Пион древовидный

Ибо было всего четырнадцать, и можно сказать, что о жизни пока что он не знал ничего. Взрослому Ибо перед ним было от силы двадцать пять, и по его уставшему виду, мешкам под глазами, бремени вины на плечах можно было смело решить, что о жизни он знал если не всё, то многое. Ибо не очень хотелось подробного рассказа, что, когда и почему произошло. Он чувствовал — эта история ему вряд ли понравится. Проще было не заметить, пропустить мимо ушей, списать на больную фантазию: свою или чокнутой нечисти — уже не так важно. Но Ибо никогда не был жестоким. Ибо всегда был любимчиком и умел любить. Пусть пока что по-детски, наивно, за просто так. Но он знал не понаслышке, что такое близкие люди рядом, что такое их нежность и тепло, и, может, слегка и не по возрасту, умел ценить это и беречь. Поэтому вслушивался в каждое слово своего «будущего», пытался запомнить каждую деталь, каждый не доведённый до конца жест. И уже знал, что когда выйдет за пределы этого ночного кошмара (если, конечно, выйдет), то больше никогда не сможет жить так же легко и беззаботно, как это было раньше. — Всё уяснил? — переспросил взрослый Ибо. — Нет, — честно признался подросток. — Но запомнил. Не уверен, что смогу сделать правильные выводы, но… — Этого достаточно, — и выражение лица себя будущего смягчилось. Его озарило внутренним светом облегчения, что ли? Будто тяжелобольному человеку сказали, что, пусть его спасти и не получится, кто-то другой — родной и ценный — продолжит жить и, может быть, даже будет счастлив. Ибо видел такие сцены неоднократно, краем глаза наблюдая за любимыми мамиными сериалами. «Надеюсь», — хотел было сказать Ибо, но в последний момент передумал. Да, человек перед ним был лишь иллюзией. Хорошо продуманным, но всё-таки миражом, и теоретически не стоило беспокоиться о его чувствах, но… Но почему-то хотелось. Внутри загорелось непреодолимое желание оставить его спокойным, уверенным в том, что всё возможное сделано. Что катастрофа предотвращена и жизнь не сложится так, как она сложилась в этой выдуманной реальности. В конце концов, для четырнадцатилетнего Ибо это всего лишь одна из неспокойных ночей, а для Ибо взрослого — целая жизнь со своей, трагической, историей внутри. — Далун, — обратился взрослый Ибо к дракону, — ты ведь тоже это заметил? Пока дракон самодовольно хмыкал (ну надо же, ни одной упущенной возможности полюбоваться собой, его бы с Исюанем познакомить), возмужавший Ибо порылся в кармане и выудил оттуда серебряную цепочку с кулоном стрекозы на ней. — То, что расположение гробов напоминает печать? Разумеется! — ответил Далун. — А значит, выход находится где-то там. Подсобишь? Я собираюсь устроить немного суеты среди этого мертвецкого покоя. — Как пожелаете, — кивнул дракон. — Дайте знак, когда опускать барьер. Взрослый Ибо кинул на Ибо подростка ещё один прощальный взгляд, и в глубине зрачков мелькнул шальной огонь. Стрекоза кулона ожила, замахала своими полупрозрачными крыльями, а после и вовсе превратилась в острый клинок с красивым эфесом и острым лезвием, ложась прямиком в широкую ладонь. Пальцы со сбитыми костяшками решительно обняли его, губы — всего на долю секунды, но — изогнулись в ухмылке и приятный баритон скомандовал: — Сейчас! Ибо ринулся в бой. До сего момента подросток Ибо мог видеть подобные картины разве что в кино. Хоть Ибо и был типичным мальчишкой с типичными мальчишескими увлечениями, его тоже не минул стороной этап пристрастия к уся сериалам, вон под слоем старых обоев до сих пор замуровано несколько постеров с летающими в белоснежных даосских одеждах героями любимых экшен-драм. Но Ибо всегда был реалистом и понимал, что красивая картинка — это результат упорного труда художников и каскадёров, а никакая не магия и «правильная культивация внутренней энергии». Движения же взрослого Ибо походили на настоящее волшебство. На нём не было белоснежных одежд, и на даоса он тоже не смахивал, но как двигался, как отрывался от земли, как управлял мечом! Толпа мертвецов разной степени свежести отлетала от него так же рьяно, как и набрасывалась, меч-стрекоза сверкал в косых солнечных лучах, а капельки багровой крови аккуратно стекали к кончику лезвия, стоило тому опуститься хоть на миг. Четырнадцатилетнему Ибо оставалось лишь поднять челюсть с земли и удерживать её на месте рукой — не то можно было с лёгкостью проглотить несколько иллюзорных мух. Далун же, напротив, выглядел