Пион древовидный

После Ван Ибо не мог объяснить, чем он думал, когда беззаботно бросался вперёд, чтобы защитить обездвиженного подростка от сверкающей на солнце стали. И думал ли вообще. Наверное, внутри cработал какой-то сложносочинённый механизм из условных и безусловных рефлексов, понятий о добре, зле, предназначении и пути, что он слушал день ото дня, и Ибо наконец имел счастье применить полученные знания на практике. Вот только будет ли это первый и последний раз, когда Ибо сможет задействовать свои способности? Этот факт из вида как-то ускользал. Ибо не вспомнил о нём. Не просчитал последствия. Позже Ибо будет оправдываться тем, что и времени не было, и ситуация была патовой, и нельзя же позволить ребёнку пострадать только потому, что слишком долго сопоставлял все зацепки и делал правильные выводы. А ничего лучше, чем броситься вперёд и использовать своё тело очевидно не по назначению — в качестве прокладки между остриём ножа и почти бездыханно лежащим телом, Ибо не придумал. Ван Ибо было четырнадцать, когда Тьма впервые поглотила его. Ибо было семнадцать, когда Тьма вернулась в его жизнь и показала, сколько мощи скрывалось в её полупрозрачном флёре, какая сила таилась в одних лишь намёках на её присутствие. Ибо знал, что будет больно. Он это ожидал. По крайней мере попытался, в те жалкие мгновения, слишком короткие даже для полноценного удара сердца, он всё же успел понять и принять неизбежное. Прежде он никогда не понимал поговорку, что раны украшают мужчину, но где-то на уровне подкорки, лишь только узнав о пути воина, что стелился под его ногами красной дорожкой в весёлое неизбежное, Ибо понял, что без ран не обойтись. Он не боялся боли, не слыл нытиком и вообще: содранные локти и колени, краткий курс анатомии по рентгеновским снимкам в отделении травматологии, извечные ссадины — из этого всего в том числе Ибо был собран когда-то. И даже немножко сейчас, невзирая на то, что давно научился управлять своими длинными конечностями, да и в целом стал пропорциональнее и ловчее. Не ожидал он, что будет настолько больно. Судя по тому, что Ибо успел запомнить перед тем, как глаза непроизвольно закрылись, Хань Янь должен был попасть куда-то в район лопатки или плеча. Но острая, пульсирующая, всепоглощающая боль, казалось, зарождалась вовсе не на грани холодного оружия, а где-то у Ибо внутри. Клубилась под солнечным сплетением, после чего распускалась кровавым цветком, разрывала внутренности и пускала ростки по всем доступным направлениям: к сердцу, в лёгкие, по петлям кишечника. Её интенсивность обескураживала и сбивала с ног моментально, не дав даже возможности на мысль о сопротивлении. Ван Ибо думал, что умирает. Что ни одному человеку не суждено пережить такие страдания и всё так же остаться человеком. Самое время переосмыслить прожитое, попросить прощения за безрассудство, стать на колени перед Учителем и раскаяться в том, что предал путь, не прожил ранее отмеренное время, не оправдал надежд. Но все эти вещи отходили на второй план, становились маленькими и едва заметными в плотном чёрном тумане наступающей Тьмы. И лишь одна мысль всё ещё светилась маяком, ведущим в родную бухту. Одно дело держало Ибо на плаву и побуждало бороться за каждый новый вдох — прощание с Сяо Чжанем. Нет, он не собирался устраивать трагичную сцену в лучших традициях мыльных опер. Хотел только поблагодарить за годы, подаренные совершенно случайно первому встречному мальчишке. Поблагодарить за дракона и за добрые советы. За тёплые улыбки, ради которых Ибо просыпался каждое утро и раз за разом погружался в рутину тренировок, непонятных определений и занятий, темы которых граничили с безумием. В тисках у боли было легко признаться, каким важным стал