Пион древовидный

Как бы Ибо ни храбрился, но минувшие сутки дались ему тяжело. Как в эмоциональном плане, так и в физическом. Он всегда был восприимчив к чужому горю, пускай порой выражал это коряво и даже неумело. Истории на миллион вроде тех, что случились с Юннянем. Или же бытовые случаи, коими полнилась гнилая обыденность. Все они глубоко проникали в его сердце и не давали о себе забыть ещё некоторое время, отдаваясь глухой болью на каждое биение о грудную клетку. Лишь только сойдя с Юшань, Ибо ощутил нечто вроде тоски за поломанную судьбу лисёнка, сочувствие тому, как жестоко обстоятельства решили напомнить ему о случившемся много лет назад. И хоть Юннянь прощался с ними с широкой улыбкой на лице, по которой очень хотелось съездить кулаком (но это уже другая история), Ибо чувствовал себя неуютно. Будто прошёл мимо человека, нуждающегося в помощи, и стыдливо отвёл взгляд, предпочитая не заметить вместо того, чтобы остановиться и протянуть руку. От Сяо Чжаня приступ меланхолии тоже не скрылся. Перед тем, как открыть врата к родному храму, он остановился, обернулся к Ибо и спросил: — Ты так вздыхаешь, потому что хотел составить компанию Юнняню? До Ибо не сразу дошёл смысл сказанного, а осознав, он в ужасе вытаращил глаза: — Что? Нет, конечно! Ни за что! — для большей убедительности даже руками замахал, но, тут же ощутив приступ тягучей боли, быстро свернул этот жест. Сяо Чжань в ответ окинул его «Совсем дурак?» взглядом. — Мне просто его жаль. Это плохо? — Жаль Юнняня? — уточнил Сяо Чжань и, получив короткий кивок в ответ, продолжил: — Я бы не назвал жалость плохой эмоцией, — вздохнул он. — Она больше говорит о тебе, чем о том, к кому направлена. Если исходит от самого сердца, то чувственный порыв сдержать невозможно. Так что я бы ответил: нет, Ибо. Это не хорошо, но и не плохо. Просто так есть. Просто твоё сердце больше, чем у тех, кто стал виновником его боли. Может случиться, что даже больше, чем у самого Юнняня. — Почему Чжань-гэ так думает? Он считает лиса лицемерным? Никогда прежде они не водили беседы о чужих недостатках: Ибо просто казалось это странным, Сяо Чжань же наверняка считал сплетничество выше своего достоинства. Но сейчас, в этот отдельно взятый момент, все правила будто отодвинулись на задний план, силы на поддержание образа воспитанного человека ушли на борьбу со злом, и теперь они на пару с Ибо совершали тайную шалость. Не сильно выходящую за рамки общепринятых норм, но всё равно действовали зазорно, неправильно. От понимания этого факта уголки губ Ибо невольно поползли вверх. Пакостничать на пару с гэгэ было чем-то новым, а оттого куда более удивительным и будоражащим событием, моментально поднимающим настроение и смывающим все тревоги прочь. Сяо Чжань же всё ещё пытался сохранить хорошую мину при плохой игре. В глубине его тёплых шоколадных глаз сверкнуло недоброе, зрачки принялись блуждать в поисках повода отвлечься, сойти со скользкой дорожки. Но Ибо был беспощаден: — Ты и правда так думаешь! И почему же? Потому что Хунгуан не может ему ни в чём отказать? Считаешь, Юннянь соблазнил бога, чтобы вертеть им, как вздумается? — Что?! Нет! Конечно, нет. Я бы никогда не проявил такого неуважения к повелителю осени и владыке металла. В конце концов мне дороги вещи, что он для меня сделал, и я не собираюсь с ними расставаться из-за парочки небрежно брошенных слов. — Тогда в чём дело? — это любопытство уже было искренним. На пару с засевшим волнением исходило из душевных глубин. Флер лёгкой игры, едва зародившейся между ними с Сяо Чжанем, тут же развеялся, уступив место беспокойству. — Мне чего-то о Юнняне неизвестно? — Не бери в голову, — Сяо Чжань