невпечатлённым: — Мой хозяин двигается куда лучше! — фыркнул, и усы колыхнулись от жаркого дыхания, словно клубы пара. — Хватит глазеть, и давай решать уже эту головоломку. Он не сможет надолго отвлечь внимание мегеры. Ещё пару трупов, и она обязательно поймёт, что зря только силы тратила на промывку твоих, то есть его, то есть всё-таки твоих мозгов. — Мне казалось, что отыскать выход — это твоя задача? — намекая на недавний диалог, ответил Ибо. — Меня прислали только помогать. Нечестно взваливать на мои маленькие плечи столько работы! — А говорил, что всё можешь, — не переставал подначивать мальчишка. — Могу, хочу и буду — это разные слова. Мне казалось, что ты уже достаточно взрослый, чтобы почувствовать разницу. Вставай давай и говори, что тебе это всё напоминает, — описывая когтистой лапой полукруг, Далун указал на гробы. — Гробы? — не слишком остроумно выдал Ибо. — Гробы, — глубоко выдохнул дракон. — А ещё? Ибо аккуратно высунул голову из-за одного из последних пристанищ взбесившихся зомби и всмотрелся внимательнее. Все гробы были деревянными и светлыми, но в то же время непохожими друг на друга. На некоторых были вырезаны какие-то непонятные символы, часть из них была с грязными боками, будто выкапывали в спешке, да ещё и в плохую погоду, другие на вид казались настолько старыми, что доски ссохлись и образовали щели. — Очень старые гробы? — с сомнением протянул Ибо. — Я правда не понимаю, чего ты от меня добиваешься. — Наверняка выход где-то близко. Кроме нас с твоим повзрослевшим вариантом, тут больше ничего нет. Только поле и… — …гробы! — Да вижу я, что это такое! Мне интересно, что они значат для тебя! В метафорическом смысле. — Да хоть в практическом. Коробка для хранения трупа всегда остаётся всего лишь коробкой! — Ох уж эта молодёжь, — театрально вздохнул Далун. — Ни уважения к традициям у них не осталось, ни почтения к ним. То, что ты называешь всего лишь коробкой, — последний подарок от живых мёртвым. Очень важный подарок. — Чем дороже — тем драгоценнее был человек при жизни? — Если очень просто, то да. Ибо задумался и бросил ещё один взгляд в сторону своей возмужавшей копии. Если автор иллюзий пытался сыграть на тех, кто для него был особенно дорог, то должен был выбирать могилы для вандализма очень тщательно. Тогда почему здесь столько старых, уже почти истлевших трупов? Да и решительность, с которой меч метался от одного ожившего мертвеца к другому, только укрепляла уверенность в том, что эти люди из давно забытых эпох были Ибо если и важны, то не очень сильно. Вряд ли бы он решился поднять руку на мать или отца, пусть даже и во сне. Точно! Родители! Среди беснующейся толпы он не видел лиц родителей! А ведь они для Ибо одни из важнейших людей. Ниточки пока что до конца не сходились, но лиха беда начало. У них появилась первая подсказка, и лучшего варианта, кроме как следовать за ней, пока что не наблюдалось. — Нужно найти, в каких гробах покоятся родители. Не вижу их среди зомбарей. — Фу, как фамильярно, — фыркнул дракон, но перечить не стал и, подсвечивая маленький защитный купол, больше похожий на прозрачный летний зонт с едва уловимым тиснением пиона на верхушке, двинулся к ближайшему гробу. Нельзя было сказать, что дело спорилось. Двигаться быстро не получалось — нужно было лавировать между летающими телами разной степени разложения и желательно не попадаться себе же под горячую руку. К тому же хотелось бы оставаться вне поля зрения этого мерзкого голоса, который, приметив, что первоначальный план пошёл коту под хвост, наседал с удвоенной силой. Конечно, у Далуна всё ещё был этот его защитный барьер, но испытывать судьбу и слишком полагаться на маленького дракона Ибо пока что не решался. Мама всегда говорила, что спешке и суете нет места рядом с важными делами. Поэтому сейчас, заглядывая в чернеющие дыры пустых гробов и каждый раз внутренне сжимаясь в опаске увидеть родное, но безжизненное лицо, Ибо старался следовать её совету и решать проблемы по мере их поступления. — Мы так до японской Пасхи будем искать, — пожаловался Далун. — Но у японцев нет Пасхи. — Именно! Сколько мы уже осмотрели, десять? Двадцать? А сколько осталось? У тебя нет никакого другого плана, а? Давай, напрягись, мы всё-таки в твоей голове находимся. — Не совсем, — попытался спорить Ибо, но сдался со вздохом. Ему тоже план не нравился, но другого у него не было. — Может, попросим взрослого Ибо? Он наверняка