человек, божество, построенный в голове образ — неважно, главное, что родной и близкий. Ван Ибо был готов разогнать накатывающие на него чёрные тучи только ради этих нескольких слов. Главное, чтобы Сяо Чжань был готов его выслушать и с присущим божеству достоинством принять его последнюю жертву на смертном одре. Однако у Сяо Чжаня на этот счёт, похоже, было иное мнение. Пока Ибо пытался продраться сквозь удушающий запах тления, затопивший всё естество сладостью, и хоть на фэнь приоткрыть веки, Сяо Чжань испытывал Тьму с другой стороны, не прекращая попыток прорваться сквозь неё своим голосом. — Держись, — далёким, едва различимым шёпотом. — Ибо, — тягучим перезвоном колокольчиков. — Ибо! — смелее и настойчивей. В непроглядности окутывающего Ибо ничто появился несмелый мерцающий огонёк. Зелёный. Сяо Чжаня. Эти ассоциации так крепко въелись в сознание, что у Ибо не могло возникнуть ни одной побочной мысли. Лишь только он зацепил краем взгляда первый намёк на его рассеянное сияние, лишь только убедился, что в этом плотном саване из страданий он пребывал не один, что там, за ограничительной линией, всё ещё стоял человек, который боялся за него, переживал и — главное — ждал, Ибо незнамо откуда нашёл в себе силы сделать первый шаг и направиться к нему. При каждом движении хотелось кричать. Выть и плакать. Абсолютная тишина взорвалась оглушительными стонами и мольбами, принадлежавшими, по-видимому, предыдущим жертвам Тьмы. Ибо бессильно открыл рот, но очень скоро с усилием сомкнул челюсть обратно. Здесь его стенания никому неинтересны. Да и толку тратить на них жалкие оставшиеся крохи сил? Уж лучше бороться до конца, уж лучше оставаться честным со своей совестью, и если проиграть в этой схватке, то с честью. Отдав всего себя. Не жалея. До последней капли. Зелёный огонёк продолжал призывно искриться. С каждым проделанным шагом, с каждым сделанным вдохом и рваным выдохом он становился ближе, сильнее. Голос Сяо Чжаня чётче выделялся на фоне жалобного, злого и пропитанного отчаянием гула из чужих, украденных Тьмой всхлипов. Ибо чувствовал, как цветок внутри становился сильнее, как подпитывался его собственной энергией из золотого ядра, как сам источник духовных сил пульсировал под натиском разрывающей боли. Все его меридианы вмиг воспалились, противясь происходящему, и грозились исполосовать его тело физически, разрезать из глубин его собственного тела. Но Ибо терпел. Сцепил зубы и шёл, ориентируясь на эти манящие интонации: — Ван Ибо, останься со мной, слышишь? Я знаю, ты слышишь, давай же, ну! Ты сильный, ты справишься. Ещё чуть-чуть напрягись! У тебя получится! Ван Ибо привык доверять Сяо Чжаню безрассудно. Да, он собственными глазами видел его способности и, будь он простым смертным, ещё после первой встречи, сбивая ноги, побежал бы обустраивать святилище для этого божества. Но Сяо Чжаню не нужны были ни дары, ни поклонения. Если, конечно, опустить тот факт, что Ибо однажды был подарен ему Духом Тихой Заводи целиком, со всеми потрохами. Но даже не придумай тогда Пинцзин свой коварный план, Ибо согласился бы добровольно отдаться Сяо Чжаню в подчинение, вот только тот, оставаясь верным бескорыстным убеждениям, не переставая, просил лишь об одном: — Ибо, останься со мной. Пожалуйста. Последнее слово прозвучало так проникновенно, так пронзительно, что волна накативших на Ибо эмоций смогла наконец пересилить натиск боли и Тьмы, вырывая его из замкнутого круга мучений. — Ибо! — первым, кого он услышал по возвращении из того странного места, был Исюань. — Мы так испугались! Ван Ибо не стал утруждать себя тем, чтобы ответить. Вместо этого сосредоточился на пальцах, что до приятной боли впивались в плечи. И принадлежали они отнюдь не