явно не собирался заканчивать такой тяжёлый день обсуждением демона-лиса. — Это дела давно минувших дней. Пока Юннянь к тебе благосклонен — я спокоен. В его натуре с рождения заложено умение дурачить людей, но вместе с тем он чаще всего действует вполне искренне и прямо. — Чжань-гэ! — то ли усталость так подействовала на Ибо, то ли потеря крови отшибла последние мозги, но Ибо принялся канючить, как маленький истеричный ребёнок. Чего раньше, к слову, никогда себе не позволял. — Нельзя же обрывать историю на самом интересном! Сяо Чжань окинул его таким пронзительным взглядом, что невольно захотелось выпрямиться, сложить руки по швам и строевым шагом отправиться в угол. Почти как на уроках математики в младшей школе, когда учительница старой закалки применяла на них свои особые методы воспитания. — Юннянь на тебя плохо влияет. Пойдём. Обсудим это в храме. Не забывай, что неплохо бы и рану обработать. Скоро действие талисмана пройдёт совсем, и боль усилится. Этого хочешь? Ван Ибо, как послушный мальчик, отрицательно замотал головой и засеменил вслед за Сяо Чжанем, открывшим магический портал домой. В парке под горой их встретила знакомая лестница. Ибо невольно вспомнилось, как он взбирался по ней бок о бок с Сяо Чжанем в свой первый день в качестве ученика, и не сдержал ностальгической улыбки. Благодарность к Сяо Чжаню заполнила его легко, будто волна безбрежного океана, лижущего песчаный берег: ласково, нежно, бережно. Ибо невольно бросил взгляд в его сторону, просто так, без каких-либо скрытых намерений. Но, кажется, был просто неспособен удержать в себе количество накопившегося внутри желания любоваться. До истории с лисом они не виделись слишком долго. До истории с лисом висевший между ними камень был слишком острым. Время, кажется, сгладило его. Или же ненадолго отодвинуло в сторону, позволив знакомой лёгкости вернуться в общение. И этой радости невозможно было избежать, равно как и скрыть её. Ибо соскучился. Здесь ему, укрытому от любопытного лунного света тенями раскидистых крон, признаться в этом хотя бы самому себе было просто и легко. Естественно даже. Ибо начинало казаться, что какая-то часть его души знала и признавала Сяо Чжаня, была ему дорога, составляла его суть. И эта самая доля, пользуясь случаем, полностью овладела его сознательным и даже бессознательным, бессовестно наслаждаясь присутствием Сяо Чжаня под боком. Сам Сяо Чжань вёл себя почти как обычно, как в те самые моменты уединения, когда лишь ночная мгла свидетельствовала их длинные разговоры о судьбе, предназначении, тяготах и способах их преодоления. Или просто послушно вписывала ритмы их ровного медитативного дыхания в окружающую действительность. Но даже оно исключительным образом ложилось на ночное полотно. Оно — дыхание — полнилось знанием неодиночества, отведённого на двоих момента. Что и придавало сложившейся картине особое, едва ли не сакральное значение. Ибо преодолевал ступень за ступенью, позволяя безмолвию естественно течь между ними подобно широкой полноводной реке. То, сродни воде, питало цветы глубоко скрытых мыслей и переживаний, позволяло завязаться бутонам на их тонких стеблях и давало возможность в один день распуститься наполненными чудесным ароматом цветами. Всему своё время, верил Ибо. Настанет день, и Сяо Чжань обязательно разбавит молчание «теми самыми» словами. Фразами, осевшими на дно этой реки пусть грязным, но животворящим илом. Берега уйдут под воду, заливные поля накроет наносным слоем из пережитого, пройденного, оставленного позади, но не забытого. И после того, как паводок схлынет, как на небе засияет яркое весеннее солнце, жизнь заиграет новыми красками, и прежде