости может развиться мозг человека, на сколь страшны могут быть галлюцинации — людям еще неизвестно, и то славно, от части. Не мог боле думать о том, как медленно и скудно покатятся дни, о том, как чудно жил без всех своих мечтаний, без забот — муки, страдания приносимые алкоголем, заполонили все. Голова раскалывается на две части, а Яша даже принять не мог — не верил в то, насколько реалистичны бывают галлюцинации. Представлять, как наконец пытки исчезнут — мыслить невозможно. Бережно укутывала нежность вселенной, стало от чего-то легко, беспредельно просто. Это волшебное чувство разливалось по телу, как б-жественное дарование. Сильнейший испуг начал пропадать, леденели и пропадали боли, терялось понимание сущности. Плавно история самого что ни на есть маленького человека терялась в тысячи таких же неизвестных душ. Она забыта уж сколько лет, но столь трогательной была. А так со всеми — годы идут, все забываются. Словно песенка без слов, проносилась где-то над покоями, холодным, гробовым ветерком. Замиренное создание затихло. Никто не разговаривал, топанью конец, ровно как и остальному. Навсегда исчезли разговоры, оробелые попытки Яши заговорить с Мартой, малозначимые и забавные стычки с Гришей, костюмы и монеты ноне никому не нужны. Отшелестели уж те дни. Напряжение в мышцах истратилось, опустились брови, а очи, так сильно зажмуренные, угасли на века. Чего же сталось — пока было не ясно, но тот полет души его был ярким, неповторимым. Что-то невероятное. То, во что переходил Яша инда не походило на сон, запредельное отсутствие всего. В диковинку, да очень приятно. Погружался на незыблемый, вечный порт, в кой рано или поздно прибывает каждый. Внутренний мир умчался туда, о чем человечество не знает по сей день. Отрывистое дыхание прекратилось, оно боле и не нужно — свет просочился внутрь. Забрала неизбежная вечность. На том и все. Излишне тонко чувствующее сердце остановилось. Зреть со стороны на это не стоило, но тело ему было уже чуждо. Вечно подвешенное состояние наконец оборвалось, настал покой. Сложно сказать, возжелал ли он этой гибели, но то, что мечтал о светлой жизни — верно. Стремление к лучшему это прекрасно, да жаль, не всегда исполнимо. Кончина пришла вполне ожидаемо, но жаль, что так скоропостижно. Где-то там, дождь плакал над мокрыми бульварами, а Гриша страстно рыскал по аптекам, бродил в пролетах улиц, искал что было нужно.