Исюаню. Ибо, уподобившись слабонервной даме в беде, полулежал на коленях Сяо Чжаня, упираясь затылком ему прямо в грудь. Та не выдерживала натиск заходящегося сердца, и немного сбитые с ритма «тук-тук-тук» накатывали на него жаркими волнами. Он должен был бы испытывать стыд, что вновь заставил о себе волноваться, но вместо этого чувствовал только приятное облегчение, что его гэгэ была не безразлична участь Ибо, что он не мог спокойно смотреть на его страдания, что он бросился на помощь. В который раз. Не сказать, чтобы Ибо испытывал недовольство тем, как всё вышло в итоге. Даже наоборот. Положение получалось интимным, невзирая на лежащих бессознательных детей вокруг и успевшую свернуться кровь на изысканных ладонях. Ибо краем воспалённого сознания выцепил эту деталь и протянул ставшую ватной руку, намереваясь прикоснуться, но тут же был остановлен нежным, но строгим: — Не двигайся. — Это твоё? — прошептал Ибо. Губы получилось разлепить не сразу, и слова выходили корявыми, будто пропущенными через мясорубку. — Дурак, — на коротком выдохе. Сяо Чжань говорил это скорее для себя, чтобы избавиться от напряжения окончательно, но Ибо всё равно услышал и даже набрался наглости приподнять уголки губ в ответ. — Кто тебя просил под нож бросаться? Ибо стоило бы рассказать про выбор и неотвратимость. Про ценность невинной жизни и прочие штуки, зазубренные на уроках Учителя, а после красиво переложенные Хэнсином, но слова ускользали от него. Предложения отказывались формулироваться, и — что, впрочем, нисколько не удивительно, — единственным заземляющим фактором сейчас был Сяо Чжань. Его тяжесть, его тепло, его бурлящие эмоции, кои он, в свою очередь, насильно удерживал в себе до покрасневших кончиков ушей. — Так получилось, — выдал Ибо самое глупое оправдание в своей жизни, но вместе с тем и единственное, что приходило на ум. Сяо Чжань закрыл глаза и медленно выдохнул. Исюань вставил не к месту: — А я уж было думал, что ты неуязвим. Ну, знаешь, как те герои из популярных комиксов. Нож погнётся, или ты выбьешь его из рук одним взглядом. Круто бы смотрелось! Если бы Сяо Чжань мог сейчас окатить его друга ведром холодной воды, Ибо не сомневался, он бы это сделал. Самому Ибо ни за что не хотелось бы испытать подобное на себе, поэтому, пользуясь положением раненого, он попытался неловко извернуться и шикнул от простреливающей боли в руке. Уловка сработала, и Сяо Чжань тут же переключился, спросив тревожно: — Сильно болит? — Сойдёт, — закусывая бескровную губу. — Погоди. Вот, — из бездонного рукава вынырнул жёлтый прямоугольник талисмана. — Когда вернёмся, рану обязательно нужно осмотреть и обработать по-человечески, но на первое время и это сгодится. Ибо почувствовал холодное прикосновение там, где кожу жгло от недавней встречи с ножом, а после тело успокоилось, сердце присмирело, и дышать стало гораздо легче. Если бы не слабость, заполнившая его, будто полый сосуд, Ибо смело мог бы говорить, что в полном порядке. — А с ними что делать? — Исюань кивнул на четыре умиротворённых, словно нечаянно уснувших тела. На Сяо Чжаня уставилось две пары любопытных глаз, вот только интерес Исюаня состоял в будущем шкодливых мальчишек, а Ибо было до зудящих ладоней интересно, каким образом Сяо Чжаню удалось их оглушить. Он бы многое отдал, чтобы воочию наблюдать за пропущенной сценой. Но ничего. Позже он обязательно выпытает у Исюаня всё до мельчайших подробностей. — Помнишь, мы совсем недавно говорили о кривом зеркале испорченной души? Ибо согласно кивнул. Исюань порывался было спросить, но, памятуя о немилости, в которой находился весь день, в последний момент успел прикусить язык и, напустив на себя обиженный вид, сдержался. — В души этих детей каким-то образом попали