голая почва вновь подарит богатый урожай. — А-Чжань! — иллюзия интимности была разрушена голосом Тяньсюань, ожидающей их у входа. — Я краем уха слышала от Хохай, что вам пришлось столкнуться с кривым зеркалом испорченной души. Как всё прошло? Насколько всё серьёзно? Вы нашли, кто принёс его в мир людей? Сяо Чжань любезно улыбнулся, ответив на все вопросы разом — чуть опустив взгляд и отрицательно помотав головой. — Ах, да, — заметив наконец Ибо, Сюань-цзе наградила его сочувствующим взглядом. — Как ты? Мне говорили, что ты ранен? — С ним всё будет в порядке, — отозвался Сяо Чжань. — Небольшая царапина, не стоит волноваться. Но я всё же попросил бы поделиться некоторыми травами и мазями из твоих припасов. Никто не выбирает целебные ростки лучше. Мы же не можем позволить ученику Тяньшу мучиться от боли, правда? — Да-да, конечно, — Тяньсюань тут же подозвала рукой одного из помощников и передала ему просьбу Сяо Чжаня. — Пускай сразу несут в купальню. Сначала нужно смыть с Ибо сегодняшний день. Его слова тут же были приняты к действию. Сяо Чжань собрался было пройти дальше, но Тяньсюань возобновила причитания: — Кто мог быть настолько коварен? Надеюсь, Хунгуан накажет виновника сполна. Хорошо, что вы не пострадали, А-Чжань. Не подумай, я доверяю твоим словам, но, может, позволишь мне самой осмотреть вас и убедиться? Зеркало — достаточно мощный артефакт, и последствия взаимодействия с ним могут сказаться не сразу. — Хунгуан обязательно разберётся. В конце концов наказания — тоже часть его работы, — Сяо Чжань оставался вежлив и учтив, но склонённый вперёд корпус выдавал внутреннее желание поскорее закончить расспрос. — А мы в полнейшем порядке. Поверь, ты — первая, к кому бы я обратился, почуй неладное. Я не большой мастер в медицине, но здесь даже моих скромных навыков будет вполне достаточно. Мы справимся. Сяо Чжань обворожительно улыбнулся, но проявленное дружелюбие вызвало у Сюань-цзе скорее обратный эффект: она прищурилась и сложила руки на груди: — А-Чжань, я первая, к кому ты всегда должен обращаться, — неизвестно почему, но тон произнесённой фразы больно полоснул Ибо по душе. — А зеркало, да ещё и разбитое… Ты уверен, что история на самом деле закончилась? — Нет, — устало выдохнул Сяо Чжань. — Но сейчас это не наша забота. Хунгуан не меньше заинтересован в том, чтобы обличить нарушителя. А уж кому, но ему в этих вопросах можно доверять. К тому же сейчас есть проблемы поважнее: Ибо всё ещё не получил храмового имени, в то время как сам храм, оценив его способности, постепенно начинает открывать свои двери. Птицы рано или поздно улетают из гнезда. Наша задача сделать всё возможное, чтобы первый полёт не стал последним. Так что я по-дружески попрошу тебя подготовить всё к церемонии. Как только закончу с ранением Ибо — так сразу и приступим. На это Тяньсюань было нечего ответить, поэтому она нехотя склонила голову и отступила, освобождая путь. — Да, кстати, — обернулся спустя пару шагов Сяо Чжань. — Вот. Поставь это на алтарь, пригодится. Перед лицом Тяньсюань замаячила ранее скрытая длинным рукавом Сяо Чжаня клетка со стрекозой. Сюань-цзе, разглядев содержимое, невольно шарахнулась назад, округлила глаза и несколько раз удивлённо открыла и закрыла рот. По всему было видно, как глубоко появление Чуньсинь её обескуражило. Однако Сюань-цзе не была бы собой, не совладай она со своими эмоциями и не забери протянутое сокровище, едва касаясь его кончиками пальцев. — Хорошо, — согласилась в итоге. — Вот и замечательно. Идём, Ибо, ночь не бесконечна. Когда Сяо Чжань приказал Хайсуну подготовить ванну, Ибо думал, что принимать водные процедуры его привычно оставят в