в контексте и быстрее решит задачу. — Но она для тебя! — Далун ткнул его острым когтем в грудь, туда, где под сетью рёбер билось сердце. Пока что билось. Шансов на то, что он переживёт эту ночь и выйдет победителем, с каждой минутой становилось всё меньше. Ибо ухватился ладонями за деревянные края стоящего рядом гроба и согнулся, склонив к ним голову. Он не знал. Правда не знал. Что поделать, если логические задачки ему всегда давались сложно? Куда проще было взять силой, упорством, заучить, запомнить. Он не привык к таким быстрым и ответственным решениям — для четырнадцатилетнего доселе беззаботного мальчишки внезапная взрослость оказалась слишком сложным испытанием. Он юн и полон сил. Он — не до конца распустившийся бутон, внезапно оказавшийся посреди осени. Осень? Ибо вскинул голову, приладил откинутую крышку обратно и бессовестно на неё запрыгнул. — Далун, — позвал он, и маленький дракон с видом крайней брезгливости последовал за ним. — Никакого уважения, — продолжал тот бубнить под нос. — Нужно будет поставить тысячу благовоний в Храме и прочесть тысячу молитв, может, тогда боги простят твою глупость. Но Ибо не обращал внимания на чужое недовольство: — Видишь? — спросил он. — Если ты про своё бесстыдство и глупость, то да, не стоило повторять. — Нет, взгляни внимательнее. Гробы стоят в определённой последовательности. Что она тебе напоминает? Хочешь, могу поднять повыше, — Ибо было потянулся к Далуну, чтобы приподнять его за живот, но тут же получил по рукам. — Пузико не трожь. Это святое. — Хорошо-хорошо, — примирительно поднял Ибо раскрытые ладони. — Так что? — Ну… — Далун отточенным жестом почесал бороду. — На «осень» похоже. — Он ещё немного покрутился на месте, повертел головой — так и этак — и в конечно итоге кивнул: — Всё-таки «осень». — Согласен. А если разложить «осень» на радикалы, то получится: «рисовое поле» и «огонь». А какое ещё значение есть у «огня»? — Гнев! — Далун начинал понимать направление мыслей Ибо. Они заговорщицки переглянулись и одновременно посмотрели туда, где находился центр «гнева». К сожалению, там же находился и центр драки. Взрослый Ибо выглядел уверенным, и его движения, казалось, нисколько не потеряли в точности. Зато его одежда лишилась нескольких лоскутов, а на лбу виднелся чёрный развод. Ибо очень хотелось, чтобы он был из грязи. Далун внезапно сунул в рот два пальца и засвистел, привлекая к себе внимание. — Эй, — обращаясь к взрослому Ибо. — Нам нужно «усмирить гнев». Тот гроб! Красненький такой! Подросток Ибо не был уверен, что Далун сказал достаточно, но, видимо (и это вселяло некую надежду в его душе), взрослый Ибо поднаторел в логических изысканиях, всё же разобрал суть задуманного и лишь коротко кивнул. Он применил какой-то, по местным меркам, суперкрутой приём, оттеснив противников на добрый десяток чжан, и откинул крышку того самого, «красненького». Всё, что произошло дальше, случилось очень быстро. Хотя Ибо и казалось, что он наблюдает всё это будто при замедленной скорости. Взрослый Ибо посмотрел на лежащего внутри, улыбнулся, но грустно как-то, больно. У подростка Ибо при виде этой улыбки у самого неровно застучало под рёбрами, затянуло. Затем меч-стрекоза вновь превратился в кулон, а возмужавшее воплощение Ибо шагнуло внутрь гроба. — Приготовься, — шепнул Далун над ухом, — сейчас случится. И лишь только крышка «красненького» стала на место, перед глазами Ибо закружились кольца вмиг возросшего дракона. Они крутились так быстро, смыкались вокруг него так плотно, что нельзя было ничего толком рассмотреть, но зато Ибо слышал: «свой же» тёплый бархатный смех и разъярённый вопль негодующего женского голоса. После Ибо почувствовал. До этого дня он никогда ничего подобного не ощущал, не мог даже представить, а потому и чётко сформулировать. Но ему враз стало больно, так сильно, что Ибо в какой-то момент даже показалось, что сердце выдирают из груди голыми руками. Или когтистыми лапами — толком и не разберёшь. Но в то же время стало так спокойно и легко. Словно за этой болью последует долгожданное бездействие. И тронутая таким небрежным броском камня водная гладь успокоится, вернётся к началу, и всё на свете встанет на свои места. — Он никому не достался, — послышался шёпот Далуна. — Иллюзия кончилась. Тот, кто должен был жить, — продолжил жизнь. Тот, кто должен был уйти, — нашёл свой путь. Нам здесь больше делать нечего. Идём. А потом Ибо проснулся.