его осколки. — Но как? Разве Сиванму не уничтожила его после того, как добилась цели? — Сиванму никогда не избавляется от таких сильных вещей без веской причины. — Разве то, что произошло с Юннянем, как раз не такой случай?! — поразился Ибо. Его обуяла злость, причин которой он и сам не мог чётко описать. Возможно, та исходила от несправедливости, которая, по его мнению, лежала в основе всей той истории. Может, досада на неосмотрительность великой богини. Неужели она не обязана была подумать наперёд и предугадать последствия попадания такого мощного артефакта в чужие руки? — Само по себе зеркало не плохое и не хорошее, — пояснил Сяо Чжань, хотя по всему было видно, что он разделяет хотя бы долю внутреннего несогласия Ибо. — Важно то, кто и с какой целью им пользуется. Уничтожать вещь, пропитанную мощной духовной энергией… На это пойдёт не каждый. Да и стоит ли тратить силы на то, чтобы стереть её с лица земли, когда, вполне вероятно, та может ещё послужить? — Хочешь сказать, что это Сиванму стоит за всем этим? Но зачем ей помещать осколки в маленьких детей? Они какие-то особенные? — не унимался Ибо. — Они, бесспорно, необычные. Их души идеально подходят для подселения магического артефакта или порабощения демоном. Полноценная духовная защита ещё не успела до конца сформироваться, а то, что приходит от родителей, похоже на бракованный зонт: никакого укрытия ни от дождя, ни от солнца. Безразличие к их чувствам, постоянное давление, может, даже жестокость по отношению к ним: физическая или психологическая — всё это позволило легко превратить их в марионетки чьих-то дурных намерений. Но это совершенно точно не Сиванму. Будь в этом какой-то коварный умысел, её руками он был бы организован куда элегантнее. — Тогда кто же стоит за всем этим? Сяо Чжань покачал головой. — Не знаю. — Вы имели в виду, что зеркало раньше было цельным? — Исюань впервые за день выдал здравую мысль. Хотя вряд ли сам понимал её ценность. — Точно! — у Ибо в порыве чувств получилось даже присесть. — Кому бы пришло в голову его разбивать? Значит ли это, что злоумышленник хотел таким образом воздействовать на нескольких людей? Но тогда кто первоначальная цель и почему осколки застряли в мальчишках? У Сяо Чжаня ответов на эти вопросы не было. Он отмахнулся, прикрываясь безразличным: — Сейчас это неважно. Давайте извлечём из них то, что осталось, и вернём Хунгуану. Может, у него будет что нам рассказать. Ибо, Юннянь случайно не положил тебе в карман какой-нибудь платок? Ибо понятия не имел, что находилось у него в карманах, не считая вернувшейся цепочки, поэтому с любопытством исследовал дебри чужого костюма и не без удивления обнаружил там кусочек шёлковой ткани с вышитыми золотыми нитями листьями клёна. — Отлично, — Сяо Чжань благодарно принял платок из ладоней Ибо, случайно коснувшись кончиками пальцев запястья. Ибо заалел, но связал это с тем, что благодаря магии Сяо Чжаня к нему постепенно начинала возвращаться жизнь и кровь вспомнила о том, что неплохо бы немного прилить к голове. Сяо Чжань принял медитативное положение и, сообразив руками несколько печатей, начал ритуал. Площадка погрузилась в тишину, разбавленную только шелестом деревьев и далёким птичьим криком. Со стороны могло показаться, что ничего не происходило. По крайней мере, так картину скорее всего видел Исюань. На глазах же Ибо происходила магия: вокруг детей образовался светло-голубой ореол, после их души немного отсоединились от тел, а когда поднялся шквальный ветер, укутывая их ураганным глазом, осколки кривого зеркала начали проявляться. Ибо видел, как острые неровные края рвали полупрозрачные силуэты, какие муки исказили спокойные доселе выражения лиц, с каким сопротивлением очертания