одиночестве. Но Сяо Чжань в который раз выбил у него почву из-под ног, когда последовал за ним по узкой тропе, а после, зайдя в наполненную паром комнату, спокойным тоном заявил: — Раздевайся. Это заставило Ибо замешкаться ненадолго, застыть поражённым истуканом и с безмерно глупым видом переспросить: — Я? Здесь? — А ты собрался мыться в одежде? — Сяо Чжань же оставался примером невинности. — В целом я, конечно, не против. Если тебе так нравится. Но для раны будет лучше, если избавиться от грязной ткани на ней. Или тебе помощь нужна? — Нет-нет, — залепетал Ибо. — Я сам. И покраснел хуже варёного рака. Несмотря на то, что Сяо Чжань спрятал свои эмоции за маской отстранённой благодетели — всё же он находился здесь исключительно в роли лекаря и лишь с одной целью, Ибо всё равно было неуютно скидывать на пол слой за слоем, обнажаясь. В целом, подумалось Ибо, а чего стесняться? Чего такого Сяо Чжань может там увидеть? Все мужчины сложены одинаково, так что ничего зазорного в том, чтобы явить его взору своё обнажённое тело, не было. Ситуация могла быть куда хуже, позволь они Тяньсюань принимать в этом участие. Никакие правила приличия не допускали наличия девушки (Ибо хотел было назвать её юной, но вовремя вспомнил об обманчивой внешности местных жителей). А так ничего страшного не случилось. Всё останется в рамках благопристойности, между двумя взрослыми людьми. Тем не менее что-то внутри Ибо радостно отозвалось на расширившиеся зрачки Сяо Чжаня, на его неловкое покашливание, стоило избавиться от последнего предмета гардероба. Да, безусловно, иллюзия смущения вполне могла быть вызвана перенасыщенным влагой воздухом и тусклым светом, исходящим от расставленных по периметру свечей. Но Ибо устал, Ибо вымотался, в конце концов, Ибо по-юношески хотелось просто надеяться — безо всяких на то причин, — что Сяо Чжань увидел изменения насыщенных физическими упражнениями лет. И по достоинству их оценил. У Ибо были глаза. А ещё слабые представления о мужской красоте и одно твёрдое знание об эталоне всего прекрасного в этом мире — кем, бесспорно, являлся не кто иной, как Сяо Чжань. Но он не был ни слеп, ни глуп и прекрасно осознавал произошедшие с ним за последние годы метаморфозы. Во-первых, он вытянулся, стал выше, приосанился. Разлёт плеч стал шире, и угловатые кости обросли проступающими под кожей мышцами, кое-где подрумяненными палящим солнцем. Он, преодолев пубертат, наконец обрёл достойную настоящего мужчины пропорциональность, избавившись от детской мягкости. Во-вторых, время не стояло на месте, и взращённые на любви и заботе крепкие родительские гены давали о себе знать. Маскулинность отца и утончённость матери раскрылись в теле Ибо удивительным букетом. С каждым днём он всё отчётливее видел знакомые с детства черты, и, объединившись, они создавали новое, доселе незнакомое очарование. А уж в красоте матери с отцом Ибо не сомневался никогда. Поэтому где-то там, в самом уголке сознания, который неустанно басил в голове весь вечер, Ибо очень хотелось, чтобы под шоколадной патокой взгляда Сяо Чжаня тоже обнаружилось это знание. Чтобы за ширмой деловитости скрывалось нечто личное — признание становящейся едва ли не очевидной зрелости Ибо. — Залезай, — всего-то и выдал Сяо Чжань. Ибо окунулся в горячие воды бассейна для купания, позволяя Сяо Чжаню пристроиться на бортике сзади. Необходимые лекарства уже стояли на небольшом столике сбоку, но браться за них Сяо Чжань не спешил: сначала смочил сложенное полотенце, после добавил на него немного мыла и аккуратно, но с ощутимым старанием принялся натирать Ибо плечи. Тело отозвалось лёгкой дрожью, усиливая неловкость. Ибо попытался разбавить её