☆☆☆

Было уже глубокое утро, часов десять — непозволительная роскошь для буднего дня. Обычно Ибо просыпался в половине седьмого, чтобы успеть позавтракать, добежать до школы и ещё пару минут поболтать с товарищами перед началом уроков. В последнее время он вставал и того раньше, чаще среди ночи, отправлялся на кухню, зажигал свет на своём пути и долго кутался в плед на диване гостиной, встречая рассвет и разбуженного отца. Тогда они вместе сидели за чашкой горячего какао, а после разбегались по своим делам: Ибо в школу, отец на работу. Сегодня же, видимо, не найдя сына полумёртвым от испуга, родители сжалились и позволили прогулять. Кто бы мог подумать, что сон будет достаточно уважительной причиной, чтобы не явиться на контрольную по математике?! Ибо бегло осмотрелся, зацепив взглядом пустующий графин. Пион куда-то делся, как и маленький дракон. Будто и не было никогда. Лишь тонкий сладковатый запах всё ещё витал в комнате, напоминая о прекрасном цветке, так безжалостно сорванном в храме. Это обстоятельство смутило Ибо (пусть он и должен был привыкнуть к странностям), и он окликнул мать: — Куда подевался пион? Ма-ам? Так и не дождавшись ответа, Ибо вылез из постели и зашаркал в сторону кухни, откуда доносился аромат свежих паровых булочек и неспешный разговор. — Мам? — подал голос, очерчивая своё присутствие. — О! Ибо, доброе утро, — госпожа Цяо отвлеклась от приготовления чая и тепло ему улыбнулась. — А нас вот школьный психолог пришла проведать. Поздоровайся с Ма-лаоши. — Здравствуйте, — покорно склонил голову Ибо. — Здравствуй, Ибо. За их обеденным столом сидела очень красивая девушка: молодая, с распущенными косами до поясницы, округлыми формами. И говорила мягко, ласково даже. Но что-то в этом голосе отдалось Ибо подсознательной угрозой. Он точно никогда раньше с ней не встречался, не слышал даже, что в их школе существовала такая должность. Госпожа Ма улыбалась приветливо, во все свои тридцать два идеально ровных зуба, белизну которых выгодно подчёркивала бордовая помада. Но что-то скребло и свербело под ложечкой. Предупреждало. Вот только Ибо никак не мог уловить, что конкретно и как объяснить матери свои опасения так, чтобы не сойти за сумасшедшего окончательно. — Я пришла поговорить о твоих делах. В последнее время успеваемость упала, прогулы участились. Госпожа Цяо, которая, разумеется, ни за что не хотела вешать на плечи сына ещё и ярлык местного «странненького», тут же вступилась: — Всему есть уважительная причина, — подвигая чашку из лучшего своего сервиза к гостье. — У Ибо были некоторые… проблемы со здоровьем, да. Мы их решаем. А до того момента я хотела бы попросить, чтобы вы не слишком привлекали к нему внимание. Сами знаете, дети бывают очень жестоки в этом возрасте. Ма-лаоши ухмыльнулась. На долю секунды всего, но и этого было достаточно, чтобы Ибо понял: эта женщина не собирается его защищать, и пришла она в их дом не для этого. Пусть конкретную причину Ибо пока что сформулировать не мог, но школьного психолога нужно было отправить восвояси и как можно скорее. У Ибо была хорошая интуиция, и он привык ей доверять. — Это неважно, — твёрдо заявил Ибо. — Всё скоро закончится. Мы благодарим Ма-лаоши за беспокойство. Увидимся в школе. — А ты смекалистый, — голова Ма-лаоши повернулась к нему резко. Движение быстрое, почти неестественное. Ибо был уверен, что люди так не умеют. Нет, люди точно так не умеют. — Мам, подойди ко мне, пожалуйста. — Ибо, что ты?.. — Как жаль, — Ма-лаоши оставалась спокойна и