рук и ног трепыхались, стремясь оттолкнуть от себя наступающую волю Сяо Чжаня. Но у них не было ни единого шанса сбежать, не подчиниться божеству, от которого в буквальном смысле сейчас зависела их жизнь. Тело и душа теперь связывала лишь тонкая нить, и единственным, кто мог вернуть целостность мальчишкам или же, наоборот, оборвать последнее звено, оставался Сяо Чжань. Ибо не смог удержаться от поражённого выдоха. Сяо Чжань был спокоен, в то время как мир вокруг погрузился в панику: Исюань судорожно вцепился в проржавевшее крепление, тонкие ветви, тронутые лёгкой осенней желтизной, клонило вниз, ломало и изгибало под натиском стихии. Причиной которой — у Ибо не было сомнений — был изящный тонкий силуэт, скрытый под насмешливо воздушными, летящими одеждами. Эта картина была настолько прекрасна, она так завладела вниманием Ибо, что сам процесс разделения жертвы и мучителя остался им почти что не увиденным и не понятым. Он пропустил момент, когда кусочки бронзового зеркала взмыли в воздух, а после опустились на шёлковый платок, не заметил, как взбудораженные, израненные души присмирели и вернулись в свои физические оболочки. Зато он с фотографической точностью мог описать каждую непослушную прядь, что выбилась из причёски Сяо Чжаня, назойливо щекоча щёки, нос, аккуратные губы и острые скулы. В каком напряжении пребывали чёткие линии челюсти. Сколько капелек пота смочило виски, пока Сяо Чжань делился своей духовной энергией в попытке минимизировать причиняемый детям вред. Ибо, определённо, стоило бы сосредоточиться на других вещах. Но сейчас он был слаб, а потому, отмахнувшись от совести, с разбегу ринулся в эту кроличью нору любования, даже не задумываясь, есть ли у неё дно. — Ибо, — голос Сяо Чжаня по окончании ритуала заметно ослаб, но всё ещё оставался ровным и спокойным. — Возьми, пожалуйста, зеркало. Только аккуратно, не прикасайся к самим осколкам. Исключительно через ткань. Ибо понятливо кивнул и поспешил выполнить поручение. Исюань любопытно прохаживался между спящих детей, потирая подбородок: — И что дальше? Они тоже ничего не запомнят, как и Юйэр тогда? — Тебе придётся придумать складную историю, — Сяо Чжань не удержался от хитрой ухмылки, — когда будешь возвращать их домой. Постарайся, чтобы родители не задавали лишних вопросов, а по возможности ещё напомни, что их чада — не вещи. И стоило бы проявлять чуть больше интереса к их склонностям. Даже если это пойдёт в ущерб учёбе. Исюань поражённо ткнул себе пальцем в грудь. — Я? Но… как? Я же не утащу их всех! Чжань-гэ! Исюань хотел было включить внутреннего истеричного ребёнка, а Ибо — выдать товарищу пару тумаков за это визгливое «Чжань-гэ» (это ещё что за фамильярность?!), но спор на корню оборвала Хохай, вовремя подоспевшая к месту событий под руку с Хэнсином. Оба выражали крайнюю степень умиротворения и задавать вопросы, почему они в очередной раз устроили беспорядок, не стали. — Не волнуйся. Мы подсобим, — коротко заключила она. Все мысли Исюаня тут же уплыли в сторону любования её холодной красотой, и Сяо Чжань, удачно пользуясь моментом, подозвал Ибо к себе: — Нужно ещё успеть заглянуть на Юшань. Как твоя рана? Держишься, или сначала обработаем в храме? Ибо отрицательно покачал головой. С одной стороны, ему хотелось поскорее расправиться с этой странной историей, и возвращение в родные пенаты казалось ему подходящим стимулом, чтобы не вести долгих бесед и оправдать ранний побег. С другой, он расценил отклонение от курса как очередную маленькую возможность задержаться с Сяо Чжанем подольше. И первое, и второе оправдание его устраивало, так что он смело уверил, что ничего не болит, а тело уже свежо и бодро. В это Сяо Чжань, конечно же, не поверил, но перечить не стал.