разговором, чтобы скрыть то, как безотчётно дёрнулся в ответ на первое касание: — Ты правда оставишь это дело Хунгуану? — У тебя есть идеи получше? — беззлобно спросил Сяо Чжань. Его голос стих, медово лился в уши, ничуть не упрощая ситуацию. Ибо хотел было обернуться, чтобы посмотреть в его глаза. Убедиться лишний раз, что Сяо Чжань не пытался юлить, но тот лёгким движением заставил вернуться в прежнее положение. — Не вертись, — попросил он. — Не то чтобы я не доверял Хунгуану, — Ибо решил вернуться к начатой теме. — Но тебе не кажется странным, что зеркало явилось, лишь только о нём вспомнили? — Нет. О нём никогда не забывали. Ибо, это сильный артефакт сам по себе, а наполненный энергией страданий и боли, он становится в разы опаснее. Неужели ты думаешь, что до сих пор никому не приходило в голову пошатнуть устоявшийся порядок с его помощью? — Да, я почувствовал, — признался Ибо. — Что? — Темноту, заключённую внутри. Было… неприятно. — Страшно? — Сяо Чжань почти что перешёл на шёпот, а у Ибо внутри дрейфовали континенты от хрипловатых ноток в звуках его голоса. — Нет. Наверное. Не знаю, — вздохнул Ибо. — Всё произошло так быстро, что я не успел понять. Точно было больно. Сяо Чжань прошёлся импровизированной мочалкой по изгибу шеи вниз. — Мне жаль. — Это же не вина Чжань-гэ, — попытался приободрить Ибо. — Я должен был удержать тебя, но не успел. — Чжань-гэ не может отвечать за поступки других, прекрати. Истинный мудрец способен принять вещи, на которые не может повлиять. Так Учитель говорил. Вспоминать Тяньшу в такой ситуации было странным решением, но Сяо Чжань всё же немного расслабился. В отличие от Ибо, по спине которого теперь изучающе бродили тонкие пальцы. Он чувствовал их кончики, бережно обрисовывающие края раны, и боялся, что к моменту, когда Сяо Чжань закончит, Ибо хватит удар. — Учитель прав. К сожалению, не все могут достичь мудрости. — Чжань-гэ, — позвал, почувствовал, как ладонь на его спине замерла. — М-м? — Я… — Ибо собрался с духом, чтобы оформить давно тревожащую мысль в слова. — Я, правда, не хочу быть причиной твоих переживаний. Понимаю, что мы давно знакомы, мы встретились, едва я только переступил порог детства, и ты наверняка воспринимаешь меня как ребёнка. Не надо. Не хочу, чтобы было так. Я уже вырос и совсем скоро смогу полностью за себя отвечать, а потому не нужно пытаться меня уберечь. — Ты отказываешься от моей защиты? — удивился Сяо Чжань. — Что? О Небеса! Конечно, нет. Я просто не очень хорошо выражаю мысли. Хотел сказать лишь, что я уже большой. И сильный. — Знаю, — Ибо казалось, что Сяо Чжань обязательно должен рассмеяться, но тот, вопреки, звучал мягко и понимающе. — Я вижу. — Так вот что я хочу сказать. Ты не должен переступать через себя ради меня. Да, — кивнул для верности. — Именно так. Если какие-то вещи, что делаются во имя моей защиты, тебе неприятны. Или… не знаю, навевают на тебя дурные мысли, то они мне не нужны. Я могу за себя постоять и так. Воцарилось молчание. Сяо Чжань сидел за его спиной неподвижной статуей, а Ибо в попытке успокоиться принялся считать собственные сердцебиения. Раз, два, три, пять, пятнадцать, двадцать шесть… Сяо Чжань всё молчал и молчал, и Ибо принялся судорожно искать тему, чтобы перевести разговор. Но как только решился поднять на поверхность случай с недавно найденной несостыковкой в одной из книг Учителя, за которую Ибо схлопотал этой самой книгой между лопаток, Сяо Чжань опустил ладонь ему на затылок и надавил, погружая в воду целиком. Сяо Чжань никого сегодня не собирался топить, а потому очень скоро у Ибо появилась возможность вынырнуть. И, откашлявшись водой и стряхнув с головы брызги, он