холодна. Она отпила свой чай, будто контролировала ситуацию полностью и ничего не боялась. Ещё бы, подумал Ибо, с чего вдруг ей бояться двух слабых людишек? В том, что психолог сама человеком не являлась, он отчего-то был абсолютно уверен. Если с ним в последнее время и происходили странности, то корни их были явно потусторонним. — Как жаль, — продолжила она, — что мы не встретились раньше. Тогда бы я проглотила тебя одним куском. И тебе не пришлось бы страдать. — Что вы… — начала было госпожа Цяо, но Ма-лаоши схватила лежащий на столе нож, предназначавшийся для булочек, и с силой воткнула его хозяйке в кисть, пробивая довольно толстое дерево столешницы. Госпожа Цяо взвыла от боли, а Ибо безотчётно бросился к матери. Без задней мысли, ведь силы явно были неравны, и вряд ли он смог бы сейчас ей чем-нибудь помочь. Ма-лаоши моментально отреагировала на движение, и выражение её лица из блаженного стало хищным, красивые черты будто поплыли на черепе, напоминая небрежно накинутую маску, и у висков оголились чернеющие — тлеющие, как понял Ибо, — мышцы. Он снова оказался один на один с «сестрёнкой» из ночного кошмара, вот только на сей раз всё было более чем реально, а рядом не было ни защитного купола, ни хоть какого-нибудь дракона. — Правильно, Ибо, иди ко мне. Иди к сестрёнке. Давай сыграем. — Уходи, — взмолилась мать. — Убегай, Ибо. Скорее, — воспротивилась госпожа Цяо, но Ма-лаоши схватила её за горло рукой, перекрывая воздух, и та очень быстро захрипела. Слова растворялись с короткими выдохами не в силах достигнуть адресата. — Отпусти её! Тебе ведь я нужен, правда? Не знаю, почему. Но только я? Так вот, бери, я здесь, — в подтверждение своих слов Ибо раскинул руки в стороны, — только отпусти её. — Всё верно, — глаза Ма-лаоши налились золотом, а зрачки раздробились. Сколько теперь их вмещала одна глазница — шесть? восемь? — сосчитать не представлялось возможным. — Меня интересуешь только ты, но она сама виновата. Зачем она таскала тебя по всем этим шарлатанам? Зачем отвела к этому старому хрычу? Если бы не он, то я бы отобедала тобой ещё сегодня ночью! Послышался треск ткани, и из приталенного платья наружу прорвалась паучья лапа размером с Ибо. Может быть, даже немного больше. Ма-лаоши размахивала ей широкими жестами, передавая всё возмущение от неудавшейся вовремя трапезы, а после приставила острый кончик к горлу Ибо. Ибо судорожно сглотнул. Было страшно. Он ещё ни разу в жизни так не боялся, даже после неудачного съезда с водной горки, когда чуть не утонул и выжил лишь благодаря быстроте маминой реакции. Тогда он думал, что заглянул в глаза самой смерти, но сейчас он смотрел в глаза куда более страшные. Тошнота подкатила к горлу, колени размякли, на лбу выступило несколько капелек пота. Он смотрел в эти бесконечные зрачки и думал, что ещё слишком молод, что не все задачки разгадал и не все пути исследовал. Но паучиха начала вить свой липкий кокон, забирая у него сначала голос, затем слух, после зрение и в конечном итоге воздух. Ибо отсчитывал последние секунды своей жизни под аккомпанемент заходящегося сердца и надеялся лишь на одно: чтобы маме больше не было больно. — Дурачок, — услышал он смеющийся голос, льющийся мягкой патокой и вытягивающий его из этого тёмного и зловонного «ничто», в которое его поместила паучиха. — Если больно — значит, жив. Последнее, что Ибо запомнил перед тем, как отключиться, — нежную улыбку человека, одним солнечным днём, когда он находился на грани отчаяния, подарившего ему пион. Улыбку Чжань-гэ.