💫

Юннянь ожидаемо сник, услышав о том, с чем Сяо Чжаню с Ибо пришлось столкнуться. Ибо послал ему сочувственный взгляд. Наверняка всё это произошло давным-давно, но может ли время излечить такие глубокие раны? Способен ли разум забыть предательство близких и немотивированную жестокость высших сил? Да и смог ли Юннянь простить сам себе невинную кровь на своих руках? Ибо не собирался заводить с лисом дружбу, но вместе с тем не мог и сдержать сочувствия в его отношении. Наверное, проявлять лишние эмоции не стоило, но Ибо был тем, кем был. Его сердце не окаменело, а душа всё ещё отзывалась на несправедливость без оглядки. Наверное, поэтому он совершил очередную глупость (которую по счёту за один-единственный день?!) — подошёл к Юнняню со своими утешениями, стоило Хунгуану и Сяо Чжаню отлучиться, чтобы поставить на осколки артефакта печать покрепче. — Знаю, тебя волнует, что мы нашли не все осколки. Но мы обязательно отыщем оставшиеся, — получилось как-то наивно и по-детски, но вести светские беседы с влиятельными демонами Ибо как-то забыли научить. Юннянь слабо улыбнулся, выражая одновременно и благодарность за простодушное замечание, и полное убеждение в том, что слова Ибо — чистая выдумка в угоду мимолётному успокоению. — Хотим мы того или нет, но раз уж зеркало появилось в мире людей, рано или поздно оно себя проявит. Не бери в голову. Это уже не твоя забота, добрый мальчик. Ибо от такого обращения смутился и отзеркалил улыбку. Между ними более не осталось неуплаченных долгов, а значит, теперь можно было вести беседу если не на равных, то хотя бы отодвинув в сторону былые недопонимания. — Может быть. Но что-то мне подсказывает, что раз я влип в эту историю, то нескоро смогу от неё избавиться. — Весь в своего учителя, да? — хитро сощурился лис. — Совсем наоборот! — запротестовал Ибо. — Учитель Тяньшу постоянно напоминает, что есть области, недоступные ни моему пониманию, ни моей воле. Так что лучше держаться от них подальше. Но вот я такой. Непослушный. — Я сейчас не о Тяньшу, а о Сяо Чжане. Ибо открыл было рот, чтобы ответить. Хотел прояснить, что Сяо Чжань формально не его учитель, но в последний момент остановился. В какой-то мере он действительно примерил на себя роль наставника Ибо и многое ему показал, от многого защитил. Так можно ли было назвать Сяо Чжаня учителем? Ведь если так, то их отношения заиграли бы в совершенно другом свете. Учитель — это второй родитель, не кровный отец. Но Ибо, несмотря на то, что он с радостью признавал все заслуги Сяо Чжаня и был ему безмерно благодарен, не хотел бы переносить на него этот аспект наставничества. Куда более охотно верилось, что они просто друзья, выпускники одной школы, понимающие и поддерживающие друг друга просто так. Произносить это вслух было опасно, прежде всего для собственной психики. Делиться мыслями с лисом — тем более. Тот не побрезгует перевернуть ситуацию и вывернуть наиболее выгодным для себя образом. Но не зря же о Юнняне ходила дурная слава как о коварном и изворотливом существе. Он быстро переключился со своих болезненных воспоминаний, трактуя заминку Ибо самым извращённым способом из возможных: — А ведь я прав, да? Нет, точно прав! — Юннянь был так доволен своим открытием, что от радости едва ли не запрыгал на месте и захлопал в ладоши. — Не знал, что вы с Сяо Чжанем птицы одного полёта. Или ветки одного дерева? — лис радостно заморгал и даже несколько