обиженно уставился на заливающегося смехом Сяо Чжаня. — Хотел голову тебе помыть, — заявил тот. — Может, и от мусора внутри, — он пару раз постучал указательным пальцем по виску, — поможет. Развернись. Ибо, не сказав ни слова, подчинился. Сказанное Юннянем выбрало не лучшее время, чтобы всплыть в голове Ван Ибо. Потому что в данный момент его волосы пропускали сквозь изящные пальцы, слегка массируя голову, и ощущения тепла внизу живота, вызванные ритмичными движениями, были… странными. Тело Ибо, впрочем, как и его разум, раньше никогда так остро не реагировало на чужую близость. А тут, рядом с Сяо Чжанем, будто время замирало, и мир за пределами деревянных перегородок переставал существовать от слова «совсем». Разумно ли было задумываться о любви к человеку, собственными руками купающего тебя в ванной, будто младенца? Определённо, нет. Были ли у Ибо силы сопротивляться самому себе? Тоже нет. Поэтому перед глазами невольно мельтешили все те сцены прошлой близости. Ибо пытался разобрать свои реакции и понять: что из случившегося подпадало под определение «дружба», а что, со слов Юнняня, относилось к «пусканию слюнек». Вслед за ними появилась логическая потребность прийти к какому-нибудь выводу. Определиться, что делать дальше. Очевидно, что, даже если Ибо согласится с тем, что Сяо Чжань его первая любовь, у него не было ни единого шанса на успех. С самого начала. Причин тому было много: начиная с того, что Сяо Чжань божество, а Ван Ибо пусть и талантливый, но всё же человек, заканчивая тем, что у Сяо Чжаня, похоже, уже был кто-то, успевший не только занять всё его сердце, но и унести его с собой, а Ибо всё ещё оставался простым смертным. И он не был уверен, что, даже отдайся он Сяо Чжаню целиком и полностью, этой жертвы было бы достаточно, чтобы восполнить образовавшуюся пустоту. Ах, да, точно, Ибо уже был отдан ему без остатка, а Сяо Чжань по-прежнему разрывает ему сердце при малейшем намёке на прошлое. Так что, Ибо, нет. Никаких шансов. Ни тени надежды. Ни отзвука возможности. Но тело считало иначе. Вернее, тело в принципе мало что принимало во внимание, сосредотачиваясь лишь на настоящем, отдельно взятом моменте. А в нём были нежные прикосновения, была боязнь причинить ненужную боль в порхании пальцев на коже. Было терпение, растянутое тягучей патокой в поглаживаниях, обёрнутых во вполне невинное намерение смыть пыль тяжёлого дня. Были массирующие движения на затылке, зарытые в волосы руки, от размеренных почёсываний которых хотелось урчать, уподобившись большому кошаку. Всё это — как вместе, так и по отдельности — дарило Ибо прежде не изведанное чувство удовольствия. Оно жарко клубилось под пупком, зудело и вибрировало, пуская волны мурашек по коже, от которых становилось преступно хорошо. Он не должен был этого чувствовать, он не должен был позволять себе втайне всем этим наслаждаться. Но Ибо был слаб и юн. И никто прежде — какие бы у него мысли ни были — не прикасался к нему вот так. Ибо не знал, как с этим справиться, не умел избегать сладостного восторга от подобной близости. Единственное, на что всё же нашлась решимость: стыдливо прятать взгляд, пока Сяо Чжань занимался раной, и как можно быстрее завернуться в полотенце в попытке скрыть очевидные реакции тела. Судя по тому, как безоговорочно собран и спокоен оставался Сяо Чжань всё это время, у Ибо всё же получилось утаить от него гормональный всплеск, внезапно обуявший плоть. — Помочь тебе одеться? — невинно поинтересовался Сяо Чжань, указывая на стопку лазурных одежд. — Неудобно, наверное, с раной-то. — Нет! — запротестовал Ибо чересчур уж бурно. — Нет, спасибо, — добавил уже спокойнее. — Я справлюсь. Чжань-гэ и так потратил столько времени, заботясь обо мне. А ведь он покинул храм ещё прошлой ночью и устал ничуть не меньше. — Пустяки, — заверил он, но взгляд отвёл. Тот по случайности упал на горку сваленной одежды, и, присев, Сяо Чжань выудил из неё штаны, из кармана которых тут же со звоном вывалилась ранее украденная лисом цепочка. Сяо Чжань поднял её, переключив всё внимание на кусочек витого металла, задумчиво покрутил между пальцами, а после, без объявления войны, прильнул ближе к Ибо, возвращая пионовую подвеску туда, где ей и стоило бы находиться всё это время, — на лодыжку Ибо. — Вот. Не теряй больше. Ладно, — выпрямляясь, — сам так сам. Одевайся и приходи в главный павильон. На сегодня осталось ещё одно большое дело. И без тебя нам никак не обойтись. Ибо был заинтригован, но вместо того, чтобы пуститься в расспросы, согласился и проводил удаляющуюся фигуру Сяо Чжаня жадным взглядом. — Вот же, — гулко выдохнул он, оставшись в одиночестве. — Кажется, у меня большие проблемы. Оказавшись в главном павильоне, Ибо встретил крайне напряжённого Учителя, по правую руку которого неподвижно застыл Сяо Чжань. Чуть в отдалении устроились и остальные обитатели храма, но выражения их лиц скорее говорили об интересе, нежели об озабоченности. Ибо вежливо поприветствовал каждого из них и остановился в указанном Тяньшу месте. — Ибо, — начал он. — Прошло уже много времени с тех пор, как ты покинул дом. И каждый день, что проводил в стенах храма, ты усердно трудился, став на путь самосовершенствования, познавая его нелёгкие истины. Дао широк. Но также Дао узок. С одной стороны для тебя открывается множество возможностей, с другой — появляются враги, с которыми невозможно разминуться, даже если прятаться по углам всю оставшуюся жизнь. Тяньшу прервался на мгновение и бросил взгляд на Сяо Чжаня. Но тот по-прежнему оставался собранным и спокойным. Будто вся происходящая церемониальность была ему чужда и неинтересна. — Как твой Учитель, я обязан защищать тебя. Но в то же время я понимаю, что моим рукам неподвластна ткань судьбы, и единственное, что я могу сделать, дабы очистить совесть, — передать как можно больше знаний и научить противостоять злу наиболее действенными способами. Один из них — храмовое имя. Оно будет нести в себе мою волю, наше — всех нас — желание оградить тебя от скверны, дабы, когда мир откроется тебе во всей необычайной полноте, ты не оказался в нём потерян, словно рыбацкая шхуна в бушующем океане. И всегда сохранял связь с нами. Помни, Ибо, мы всегда останемся за твоей спиной, готовые прийти на помощь, что бы ни случилось. Ибо мало понимал, что Учитель имел в виду, но тем не менее принял наставление и поблагодарил за него глубоким традиционным поклоном. — Сяо Чжань, твоя очередь. Сяо Чжань подошёл к Ибо, заглянул ему прямо в глаза и, протянув руки, державшие клетку с Чуньсинь, заявил: — Первое имя даётся с родительским благословением. Они ещё незнакомы с ребёнком, но уже возлагают на него надежды и мечтают о его счастливом будущем. Поэтому первое имя наполнено радостью ожидания, но абсолютно ничем не подкреплено. Храмовое имя даёт Учитель, воспитавший тебя. Он тоже полон радости и надежд, но также он хорошо знаком с изъянами и слабостями подопечного, — речь Сяо Чжаня была лишена даже намёка на высокопарность. Тем не менее каждое слово было воспринято Ибо серьёзно и тут же выжжено на сердце. — Воспринимай подаренное тебе имя как пожелание стать лучше, чем ты есть сейчас, и веру в то, что задуманное случится. Не обращай внимания, что те же слова уже были сказаны другому и что душевный порыв уже был ранее с кем-то разделён. Отныне ты и только ты имеешь право