раз толкнул Ибо плечом. К счастью, попал он в здоровое, и Ибо лишь слегка покачнулся под таким натиском, но не сдался: — Что?! Нет! — такие намёки казались Ибо по меньшей мере грязными и неприличными. Как можно было подумать о Сяо Чжане такое?! — Мы просто идём одной дорогой, — попытался оправдаться, но бурную фантазию Юнняня было уже не остановить. — Конечно, одной! Зачем вам идти разными?! — Я не это имел… Так, ладно, — Ибо выдохнул и попытался успокоиться. — Всё не так, как ты подумал. — А что тут думать? — и ведь искренне не понимал или рожицы строил профессионально. Такой невинности в глубине больших глаз Ибо давно не встречал. — Как по мне, то здесь всё ясно. Судьбу я предсказывать не умею, но ты ведь слышал, что лисье племя — лучшие сваты? А всё потому что в этом мире некоторые законы непреложны: любовь всегда находит свой путь. И нам об этом известно лучше остальных. — Нет между нами никакой любви! — взорвался Ибо. — Вернее, той, на которую ты так похабно намекаешь. Мы просто… — Друзья? Товарищи? Братья? Спутники на пути самосовершенствования? Ибо стиснул зубы, чтобы не опуститься до мордобоя. В целом он был бы не против, даже зная явный дисбаланс сил, но тело мгновенно заныло уже от намёка на эту мысль. — Не твоё дело, — в конечном итоге выдал Ибо, намекая, что разговор на эту тему следовало бы свернуть. Но Юннянь искусно игнорировал такое, когда речь заходила о его удовольствии. А в данный момент он именно что наслаждался блаженной растерянностью на лице Ибо, смешанной со смущением и недоумением. — Я лис-соблазнитель! — воспротивился Юннянь. — Конечно, любовные дела — это моё самое прямое дело. Слушай, — сменил он тон на более доверительный, — я же не пытаюсь тебя пристыдить. Или ещё что. На самом деле я правда считаю, что любовь прекрасное чувство. И Сяо Чжань достоин того, чтобы такой милый наивный мальчик смотрел на него, пуская слюньки. — Ничего я не… — Пускаешь-пускаешь. Прекрати. Нас никто не слышит, а я умею хранить секреты своих друзей. Я, может, и не самый образованный, но пара глаз у меня имеется. И я даже знаю, как пользоваться ими по назначению. Ты очевидно влюблён в Сяо Чжаня, Ибо. И когда я говорю «очевидно», я имею в виду О-Ч-Е-В-И-Д-Н-О. Ибо пришлось прикрыть этот наглый рот своей ладонью. Но лис быстро вырвался и, примирительно подняв руки, продолжил: — Я могу долго доказывать, почему я прав. Но тогда тебе точно придётся провести сезон осеннего цветения здесь, на Юшань. Но вот о чём подумай, Ибо, я ведь лис-соблазнитель. Не смущайся, знаю, что ты давно это понял. Не думаешь, что вместо того, чтобы драться, я бы с большим удовольствием применил свои чары? Вот только есть одна заминочка: кто уже чисто и бескорыстно влюблён — тот мне неподвластен. На ответ у Ибо не оставалось времени — из сокровищницы явились Сяо Чжань с Хунгуаном. Осеннее божество держало пальцами клетку с ожидающей своего часа стрекозой, а взгляд Сяо Чжаня тут же обеспокоенно прошёлся по Ибо. — Нам пора, — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Что? И ты даже не позволишь нам наблюдать, кого выберет Чуньсинь? — Вы уже и сами знаете ответ. Так к чему попусту тратить время. Ибо нужно отдохнуть. Этот день дался ему нелегко. Ибо была нужна его подушка и сеанс с хорошим психологом. Или хотя бы совет Исюаня — вот настолько его выбили из колеи слова Юнняня. Но он без единого возражения засеменил вслед за Сяо Чжанем.