называть себя Хэйжи. Это твоё новое имя. Твой титул. Свидетельство твоего положения и нашей воли защитить тебя. Носи его с гордостью, — на этом Сяо Чжань глубоко поклонился, и Ибо тут же сей жест отзеркалил. — А теперь давайте посмотрим, прав ли Хунгуан. Чуньсинь, разбуженная лёгким постукиванием, оторвалась от днища клетки. Сяо Чжань открыл маленькую защёлку, и воздушная охотница вырвалась на свободу. Все с замиранием сердца наблюдали за тем, как стрекоза кружила по комнате, присматривалась к расписным лотосам и журавлям, изучала горы, потом переключилась на наставников Ибо, облетела Тяньшу по кругу, пострекотала крыльями у Сяо Чжаня прямо над ухом и, наконец, остановилась на здоровом плече Ибо, присев и выжидательно сложив крылья. Ибо протянул к ней ладонь. Чуньсинь заинтересованно подошла ближе, а после, убедившись в чём-то окончательно, приняв для себе решение, перелетела на неё, присев на среднем пальце, будто на стебельке полевого цветка. И тут Ибо почувствовал всю мощь, сокрытую в этом грациозном создании. Совсем недавно его оглушила Тьма, теперь же Свет едва не свалил его с ног своим напором. Удержать обернувшуюся мечом Чуньсинь было непросто, больно даже. Ци, заключённая в ней, резким потоком хлынула по меридианам, едва ли не разрывая их. Золотое ядро переполнилось, но энергия всё продолжала и продолжала поступать, совсем не беспокоясь о сохранности Ван Ибо. В какой-то момент Ибо даже показалось, что он не выдержит напора, с каким Чуньсинь проникала в его духовное тело, но потом всё прекратилось так же резко, как и началось. — Она приняла тебя, Хэйжи-гунцзы, — Сяо Чжань по-прежнему прятался за маской отстранённости, но Ибо догадывался, что эта фраза далась ему нелегко. Каким-то образом он остро чувствовал каждую его эмоцию, особенно когда тот так старательно прятал её в сердечных глубинах. Позже, когда Ибо наконец остался в одиночестве своих покоев и, обняв подушку, прокручивал в голове недавние события, то невольно представлял, каким был предыдущий «Хэйжи-гунцзы», какие отношения связывали его с Сяо Чжанем и как изменится теперь их «дружба». А в том, что больше ничего не будет, как прежде, Ибо был уверен на все тысячу процентов. Хотя бы потому, что этот хитрый пакостник, этот неуёмный лис оказался прав: Ибо был влюблён в Сяо Чжаня так очевидно, что от этого становилось даже стыдно и немножечко больно. Но что такое любовь во всём широком понимании этого слова? Что значит любить и быть вместе? Что значит любить без надежды в один день разделить судьбу, быт, завести если не детей, то хотя бы общих питомцев? Множить и дарить любовь — что лежит за этими банальными словами и как познать их настоящую суть? Ибо терялся в догадках, но раз за разом краснел, вспоминая тонкие пальцы Сяо Чжаня, поглаживающие его спину. А когда веки потяжелели под натиском усталости, к Ибо пришёл его первый весенний сон, в котором он ясно видел лицо человека, разделяющего его удовольствие. Он видел родинки — под губой и на подбородке, которые накрывал своими губами. Знал, чьи пальцы обводили контуры пресса, спускались ниже, игриво поглаживали самые чувствительные места, в порыве страсти сжимали ягодицы. И чьим рваным дыханием дышал он сам, раз за разом, толчок за толчком. В том, что этим человеком оказался Сяо Чжань, не было ничего удивительного. Было только немного стыдно на утро, когда Ибо обнаружил испачканное бельё и уделанную семенем подушку. А после слов Хайсуна, пришедшего, как обычно, будить его к утреннему занятию, стало ещё и очень тоскливо: — Просыпайтесь, молодой господин. Учитель говорит, что птицам настало время вылетать из гнезда, а вам — уходить из храма во взрослую жизнь.